Безобразные

Избушка стояла на отшибе, будто её сюда ветром занесло и бросило. Три недели Лев отсчитал зарубками на косяке. Зарубок получился целый частокол.

Майк отложил свой старый, почти разряженный коммуникатор. На экране застыло его же лицо — улыбка во весь рот, идеальная причёска. Он пересматривал свой последний стрим, после которого всё и покатилось под откос.

— Ну что, великий бунтарь? — Лев сидел на скрипучем табурете, чиркая пустой зажигалкой — Опять собой любуешься? Сколько подписчиков потерял?

— Не потерял, а отписались, — не глядя на друга, ответил Майк. — Никто не хочет водиться с «безобразным».

Экран гаджета погас. В комнате стало еще темнее. За окном медленно садилось рыжее солнце, окрашивая сосны в цвет ржавчины.

— Поплачь ещё тут. Твою морду хотя бы ищут, а мою — нет. Значит, мордашка твоя ещё ничего...

План был прост до гениальности: сидеть тише воды, ниже травы и ждать, когда Лев через свои старые каналы выйдет на человека, который мог переправить их через границу.

Лев встал, прошёлся по скрипящим половицам. Он подошёл к своему потёртому рюкзаку и вытащил оттуда нечто, завёрнутое в толстый свитер. Развернул — бутылка виски, золотистая и манящая.

— Ого, откуда? — спросил Майк.

— Топливо для печки переговоров, — Лев поставил бутылку на стол с таким видом, будто это граната. — Не могу больше ждать на сухую.

Он нашёл два относительно чистых стакана, налил. Аромат дуба и солода смешался с запахом пыли и старого дерева.

Первый глоток был обжигающим и сладким. Молчание стало не таким тягучим.

— Знаешь, в чем главная ирония? — Майк крутил стакан в руках. — Я ведь изначально был «за». За чистоту линий, за эстетику. Это же так прекрасно — делать мир красивее. Я просто предлагал не отсекать «безобразных», а... помогать им. Пластические операции на худой конец. Гуманизм, блин, пропагандировал. А они меня — в ту же самую помойную яму к этим уродам...

— Нефиг было лезть к медведю в берлогу с лекцией о вегетарианстве, — назидательно хмыкнул Лев. — Что ты хотел? Наш Красавчик любит, когда все ходят строем и блестят. А твой «гуманизм» для него — пятно на идеальной картине.

— А твой отец? Он ведь в его первом кабинете был! — Майк повысил голос. — И где он сейчас, кстати?

— Не знаю, — тихо и твердо сказал Лев. — И не хочу. Он сделал свой выбор. Я сделал свой.

Он снова налил. На улице совсем стемнело. В щели между ставнями пробивалась тонкая полоска лунного света.

— Ладно, не будем о политике, — Майк отхлебнул. — Давай лучше о прекрасном. Вот скажи, как человек, выросший в семье архитектора... Ты действительно считаешь, что мой нос не дотягивает до эталона?

Лев внимательно посмотрел на друга, на его крупный нос с лёгкой горбинкой, который придавал лицу характер.

— Нос... Нормальный нос. С индивидуальностью. А вот уши... — он сделал многозначительную паузу.

— Что с ушами?! — Майк пощупал уши.

— Шучу, — Лев рассмеялся. — Уши как уши. Оттопырены ровно настолько, насколько нужно.

Они пили ещё час. Разговор становился все более бессвязным и философским. Они вспоминали старые вечеринки, девушек, глупые студенческие истории — кусочки того сломанного мира, который остался за стенами этой избушки.

Лев уже почти клевал носом, когда резкий, вибрирующий звук заставил его вздрогнуть. Коммуникатор, лежавший на столе, светился тусклым синим светом.

Майк замер, его лицо в миг посерьёзнело и посуровело. Хмель выветрился мгновенно.

Лев поднёс трубку к уху.

— Да.

Помолчал, глядя в одну точку перед собой.

— Понял. Через час. У мельницы. Мобильную связь отключить.

Он положил трубку. В комнате повисла тишина.

— Ну что, — Лев поднялся, его движения стали резкими и точными. — Стоило выпить, и вот оно. Надо было начать бутылку три недели назад...

Лев вырубил коммуникатор.

— Ты знаешь где мельница? — спросил Майк у друга.

— Конечно! — Лев уже натягивал тёмную, немаркую куртку и швырнул вторую — Майку. — Двигайся быстрее. Или хочешь, чтобы тебя сдали с потрохами из-за твоей фотогеничной морды?

Майк поймал куртку и стал торопливо застёгивать молнию, которая то и дело расходилась.

— Фотогеничной... Спасибо, польщен. Напомни, как твой папаша называл людей с такими данными? «Временно отставшие от эстетического стандарта»?

— Не напоминай мне про папашу, — проворчал Лев, запихивая в рюкзак остатки еды. — Мой папаша сейчас, скорее всего, в своём особняке пьёт кофе и делает вид, что у него никогда не было сына диссидента. Лучше подумай, ничего ли мы не забыли.

Майк окинул взглядом убогую комнату.

— Вроде всё. Жаль нет оружия. Пригодилось бы, если встретим патруль «Красавчиков». У них, я слышал, инструкция — стрелять на поражение при малейшем подозрении в «безобразии».

— Не нагнетай. У них инструкция — сначала составить протокол о несоответствии внешности, потом провести генетические тесты, и только потом... в общем, у нас есть пара лишних минут, пока они будут возиться мерить штангенциркулем твоё личико.

Он подошёл к косяку и с силой провёл черту под частоколом зарубок.

— Три недели и один день. Понеслась.

Майк схватился за голову.

— Ох... Виски. Не надо было пить. Представляю заголовки: «Два безобразных пьяницы задержаны при попытке сбежать в соседнее королевство».

— В соседнюю страну, — поправил его Лев, наливая в стакан крепкого холодного чая. — Держи, пей. Там сахар. И не ной. Ты же хотел знать, как живут обычные люди? Вот они так и трезвеют — без капельниц и антипохмельных коктейлей.

Майк с гримасой осушил стакан.

— Обычные люди... А мы кто? Безобразные?

— Скажи спасибо что не мёртвые, — мрачно пошутил Лев. Он подошел к окну, раздвинул ставни на миллиметр. — Темно хоть глаз выколи. Если что...

— Я тебя не знаю, мы случайно шли в одном направлении, — закончил Майк.

Лев потушил керосиновую лампу. В избушке стало темно, лишь бледный лунный свет серебрил край стола.

— Пошли.

Он открыл дверь. В проёме показалась холодная, звёздная ночь. Два силуэта выскользнули из избушки и растворились в темноте, как последние капли виски.

*****

Тропинка вилась между сосен. Лев шёл первым, его тёмный силуэт почти сливался с ночью. Майк следовал за ним, спотыкаясь о невидимые корни.

— Эй, проводник, — прошипел Майк, наступая в лужу. — А нельзя было арендовать вертолёт? Или хотя бы электромобиль с бесшумным ходом?

— Я тебе что? Благотворительный фонд? — не оборачиваясь, бросил Лев. — По новым законам, все виды личного транспорта для безобразных граждан должны быть оформлены в специальном департаменте. С твоей анкетой тебе даже велосипед не одобрили бы.

Впереди показался просвет. Тропинка выводила на старую, разбитую бетонку — наследие той, старой эпохи, которую новый режим старательно пытался забыть, но не удосужился отремонтировать.

— Стой, — Лев резко поднял руку.

Они прижались к стволам огромных сосен. Вдалеке, по параллельной дороге, медленно проплыл патрульный электромобиль. Он был белоснежным, с глянцевыми боками и изящными фарами, похожими на стрекозиные глаза. Даже в темноте он выглядел как произведение искусства.

— Видел? — тихо сказал Лев, когда машина скрылась за поворотом. — Новейшая модель. Для патрулей «красавчиков». У них там кондиционер с ароматом альпийских лугов и сиденья с массажем.

— А стволы? — спросил Майк, всё ещё прижимаясь к шершавой коре.

— Замаскированы под элементы дизайна. Чтобы не портить эстетику.

Они перебежали бетонку и снова нырнули в чащу. Через несколько минут сквозь деревья забрезжил тусклый свет, и воздухе повеяло сыростью и прелыми листьями.

— Мельница, — выдохнул Лев.

Она стояла на берегу заросшего пруда. Её колесо давно сгнило и обрушилось, а от крыши остались лишь стропила, сквозь которые виднелось звёздное небо. Это место было таким же «несоответствующим», как и они сами — не вписывающимся в новый блестящий мир.

Они замерли в тени деревьев, в двадцати метрах от перекрёстка. Было без пятнадцати час.

— Ничего не видно, — прошептал Майк, вглядываясь в темноту. — Может, это розыгрыш? Может, твой «надёжный канал» уже в отделении стучит где мы?

— Не смешно, — отрезал Лев.

Тишину нарушил лишь шелест листьев и противный писк комара у самого уха Майка.

— Ненавижу природу, — буркнул он, отмахиваясь. — В студии у нас стояли специальные генераторы, отпугивающие насекомых. И воздух фильтровали...

— И людей, наверное, тоже, — усмехнулся Лев. — Фильтровали до тех пор, пока не остались одни «Красавчики». Вот откуда они взялись! Из ваших рук...

Внезапно с другой стороны мельницы, бесшумно, как призрак, выкатился тёмный внедорожник. Старый, брутальный — полная противоположность патрульной машине. Он остановился и погасил фары.

— А вот и маршрутка до лучшей жизни, — Лев сделал шаг вперёд.

Они вышли из-под прикрытия деревьев и быстрым шагом направились к машине. В слабом свете салонного плафона Майк увидел искажённое гримасой не то злости, не то страха лицо водителя.

— Садитесь. Быстро, — его голос был хриплым и обрывистым.

Они втиснулись на заднее сиденье. Машина рванула с места, даже не включив фары, поглотив их холодной, напряжённой темнотой.

Фары зажглись только когда они уже неслись по тёмной ленте асфальта, отбрасывая в стороны призрачные столбы света.

— Спасибо, что подобрали, — сказал Лев, стараясь говорить нейтрально. — Давно ждёте?

Водитель, коренастый мужчина с налитыми кровью глазами, бросил на него короткий взгляд через зеркало и хрипло процедил:

— Молчать. Сидеть тихо. Булькните, и вас не найдут. Так что лучше не булькайте.

Майк фыркнул.

— Поэтично. А куда, собственно, едем? Мне просто для общего развития. Как бывшему медийщику важна картина мира.

Водитель резко дернул руль, объезжая выбоину. Машина подпрыгнула.

— Ваш мир кончился, как только вас внесли в списки. Вы теперь мусор, который надо вывезти за границу. Моя задача — не рассыпать по дороге.

Лев положил руку на плечо Майка, сигнализируя успокоиться, но сам не выдержал:

— Мусор не болтает. Мусор молчит. А мы пытаемся понять, что происходит.

— Что происходит? — водитель зло рассмеялся. — Происходит то, что я, рискуя своей жопой, везу двух идиотов, которые не могут заткнуться! Ладно хоть платите... уроды...

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и обжигающее. Майк выдержал паузу.

— Уроды? — переспросил он нарочито спокойно. — Интересно. А по каким критериям? У меня коэффициент симметрии лица был всего на 0.03 ниже нормы.

— А у меня может скулы не те? — вклинился Лев, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Или разрез глаз не совпадает с «золотым сечением» нашего обожаемого Лидера?

Водитель с силой нажал на тормоз, и машина резко дёрнулась, заставляя пассажиров съехать к передним сиденьям.

— Слушайте сюда, ушлёпки! — он обернулся к ним, и его лицо было искажено настоящей ненавистью. — Мне плевать на ваши скулы и коэффициенты! Из-за вас, «безобразных», нам, нормальным людям, приходится жить как в осаде. Патрули, проверки, комендантский час! Из-за того, что вы не вписались в их дурацкие рамки, весь город на иголках! Так что сидите тихо, твари недоделанные, и молитесь, что я вас до места довезу!

Он снова рванул с места. В салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в неплотно закрытом стекле.

Больше они не пытались заговорить. Машина неслась по пустынным дорогам, сворачивая то в одну деревню, то в другую, и каждый раз, проезжая мимо одиноких домов с тёмными окнами, Лев и Майк невольно пригибались. Любой свет в окне, любой силуэт за занавеской мог оказаться тем, кто сдаст «двух уродов».

Внезапно водитель резко свернул на грязную обочину и заглушил двигатель.

— Ждите, — бросил он и вышел, хлопнув дверью.

Они сидели в темноте, прислушиваясь к ночным звукам.

— Тоже мне блин, Джеймс Бонд, — передразнил Майк шепотом. — А сам трясётся как заяц.

— Он прав, — так же тихо ответил Лев. — Из-за нас и им несладко. Система сделала своё дело — стравливает всех со всеми. «Красавчики» ненавидят «Безобразных» за то, что из-за них ужесточают правила. А «Безобразные»... просто пытаются выжить.

Дверь снова открылась. Водитель, не глядя на них, сел на место.

— Едем. И готовьтесь. Заберем еще один... груз.

Через несколько минут они остановились на краю какого-то спящего посёлка. Из темноты к машине подошёл молодой парень в простой одежде. Он без лишних слов сел на переднее пассажирское сиденье, кивнул водителю и обернулся к ним с беззаботной улыбкой.

— Всем здрасьте. Не переживайте, ребята, все будет окей.

Внедорожник снова рванул с места, но теперь ехал медленнее, вглядываясь в темноту. Дорога быстро сменилась грунтовкой, а та — разбитой лесной колеёй. Ветки хлестали по стёклам.

— Куда нас вообще повезли? — прошептал Майк, глядя на чёрную стену леса.

— На вывоз мусора, — буркнул водитель, не отрывая глаз от дороги. — Заткнись и жди.

Внезапно в просвете между деревьями мелькнул силуэт. Мотоцикл. Чёрный, без опознавательных знаков. Мотоциклист в тёмном шлеме коротко помахал рукой, развернулся и поехал впереди них, выискивая путь в чаще.

— Ого, эскорт? — удивился Лев.

— Щуп, — поправил парень с переднего сиденья. — Он едет вперёд, смотрит, нет ли засад. Если всё чисто — возвращается. Работа нервная, но кто-то же должен её делать.

Машина, подпрыгивая на кочках, поползла за мотоциклом. В салоне установилось неловкое молчание, которое нарушил новоприбывший пассажир.

— Ну, раз уж мы попутчики, давайте знакомиться. Я, Артём. По профессии — художник-реставратор.

Майк скептически хмыкнул:

— Художник? И что, тебя тоже признали... гм... не соответствующим эстетическому стандарту?

Артём весело улыбнулся:

— Меня осудили за «искажение канонов». Я реставрировал портрет нынешнего Лидера. И... ну... слегка подправил ему нос. Сделал его более... исторически достоверным, скажем так.

Лев фыркнул, не сдерживая улыбки:

— Ты нарисовал правителю кривой нос?

— Не кривой! — возмутился Артём. — Аквилинный! Это признак благородства! Но комиссия по эстетике сочла её «безобразной». Короче, вместе с ней — и меня.

Майк не выдержал и рассмеялся:

— Превосходная команда из блогера-пропагандиста, мажора-диссидента и художника-оскорбителя власти. Настоящий цирк уродов.

— Эй, я не пропагандист! — насупился Майк. — Я пытался систему изнутри поменять! Вёл просветительский блог об истории архитектуры! А потом в одном выпуске допустил критику нового Генерального плана реконструкции столицы. Мол, он уничтожает историю. Меня сперва просто заблокировали. А потом, когда я не унялся, прислали комиссию. Оказалось, что я «нарушаю баланс и вношу диссонанс в публичное пространство».

— А тебя? — Артём с любопытством посмотрел на Льва.

Тот пожал плечами, глядя в тёмное окно:

— Моя вина в том, что я родился в семье высокопоставленного архитектора. Он проектировал «Лучезарные кварталы» для элиты. А я... я имел неосторожность публично заявить, что эти кварталы — бутафория. Что за их блестящими фасадами — пустота. И что настоящая красота не может быть вот такой... стерильной. Меня, конечно, сперва предупредили. Но когда я отказался публично отречься от своих слов и пройти «курс коррекции вкуса»... Ну, вы поняли. Папаша сделал выбор в пользу карьеры, а я — в пользу побега.

— Ничего, — оптимистично заявил Артём. — Зато теперь мы — клуб непризнанных гениев. И всё будет окей. Я чувствую.

В этот момент мотоциклист, уехавший вперёд, вернулся. Он подъехал к окну и резким жестом показал вперёд.

— Что-то не так? — спросил Лев, опуская стекло.

Мотоциклист не стал поднимать забрало. Он лишь провёл пальцем по горлу, а потом указал в сторону, куда они ехали. Потом снова развернулся и умчался в темноту, но на этот раз его скорость была гораздо выше.

Водитель выругался сквозь зубы.

— Кордон. Меняем маршрут. Придётся делать крюк через болото.

Он резко развернул внедорожник. Машина, кренясь, поехала по другой, едва заметной тропинке.

— Видишь? — тихо сказал Майк, глядя на Артёма. — Не всё «окей».

Но художник лишь упрямо улыбался, глядя в лобовое стекло, за которым была только непроглядная, тёмная чаща.

Глухая колея, по которой они ехали, внезапно оборвалась, уступив место хлюпающему, заросшему жухлой осокой пространству. Лес отступил, открыв низкое, свинцовое небо. Воздух стал тяжёлым и влажным.

— Держитесь, ублюдки, — проворчал водитель, вжимаясь в сиденье. — Тут грунт... зыбкий.

Машина медленно поползла по зыбкой топи, шины с чавканьем вгрызались в чёрную жижу. Внезапно передние колеса забуксовали, разбрызгивая комья грязи. Двигатель взвыл и заглох.

В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим хлюпаньем болота за бортом.

— Ну вот, — сдавленно сказал Майк. — Подарок от нашего диктатора.

— Все вылезаем, — рявкнул водитель, распахивая дверь. — Толкать. И тихо. Звук здесь далеко расходится.

Они вылезли в ледяную, пронизывающую грязь. Ноги по щиколотку ушли в чёрную жижу. Лев и Майк уперлись в багажник. Артем, бледный, сделал то же самое.

— Давайте, уроды, — прошипел водитель, садясь за руль. — Или хотите на Север?

Они напряглись. Машина не двигалась с места. Грязь засасывала колеса с мерзким чмоканьем.

— Не хочу на Север... — выдохнул Майк, вкладывая в толчок всю ярость.

— Да... делать там нечего, там война.., — сквозь зубы процедил Лев, упираясь плечом в холодный металл. — Та, о которой все знают, но которую не показывают в новостях. Только сводки о «доблестной армии, очищающей мир от хаоса». Везут туда всех... таких, как мы.

— А назад возвращаются? — с наигранной лёгкостью спросил Артём, но голос его дрогнул.

Водитель с силой дал по газу. Шины взвыли, брызги грязи полетели во все стороны.

— С Севера не возвращаются, — его голос прозвучал из открытого окна ледяным и окончательным. — Никто. Там или пуля, или холод. Или просто пропадают, как в болотах.

От этих слов по спине пробежали мурашки. Машина с отчаянным рывком вырвалась из грязевой ловушки и, подпрыгивая, выкатила на относительно твёрдый участок.

— Садимся, — скомандовал водитель. — До рассвета недалеко.

Они молча втиснулись обратно в салон. Машина снова тронулась, медленно объезжая топи. Светало. Из серого предрассветного тумана начали проступать контуры ещё одной деревни.

*****

Машина резко затормозила у покосившегося забора. Водитель даже не заглушил мотор.

— Вон там, — он ткнул пальцем в сторону низкого бревенчатого дома с тёмными окнами. — Ждите во дворе. Не шумите.

Они вылезли на утоптанную землю. Ночь была по-осеннему холодной, и промокшая у болота одежда тут же окоченела.

— А ты? — спросил Лев, но дверь внедорожника уже захлопнулась.

Окно со скрипом опустилось. Водитель высунул голову, его лицо исказила гримаса отвращения.

— С вами моё задание закончено. Дальше вас по цепочке передадут. Как мешки с картошкой. Только картошку хотя бы есть можно... А вы... — он плюнул на землю прямо перед их ногами. — Удачи на Севере, уроды. Надеюсь там окажетесь, а не за бугром...

Машина рванула с места, оставив их в полной, давящей тишине.

Двор был пуст. Покосившаяся скамейка, сложенные в поленнице дрова и старый колодец. Они молча присели на холодные камни у крыльца. Холод пробирался до костей. Майк дрожал, стараясь сдержать стук зубов. Артём обхватил себя руками, его обычная беззаботность испарилась без следа.

— Интересно, они там специально температуру понижают, когда объявляют комендантский час? — пробормотал Майк, пытаясь пошутить.

— Нифига не смешно, — прошептал Лев, вглядываясь в предрассветную мглу за забором. — Здесь любая тень может оказаться стукачом. За каждого сданного «безобразного» — премия. Месячный паек и бонусы на карту «Лояльного гражданина».

Артём безнадежно махнул рукой.

— А зачем им эти премии? Чтобы ещё больше соответствовать? Сделать корректирующую операцию детям, чтобы те без проблем поступили в элитную школу?

— Чтобы выжить, — жёстко ответил Лев. — Система построена так, что все друг у друга на мушке. Сосед на соседа. Друг на друга. Ты либо становишься частью механизма, либо... — он кивнул в сторону, откуда приехали, — становишься топливом для него. Для войны.

— А что там, на Севере? — спросил Майк, понизив голос до шепота. — Ты же что-то знаешь. Твой отец...

— Мой отец строил не только кварталы, но и первые участки Военного Кордона, — тихо сказал Лев. — Говорил, это инженерное чудо. Ширина — двадцать метров. Глубина — пять. По дну — спирали Бруно, режущие все, что упадет. А над ним — колючая проволока под высоким напряжением. И вышки с прожекторами и тепловизорами.

— И как там на войне? — в голосе Артема прозвучала откровенная паника.

— Не выживают. Умирают. Толпами. Тоннами. Там безобразных не ценят...

Они замолчали. Слова повисли в морозном воздухе, становясь все тяжелее и реальнее. Война на Севере, которая была абстрактным ужасом, вдруг обрела чёткие черты — ледяная смерть в окопах.

Небо на востоке начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона. Холод стал еще злее, пробираясь под одежду, цепляясь за кожу.

Из дома послышался скрип. Дверь медленно отворилась, и в проёме показалась высокая, коренастая фигура, напоминающая либо бывшего солдата, либо беглого зэка. Его глаза, холодные и оценивающие, медленно обвели их взглядом.

— Ну что, замерзли, ублюдки? — его голос прозвучал как скрежет по камню. — Готовы к последнему рывку? Макаром меня зовут...

Он окинул их ледяным взглядом, будто оценивая шансы на выживание.

— Слушайте. Говорю один раз, — его голос был низким и ровным, без эмоций. — Путь до границы — час. Переход через границу — пять минут через реку. Она сейчас мелкая, по лодыжку. Перейдете вброд. Не утонете. Если, конечно, голову включите.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Главные опасности — не люди а дроны и патрули. Последние тихие, с низким гудением. Ночью — с тепловизорами. Увидели в небе огонёк — замираете. Прячетесь под крону, под выступ. Не двигаетесь, пока не уйдёт. Ну и патрули. Ходят по расписанию, но его меняют. У них собаки. Слышите лай — не бежите. Ложитесь. В траве, в канаве. Они идут по маршруту, не ищут, если тревоги нет. Вы — и есть тревога. Не создавайте её.

Он посмотрел на каждого по очереди, будто вбивая инструкцию в мозг.

— Ваша задача — тишина и скорость. Не разговаривать. Не спорить. Не помогать тому, кто споткнулся. Поняли?

Вопрос был риторическим. Он не ждал ответа.

— Вас довезут до точки. Дальше — с проводником. Он знает дорогу. Если он побежал — вы бежите. Если он лёг — вы ложитесь.

Он отвернулся, словно отрезав. Инструктаж занял меньше минуты. Стало еще страшнее. Эта сухая, безэмоциональная констатация фактов была страшнее любой истерики.

*****

Из-за угла дома, пыхтя, как старый пёс, подкатил ржавый «Москвич». За рулём сидел дед. Он молча кивнул им на заднее сиденье.

Машина тронулась, и дед тут же начал ворчать, не глядя на пассажиров:

— Опять везём, везём... Как телят на убой. Все должны блестеть, да? А не блестишь — так на Север, в вечную мерзлоту...

Лев и Майк переглянулись. Артем попытался улыбнуться:

— Ну, хоть не на войну едем...

— А чем тебе здесь не война? — фыркнул дед, сворачивая на главную улицу деревни. — Там свои бои у нас свои. Только об этом по «Красавчик-каналу» не расскажут. Там новости про успехи в селекции роз и новые скульптуры в парке.

Деревня просыпалась. Из труб вился дым. На крыльце одного дома мужчина в заношенной телогрейке пилил дрова. Он на секунду остановился, проводил их долгим, пустым взглядом. Майк невольно отпрянул глубже в сиденье.

— Любой... — прошептал он.

— Любой, — мрачно подтвердил Лев. — За сданного «безобразного» — полгода бесплатного электроснабжения. Для деревни это много.

На краю деревни, у последнего дома, стоял молодой парень в простой рабочей одежде. Он поймал взгляд деда и коротко кивнул. Машина остановилась.

Парень сел на переднее сиденье, повернулся к ним. Лицо у него было спокойным, даже усталым.

— Я Степан. Ваш проводник до реки.

Он окинул их внимательным, оценивающим взглядом.

— Трое? Ладно. — Его взгляд задержался на Майке. — А, так это ты... Блогер. Тот, что про «неэстетичность» Генплана ляпнул. Смелый. Глупый, но смелый.

— Спасибо, — с сарказмом буркнул Майк. — А тебя за что в «безобразные» записали?

Степан усмехнулся одним уголком рта.

— А меня и не записывали. Зато младшего брата забрали в «коррекционный интернат» только за то, что у него шрам на лице после аварии. Говорят, «портит общую картину». — Он резко повернулся к Льву. — А ты, я слышал, сын архитектора. Удивил. Обычно ваши либо за границу с деньгами сваливают, либо под диваном отсиживаются.

— Наш диван сожгли, — сухо ответил Лев. — Пришёл отряд. Сказали, что обивка не соответствует новым стандартам цветовой гармонии.

Степан хмыкнул и посмотрел на Артема.

— Ну а ты, художник, я знаю. Твой нос вошёл в историю.

— Он был аквилинный! — начал было Артем, но Степан резко поднял руку.

— Всем тихо. Едем. Сейчас будем проезжать через мост. Там часто пост стоит. Сидите, как мыши.

«Москвич» выехал из деревни и покатил по грунтовке вдоль леса. Впереди виднелся бетонный мост. И возле него — два патрульных в безупречной форме. Они лениво о чем-то переговаривались, но их глаза, пустые и бдительные, медленно скользили по окрестностям.

Сердце у Майка ушло в пятки. Он видел, как один из патрульных, молодой парень с идеально симметричным лицом, на секунду задержал на них взгляд. Казалось, вот-вот он поднимет руку...

Но «Москвич» проскочил мост, не снижая скорости. Дед за рулём что-то неразборчиво пробурчал себе под нос, и патрульные, не двигаясь с места, проводили их равнодушными взглядами.

— Фух... — выдохнул Артем.

— Не расслабляйся, — безразлично сказал Степан, глядя вперёд. — Эти проплачены. А могут быть и другие... И тогда...

«Москвич» покинул последние признаки цивилизации и погрузился в лабиринт полевых дорог. Они виляли между холмов, ныряли в овраги, петляли так, что терялось всякое чувство направления. Сначала Степан сидел спокойно, его уверенность передавалась остальным. Но с каждым поворотом его спина становилась все прямее, а взгляд — все напряжённее.

Он прильнул к окну, вглядываясь в линию леса на горизонте, словно пытался прочитать на ней невидимые знаки.

— Что-то не так? — тихо спросил Лев, первым заметив перемену.

— Да нет... вроде... — Степан не отрывал взгляда от леса. — Просто... старые приметы. Стволы поваленные... Их в прошлый раз не было. Или были?

Он замолчал, продолжая всматриваться. Его пальцы нервно барабанили по дверце.

— А что, Красавчик, получается, и за лесом следит? — с горькой усмешкой бросил Майк. — Лично диктует, какие деревья могут падать, а какие — портят вид?

Степан коротко рассмеялся.

— Ты шутишь? А ты не видел его Указ о «Ландшафтной эстетике»? По нему все леса по границе должны быть прорежены для создания «гармоничного визуального коридора». А эти... — он мотнул головой в сторону чащи, — все заросли. Значит, лесники схалтурили. Или их уже на Север отправили.

Артем сглотнул.

— То есть... даже природа должна ему соответствовать?

— Всё должно ему соответствовать, — глухо проговорил дед за рулём, не поворачиваясь. — Цвет неба его раздражает в дождь. Говорит, «грязно-серый, наводит на уныние». Вот и пытаются его... «подсинить», распыляя что-то. Птиц, которые слишком громко поют, отлавливают. Он летом объявил, что стрекозы «неэлегантны» в полете. Теперь с ними тоже что-то сделают...

Он замолк, резко дёрнув руль, чтобы объехать очередную яму. В салоне повисло тягостное молчание. Абсурдные законы, о которых они слышали лишь отрывками, здесь, в глуши, обретали зловещую осязаемость.

Внезапно Степан выругался себе под нос.

— Вроде... тут. Останавливай.

Дед резко затормозил. Они стояли на краю ничем не примечательного поля, упиравшегося в такую же ничем не примечательную стену леса.

Степан вышел из машины, огляделся с явной неуверенностью. Он посмотрел на солнце, на тени, снова на лес.

— Да, — сказал он, больше себе, чем им. — Тут. Выходите. Быстро.

Они высыпали на холодную, утоптанную землю. Воздух был неподвижным и зябким.

— А где же река? — спросил Артем, вглядываясь в чащу. — И брод?

— Река за лесом, — отрезал Степан, его голос снова стал жёстким, но в глазах читалась тревога. — Бежим до опушки, потом по кромке. Тихо и быстро. И запомните — отныне вы не люди. Вы тени. Тени не разговаривают и не задают вопросов. Поняли?

Он, не дожидаясь ответа, рванул к лесу низким, стелющимся бегом. Они последовали за ним, оставив позади старый «Москвич» и последний призрак безопасности. Лес встретил их могильной тишиной.

Они бежали, пока в боку не начало колоть, а легкие не стали гореть огнем. Степан первым остановился, прислонившись к толстому стволу сосны, и поднял руку, сигнализируя — хватит.

Они рухнули на влажную, покрытую хвоей землю, пытаясь отдышаться. Тишина леса была оглушительной. Только сейчас они осознали, как сильно дрожат их руки — не столько от бега, сколько от выброса адреналина.

Артем сидел, обхватив колени, его плечи мелко тряслись. Он пытался улыбаться, но получалась жалкая гримаса.

— Ничего, ничего... всё окей... — бормотал он себе под нос, как мантру.

— Перестань, — резко сказал Майк. — Твоё «всё окей» уже начинает действовать на нервы. Лучше скажи, ради чего ты вообще здесь? Ты же не политик. Нарисовал бы портрет поточнее и жил бы припеваючи.

Артем поднял на него глаза. Впервые в его взгляде не было ни капли легкомыслия.

— Я и жил припеваючи. До того самого портрета. Знаете, каково это — годами изучать старых мастеров, реставрировать шедевры, а потом тебе приносят фотографию... этого... — он с силой выдохнул, — и говорят: «Сделайте его похожим на Давида. Но чтобы улыбка была, как у Джоконды. И брови, как у Юлия Цезаря». Это же не портрет, это Франкенштейн какой-то!

Он сгорбился.

— А когда я попытался внести хоть тень исторической достоверности... Мне сказали: «Истина — это то, что видит Лидер. А он видит себя совершенством». Мой учитель в Академии после этого случая исчез. Просто не вышел на работу. А я... я понял, что следующая кисть для «корректировки» будет работать уже по моему лицу.

Лев молча кивнул, понимающе. Он вытащил из кармана флягу с остатками виски, отпил и протянул Степану. Тот после короткой паузы взял, сделал глоток и скривился.

— Слабовато. У нас в деревне самогон крепче.

— Расскажи про брата, — мягко попросил Лев. — Но если не хочешь — не надо.

Степан смотрел куда-то вглубь леса.

— Что рассказывать? Обычная история. Авария. Родителей нет. Остались мы с ним вдвоём. Ему было пятнадцать. Шрам от осколка стекла на щеке. Небольшой. Но комиссия по распределению признала его «неисправимым с эстетической точки зрения». Прислали предписание — в интернат. — Степан с силой сжал кулак. — Я знал, что это значит. Там не адаптируют. Там ломают и отправляют на Север, в трудовые батальоны. Я его спрятал. Потом попытался переправить. Попались. Его... забрали. Меня — предупредили. Сказали: «Будешь дёргаться — отправим к нему».

Он замолчал. В тишине был слышен только шелест листьев.

— А как... как вообще до такого дошло? — тихо спросил Артем. — Я помню, лет десять назад всё было... иначе.

— По кирпичику, — устало сказал Лев. — Сначала — «Культ Красоты» как национальная идея. Потом — «Добровольные комиссии» по месту работы. Потом они стали обязательными. Потом появились первые списки «временно нерекомендованных». Их просто не пускали на хорошие должности. Все аплодировали — как красиво! Потом их перестали пускать в рестораны. Потом — в общественный транспорт. А когда народ привык, что «безобразные» — это почти не люди, их и в армию стало не жалко. А потом и на Север.

— А война? — прошептал Майк. — Она же настоящая? Или это просто... мясорубка?

— Настоящая, — без колебаний ответил Степан. — Но её ведут не за ресурсы и не за землю. Наш Лидер объявил, что ведёт «Крестовый поход за очищение мира от уродства». По ту сторону границы, по его словам, живут «варвары, не стремящиеся к идеалу». Мы воюем с безобразием. В прямом смысле. И проигрываем, конечно. Но с экранов нам рассказывают о великих победах «Армии Красавчиков».

Он встал, отряхнулся. Его лицо снова стало жёстким и собранным.

— Хватит историй. Передышка окончена. Река близко. Помните — вы тени. И если хоть одна из этих теней сделает ошибку... мы все станем очень реальными трупами. Пошли.

*****

Бежать уже не было сил. Они шли, продираясь сквозь густой подлесок, и разговор, прерванный передышкой, снова пополз, тихий и безнадёжный.

— А ведь сначала это казалось таким... прогрессивным, — горько сказал Майк, отводя ветку. — Помнишь, Лев? Фестивали красоты, субсидии на пластику для малообеспеченных, конкурсы «Идеальные черты». Все хотели быть причастными к чему-то прекрасному.

— Причастность быстро переросла в принуждение, — отозвался Лев. — Мой отец говорил, что первый «Акт о визуальной гармонии» был всего лишь рекомендацией для госучреждений. А через год за «несоответствие стандарту обслуживания» уже закрывали кафе и магазины.

— У нас в деревне было по-другому, — мрачно вступил Степан. — Сначала приехала комиссия, перемерила всем скулы и разрез глаз. Потом объявили, что наша деревня «статистически неблагополучна по эстетическим показателям». Урезали субсидии, закрыли фельдшерский пункт. Мол, «медицина должна окружать себя прекрасным». А потом пошли списки...

Артем, обычно молчаливый, вдруг произнёс:

— А вы не думали, что он, наш Сияющий Лидер... может быть, просто сумасшедший? Не гениальный эстет, а обычный псих с манией? Я видел его ранние портреты, до прихода к власти. Ничего особенного. А сейчас... его лицо на плакатах будто слеплено из кусочков греческих статуй. Неживое.

— Тише! — резко оборвал его Степан. — Такие слова даже в лесу опасны. Деревья иногда... умеют слушать.

Они шли ещё несколько минут в гнетущем молчании. Лес начал редеть. Впереди зазвучал сквозь деревья бледный утренний свет.

— Ну, вот и все, — Степан раздвинул перед собой ветки и замер. — Черт... Черт возьми!

Они вышли из леса. Прямо перед ними простиралось огромное, открытое поле, уходящее к горизонту. И вдалеке, на его краю, виднелся ров и забор с колючей проволокой. Но между ними и забором лежало добрых пятьсот метров абсолютно чистого пространства. А ещё левее, у самой кромки леса, они разглядели кордон — несколько патрульных машин и крошечные, но отчётливые фигурки людей.

Степан отшатнулся в кусты, бледный как полотно. Они все молча поползли за ним, укрываясь в густой поросли.

— Ты... ты сказал, что выйдем прямо к броду, — прошипел Майк, в глазах у него вспыхнула паника.

— Я ошибся, — Степан смотрел в землю, его уверенность испарилась без следа. — Старые метки... их, наверное, снесли. Или я сбился. Это... это провал.

— Провал? — Лев схватил его за плечо. — Ты понимаешь, что это значит? Поле. Открытое поле. Любой дрон нас увидит за километр. А те ребята у кордона? — он кивнул в сторону патруля.

— Они видят не всё поле, — попытался найти надежду Степан. — Если ползти... по канаве...

— Какой канаве? — Артем с отчаянием показал на ровную, как стол, поверхность. — Тут и мышь не спрячется!

— Вариантов нет, — тихо сказал Лев. Его голос был хриплым, но твёрдым. — Возвращаться — значит сдаться. Оставаться — нас найдут. Одно поле. Один рывок.

— Это самоубийство, — прошептал Майк.

— Это единственный, оставшийся у нас, выбор, — посмотрел на него Лев. — Бежим. На авось. Как принято в этой стране.

Они выползли из-под прикрытия кустов, прильнув к земле, как ящерицы. Трава, мокрая от ночной влаги, мгновенно промочила одежду насквозь.

— Ползём, — прошептал Степан, и его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Только ползком. Не вставать.

Они поползли. Сначала казалось, что это невозможно — преодолеть такое расстояние. Каждый сантиметр давался мучительным усилием. Локти и колени впивались в мёрзлую землю, ветер свистел над головой, заставляя их прижиматься к почве ещё сильнее.

Майк, привыкший к студиям и мягким креслам, сдался первым. Его тело сковывала не столько усталость, сколько паника.

— Я не могу... — вырвалось у него, когда они проползли первую сотню метров.

— Молчи и ползи, — сквозь зубы прошипел Лев. Его собственные руки тряслись от напряжения.

Артем полз молча, сжав зубы. Его лицо искажала гримаса боли, но он не издал ни звука.

Внезапно где-то справа, со стороны кордона, послышался отдалённый лай. Они замерли, вжимаясь в землю, стараясь стать частью рельефа. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках. Лай приблизился, потом стал удаляться. Повезло.

Они ползли ещё бесконечно долго. Время потеряло смысл. Существовало только ледяное, мокрое поле и адская работа мышц. Наконец, Степан, ползший первым, замер и поднял руку.

— Ров, — выдохнул он. — Перед нами.

Они доползли до края. Внизу зияла глубокая траншея, заполненная тёмной, почти чёрной водой. От неё исходил густой, неприятный запах стоячей воды.

— Вниз, — скомандовал Степан. — Быстро!

Один за другим они скатились по глинистому откосу, плюхнувшись в ледяную жижу. Вода оказалась по пояс, густой и вязкой. Она обжигала холодом, парализуя мышцы.

— Теперь... на ту сторону, — Степан, уже стоя в воде, указал на противоположный склон. Он был крутым и скользким.

Карабкаться было невыносимо тяжело. Глина размокала, не давая опоры. Пальцы скользили, не находя ухвата. Майк, пытаясь подтянуться, сорвался и снова ушёл под воду, вынырнув, давясь и хрипя.

Лев, собрав последние силы, ухватился за корень, торчащий из стены, и рывком выбрался наверх. Затем, лежа на брюхе, протянул руку Майку, потом Артему. Они вывалились на край рва, мокрые, дрожащие, покрытые грязью.

Перед ними, в полутора метрах, возвышался забор из колючей проволоки в несколько рядов. Степан, тяжело дыша, отстегнул от пояса кусачки. Его пальцы закоченели на холоде, и он с трудом сжимал рукоятки.

— Прикройте меня... — выдавил он.

Лев и Артем встали по флангам, бессмысленно пытаясь заслонить его своими телами. Металл с противным скрежетом поддался. Степан перекусил первую нить, потом вторую, третью. Он работал быстро, но каждое движение давалось с огромным трудом. Наконец, в заборе зияла дыра, достаточная, чтобы пролезть.

Степан отполз в сторону, судорожно сглатывая.

— Всё... — он смотрел куда-то сквозь них, его взгляд был пустым и отрешённым. — Река... там, в пятистах метрах. Бегите прямо. Я... я вернусь. Отвлеку их, если что.

Он не стал смотреть на них, развернулся и, скользя, снова спустился в ров, чтобы исчезнуть навсегда.

Они остались одни. Перед ними — проход. А за ним — обещанная река и свобода. Они перевели дух и рванули вперёд.

*****

Они рванули в просеку, что была за прорванной проволокой, с единственной мыслью — бежать, не оглядываясь. Ноги, затёкшие от холода и напряжения, налились свинцом, но страх гнал их вперёд. Просека быстро закончилась, и они снова нырнули в сплошную, тёмную чащу.

— Пятьсот метров, сказал... — выдохнул Майк, продираясь сквозь бурелом. — Бежим прямо...

Они бежали, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух. Пятьсот метров превратились в километр. Лес не думал заканчиваться. Ни намёка на свет, на открытое пространство, на звук воды.

— Может, промахнулись? — с надеждой в голосе выдохнул Артем, останавливаясь, чтобы прислониться к дереву. Его лицо было серым от усталости.

— Не может быть, — Лев тоже остановился, тяжело дыша. — Он сказал «прямо». Мы бежали прямо.

Они снова побежали. Тело Артема начало сдавать первым. Он споткнулся, упал на колени, поднялся, отряхивая грязь с дрожащих рук.

— Я... я не могу...

— Держись, — сквозь зубы прошипел Лев, хватая его под локоть. — Осталось немного.

Но «немного» растянулось ещё на километр. Два. Три. Лес был бесконечным. Паника, которую они сдерживали, начала вырываться наружу.

— Где она, черт возьми?! — почти закричал Майк, останавливаясь и в отчаянии оглядываясь по сторонам. — Он нас обманул! Он специально нас завел в эту глушь!

— Зачем ему это? — огрызнулся Лев, но в его голосе тоже зазвучали нотки сомнения. — Нет... не может быть...

Внезапно где-то высоко в небе они услышали отдалённый, но знакомый по инструктажу звук — низкое гудение дрона.

Они бросились под раскидистые ели, прижались к стволам, затаив дыхание. Маленький огонёк медленно проплыл в разрыве облаков и скрылся. Но осознание было оглушительным: их ищут. Они не просто заблудились — за ними уже охотятся.

— Нам нужно сориентироваться, — сдавленно сказал Лев, когда дрон ушёл. — Включим коммуникатор. Карту.

— Ты с ума сошёл! — Артем схватил его за руку. — Они же пеленгуют!

— А иначе мы тут сгинем! — Лев резко дёрнулся, выхватывая устройство. — У них уже есть наш след! Нам нужно знать, куда бежать!

Он включил его, погасив звук. Тусклый свет экрана осветил их перекошенные страхом лица. Лев лихорадочно открыл спутниковую карту, увеличил изображение.

Секунда, другая. Тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием.

— Нет... — Лев прошептал это слово с таким леденящим ужасом, что Майку и Артему стало физически плохо. — Нет...

Он повернул экран к ним. На карте был виден лес, поле, ров... и тонкая, извилистая линия реки. Она протекала не впереди. Она была... слева. Они все это время бежали параллельно ей, углубляясь в территорию, кишащую патрулями.

Они не просто заблудились. Они бежали в пасть к волку. Всё было кончено.

Лев вырубил коммуникатор, но было поздно. В тишине, натужной и звенящей, они услышали первый, отдалённый крик. Где-то далеко позади, там, откуда они прибежали.

Ледяная волна прокатилась по спине Майка.

— Они... они идут?

— Бежим! — Лев вскочил, с силой впиваясь пальцами в плечо Артема, который, казалось, впал в ступор. — Назад! К реке! Теперь точно налево!

Они рванули, уже не думая о тишине, о скрытности. Теперь был только животный, слепой страх. Они бежали, спотыкаясь, падая, срывая кору с деревьев, когда хватались за стволы, чтобы не упасть. Лес, который минуту назад был укрытием, превратился в хаотичный лабиринт, где за каждым деревом мерещилась засада.

Звуки погони нарастали с пугающей скоростью. Теперь это были не просто крики, а чёткие, отрывистые команды, которые эхом разносились между сосен. Потом к ним добавился пронзительный лай собаки. Их вынюхали.

— Быстрее! — хрипел Лев, таща за собой Артема, который почти не держался на ногах. Его дыхание стало прерывистым, свистящим.

Майк бежал сзади, и ему казалось, что он слышит уже не просто лай, а отдельные шаги, хруст веток совсем близко. Ему мерещились вспышки фонарей в периферии зрения, хотя он знал, что их ещё не было.

— Я не... не могу... — Артем споткнулся и рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. — Оставьте меня... Бегите...

— Вставай! — Лев рванул его с такой силой, что кости хрустнули. — Вставай, черт тебя дери! Они не возьмут нас живыми!

Они снова побежали, но их рывок был уже жалким подобием бега. Ноги не слушались, в лёгких горел огонь, а в ушах стоял нарастающий гул — смесь лая, криков и собственного бешеного сердца.

И тут лес перед ними начал редеть. Сквозь стволы блеснула полоска чего-то тёмного и блестящего. Ветер донёс долгожданный запах воды.

— Река! — закричал Майк, и в его голосе была не надежда, а истерика.

Но триумф длился долю секунды. Прямо за ними, в двадцати метрах, кусты раздвинулись, и мелькнули силуэты в камуфляже и ощетинившиеся морды овчарок.

— Стоять! На землю!

Выстрел, предупредительный, просвистел над самой головой Льва, срывая с ветки клочок хвои.

Они не остановились. Они сделали последний, отчаянный бросок к тёмной, холодной воде, которая была теперь их единственным шансом.

Они втроём рухнули в воду, и ледяной шок парализовал их на секунду. Вода оказалась не по лодыжку, как обещал Макар, а глубокой и стремительной. Течение сразу же подхватило их, как щепки, потащив вниз по течению.

— Плыви! — закричал Лев, захлёбываясь и борясь с мощным потоком. — На тот берег!

Выстрелы слились в частую, беспощадную трескотню. Пули с противным визгом врезались в воду вокруг, вздымая фонтаны брызг.

Майк плыл, не чувствуя рук и ног, движимый одним инстинктом. Он видел, как Лев, мощно работая руками, уходит вперёд. И видел Артема.

Тот отставал. Его лицо, искажённое ужасом, мелькало в тёмной воде. Он что-то кричал, но слова тонули в грохоте выстрелов и рёве реки. Вдруг он исчез под водой и вынырнул, судорожно ухватившись за плывущее по течению бревно.

— Держись! — прохрипел Майк, пытаясь развернуться, но течение было сильнее.

Артем, цепляясь за скользкое дерево, пытался подтянуться. Его глаза, огромные и полные мольбы, встретились с взглядом Майка. Он крикнул что-то, одно единственное слово, которое долетело сквозь шум:

— Помоги!

В этот момент пуля, или серия пуль, ударила по бревну. Щепки полетели во все стороны. Лицо Артема исказила гримаса не то боли, не то удивления. Его пальцы разжались. Течение подхватило его, перевернуло, и он ушёл под воду, только тёмное пятно на мгновение мелькнуло на поверхности, прежде чем его поглотила стремительная река.

— Артем! — закричал Лев, уже почти достигший противоположного берега.

Но было поздно. Река, холодная и равнодушная, уже унесла его. Ни крика, ни всплеска. Только бесконечный, яростный рёв воды.

Майк и Лев, обессиленные, вывалились на илистый берег. Они не бежали сразу, а лежали, зарывшись лицами в холодную грязь, давясь ледяной водой и рыдая. Рыдали от ужаса, от потери, от бессильной ярости.

Потом Лев поднялся. Его лицо было серым, глаза пустыми. Он молча потянул Майка за рукав.

— Бежим.

Они поползли, потом, спотыкаясь, побежали, углубляясь в чужой, неизвестный лес. Они бежали, пока не рухнули за огромным поваленным деревом, скрывшись от всего мира.

И тогда, в безопасности и тишине чужого леса, их накрыло окончательно. Майк сжал голову руками, его тело сотрясали беззвучные, судорожные рыдания.

— Он говорил... он всё время говорил «всё будет окей»... — всхлипывал он, давясь словами. — Этот идиот... этот дурак...

Лев сидел, обхватив колени, и смотрел в темноту. Его голос прозвучал тихо, но с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг застыл.

— Проклятая... проклятая страна. Проклят этот ублюдок на троне... и все, кто ему аплодирует. Они... они заставили нас оставить его там. Они убили его. За что? За нос? За уши?

Он ударил кулаком по мокрой земле, снова и снова.

— Никогда... Слышишь, Майк? Никогда мы не вернёмся. Никогда.

Они сидели под чужими соснами, два дрожащих, промокших, разбитых человека. Свобода, ради которой они заплатили такую цену, оказалась горькой и холодной, как вода в той реке, что унесла их друга. И позади, на том берегу, навсегда остался не только Артем, но и часть их самих.

Эпилог

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь хвою, упал прямо на лицо Льва. Он не чувствовал его тепла — только ледяную пустоту внутри. Они пролежали в оцепенении несколько часов, пока их не обнаружил патруль.

Солдаты были в другой, чужой форме, с безразличными лицами. Они окружили двух дрожащих, грязных людей и жестом приказали подняться.

Лев и Майк покорно встали, не в силах оказать сопротивление. Их отвели на опушку, где стоял бронетранспортёр с незнакомыми опознавательными знаками.

Один из солдат, молодой парень с шершавым от ветра лицом, ткнул автоматом в их сторону и сказал своему напарнику, человеку постарше с нашивкой сержанта:

— Опять беженцы. С той стороны. Выглядят, как последние бомжи.

Сержант лениво окинул их взглядом, в котором не было ни ненависти, ни сострадания — лишь скучающее превосходство.

— Ну да. Очередные «безобразные», которых их Красавчик выкурил с родной земли. Бегут от своего перфекциониста...

Молодой солдат фыркнул:

— Идиоты...

— Они тоже люди, — резко оборвал его сержант. — Отправляй их на стандартную процедуру для первичной обработки. Пусть проведут тест на интеллектуальную пригодность.

— А если не сдадут? — поинтересовался молодой.

Сержант пожал плечами, доставая сигарету.

— Рудники на востоке вечно рабочих требуют. Силы хоть какие-то есть — сгодятся. Месяца на три-четыре. Пока не скончаются. — Он чиркнул зажигалкой и сделал первую затяжку.

Льва и Майка грубо подтолкнули к бронетранспортёру. Они не сопротивлялись. Они даже не понимали языка, на котором говорили солдаты. Они с трудом влезли в тёмный, пропахший бензином салон. Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая последние лучи солнца.