Безсон. Кровавые тропы

Ночь выдалась скверная. Дождь лил уже третий час - не тот, летний, тёплый, а осенний, злой, который пробирает до костей. Вода текла за воротник, набивалась в сапоги, делала плащ тяжелее вдвое. Безсон шёл, низко опустив голову, пряча лицо от ледяных струй.

Ноги увязали в раскисшей грязи. Каждый шаг давался с трудом - сапоги чавкали, высасывали силы. Он не помнил, сколько уже прошёл. Может, версту. Может, все десять. В темноте расстояния теряли смысл, оставалась только дорога. Бесконечная, грязная, пустая.

Желудок давно уже не урчал. Он просто затих, сжался в комок, напоминая о себе тупой, ноющей болью под рёбрами. Два дня. Два дня без еды. А то, что было - запас сухарей и вяленого мяса - испортилось вчера. Тот мутант, с которым он столкнулся у старого моста, распорол не только бок Безсону (царапина, пустяк), но и продырявил сумку с припасами. Туда попала вода из болота. Теперь от еды осталась лишь кислая вонь.

— Ну и денёк, — прохрипел Безсон в пустоту.

Ответом был только ветер.

Он уже начал думать, что придётся ночевать прямо под открытым небом - поджаться под корнями старой ели или забиться в придорожную канаву, как вдруг заметил. Вдали, там, где чернота неба сливалась с чернотой леса, мерцал слабый, дрожащий огонёк. Безсон остановился. Прищурился. Дождь застилал глаза, но свет не исчезал — он теплился, словно живой, переливаясь жёлтым и оранжевым. А потом он увидел дым. Тонкую, почти прозрачную нить, которую ветер рвал в клочья, но не мог разорвать до конца.

Безсон выдохнул - медленно, шумно, позволяя себе крошечную, почти незаметную надежду.

— Только бы люди, сказал он. Только бы не они.

Он поправил сумку на плече, проверил — на месте ли нож, и зашагал к огню. Дождь, казалось, усилился, словно хотел помешать. Но Безсон не обращал внимания. Он видел свет. И в этом свете был шанс на сухую ночь.

— И на миску горячего.

Он пошёл дальше, медленно переставляя ноги в чавкающих сапогах. Дождь всё ещё моросил — мелкий, противный, липкий. Он уже не замечал его. Как не замечал голода. Как не замечал тяжести промокшего плаща.

Нужно было узнать про заказы.

Безсон остановился у первой избы, где за ставнями теплился слабый свет. Постучал. Три раза. Коротко.

Никто не открыл.

Он пошёл к следующей. Здесь дверь была приоткрыта — щель в палец,тёмная, молчаливая.

— Есть кто? — спросил он в темноту.

Тишина. Только дождь шелестит по соломе.

— Я не из кровавых, — сказал Безсон. — Я по делу.

За дверью кто-то кашлянул — глухо, надсадно, по-стариковски. Потом скрипнула лавка, шаркнули лапти. В щели показался глаз — мутный, белесый, окружённый морщинами.

— Чего надо? — спросил голос.

— Работа нужна, — сказал Безсон. — Мутанта убить. Или кого. Заказ есть?

Глаз исчез. Дверь не открылась.

— Нету тут заказов, — ответил голос из-за двери. — Уходи.

— Я заплачу недорого, — сказал Безсон. — Могу за еду.

— Сказано — нету, — голос стал твёрже. — Иди своей дорогой.

Безсон помолчал. Постоял. Потом отошёл.

Третья изба. Четвёртая.

Ему не открывали. Или открывали, но только чтобы сказать: «Уходи», «Не надо нам таких», «Бог подаст, а ты иди».

Где-то в середине деревни он наткнулся на мужика — того самого, кряжистого, который колол дрова. Топор в его руках ходил тяжело, с надрывом. Мужик увидел Безсона, перехватил топор поудобнее, но не испугался — смотрел настороженно, но без паники.

— Ты кто? — спросил мужик.

— Ищу работу, — сказал Безсон. — Мутантов убиваю. Есть что?

Мужик помолчал. Опустил топор. Оглянулся на избу — ставни закрыты, за ними — тишина.

— Было одно дело, — сказал он негромко. — Да только... — он запнулся.

— Ты уверен, что справишься? Там такое... не для человека.

— Я не человек, — сказал Безсон.

Мужик посмотрел на него долгим взглядом. На плащ. На пятна. На отсутствующий мизинец.

— Пойдём, — сказал он наконец. — К старосте пойдём. Он скажет. Если захочет говорить.

Безсон кивнул. Поправил сумку. И пошёл следом, оставляя в грязи глубокие, сразу затягивающиеся водой следы.

Они шли к старосте. Кузьма — кряжистый мужик с топором за поясом — не оборачивался, шагал тяжело, переставляя ноги в разбитых сапогах. Безсон молчал. Дождь моросил, как и прежде, но теперь к нему примешивался другой запах — тревожный, острый. Что-то в этой деревне было не так. Не только «кровавые». Что-то ещё.

Кузьма остановился у крайней избы. Она ничем не отличалась от других — такая же покосившаяся, почерневшая от времени. Но Безсон заметил: вокруг дома нет луж. Вода уходила куда-то в землю, будто под крыльцом зияла пустота.

— Староста здесь, — сказал Кузьма и постучал. — Антип! Открывай. Тут человек по делу.

Дверь отворилась не сразу. Сначала скрипнула задвижка, потом кто-то долго шарил в темноте, потом показалось лицо — сухое, морщинистое, с глазами, которые видели слишком много.

Староста Антип глянул на Безсона. На плащ. На руку без мизинца.

— Из кровавых? — спросил он прямо.

— Из них, — ответил Безсон.

Антип помолчал. Потом отступил в сторону, пропуская в избу.

— Заходи. Только ноги вытри.

Внутри было тепло и душно. Пахло сушёными травами, старой овчиной и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как от цветов, которые цветут на болотах. Безсон узнал этот запах. Так пахло в домах, где недавно умер человек.

— Садись, — Антип кивнул на лавку. — Есть будешь?

— Сначала дело, — сказал Безсон. — Я слышал, у вас есть работа.

Антип сел напротив. Сложил руки на столе — пальцы узловатые, как корни.

— Работа есть, — сказал он. — Только платить нам нечем. Денег нет. Скот почти весь перевели.

— Я могу за еду, — сказал Безсон. — И ночлег.

Антип усмехнулся — горько, безрадостно.

— Ночлег? Ты не захочешь у нас ночевать, парень. Особенно если узнаешь, что тут по ночам творится.

— А что тут творится? — Безсон наклонился вперёд.

Антип вздохнул. Посмотрел на Кузьму. Тот молча кивнул — рассказывай, мол.

— Месяц назад пропал первый ребёнок. Трёх лет. Из люльки. Дверь заперта, окна закрыты. Ни следа.

— Искали?

— Всю деревню обрыскали. Лес прочесали. Ничего.

Антип помолчал. Провёл ладонью по лицу.

— Через седмицу — второй. Девчонка, пять лет. Слышала — кто-то скребётся под полом. Позвала мать. Мать пришла — тихо. Легла рядом. Утром — девочки нет. А под полом — опять скребёт.

— Домовой, — сказал Безсон.

Антип кивнул.

— Домовой. Только не тот, добрый, который за печкой сидит. Этот — злой. Голодный. Раньше он у нас тихо жил. Гремел по ночам, коням гривы заплетал, но не трогал никого. А потом пришли кровавые. Забрали детей в подполье. Одного вернули — мёртвого. Ванятку. Его рука до сих пор из-под крыльца торчит.

— И с тех пор домовой изменился, — закончил за него Кузьма. — Теперь он крадёт. Уже четырёх забрал. А одного... мы нашли утром в подполе. Обглоданного.

В избе стало тихо. Дождь за окном будто притих, прислушиваясь.

— Почему не ушли? — спросил Безсон.

— А куда? — Антип развёл руками. — Старикам — в погост? Детям — в леса? Да и не пускает он. Попробовали уйти — дорогу замёл. Кружили-кружили, вывел обратно. Мы здесь заперты.

— Закат скоро, — сказал Кузьма, глянув в окно. — Он скоро выйдет.

Антип посмотрел на Безсона в упор.

— Говорят, ты из кровавых. Мутантов убивал.

— Убивал.

— А домового убивал?

Безсон покачал головой.

— Домовой — не мутант. Это дух. Из Нави. Серебро его не берёт. Нож — тоже. С ним нужно иначе.

— Ты умеешь? — спросил Антип.

— Меня учили, — сказал Безсон. — Наставник говорил: «Если домовой взбесился — не руби. Уговори. Или обмани. Или скорми ему то, что он хочет».

— А что он хочет?

— Детей, — сказал Безсон. — Плоть. Кровь. Страх. Кто-то его разбудил. Кто-то накормил человечиной. Теперь он не остановится.

Антип побледнел.

— Варвары, — прошептал он. — Это они. Они всё сломали.

— Возможно, — сказал Безсон. — Теперь не важно. Важно — как его остановить.

— У тебя есть план?

Безсон встал. Поправил сумку на плече. Подошёл к окну — за мутным стеклом серела улица, дождь, грязь, пустота.

— План будет ночью, когда он выйдет. А пока... дайте мне поесть. И скажите, где тот подпол.

— Зачем тебе подпол? — спросил Кузьма.

Безсон повернулся к нему. В глазах не было ни капли сна.

— Дух живёт там, где убил. Если я хочу его уговорить — я должен прийти к нему домой.

Антип перекрестился. Кузьма отступил к двери.

Дождь за окном застучал сильнее. И где-то под полом, глубоко, в темноте, кто-то скрёбся. Тихо. Настойчиво. Голодно.

Безсон не ответил сразу. Он сидел на лавке, сжимая в руках пустую миску из-под каши, и смотрел в одну точку — туда, где половицы сходились в тёмный, узкий лаз. Из-под пола тянуло холодом и сыростью. И запахом — тем самым, сладковатым, который Безсон уже знал.

— Уговаривать, — сказал он наконец, — значит говорить с ним. Не как с человеком. Как со зверем. Или с ребёнком.

— И что ты ему скажешь? — спросил Кузьма.

Безсон помолчал. Потом начал перечислять, загибая пальцы — здоровые, которых осталось девять.

— Сначала я назову его по имени. Не «домовой», не «нечисть». А то имя, которое он носил при жизни. У каждого такого духа есть имя. Если знаешь его — ты уже не чужой.

— А ты знаешь? — спросил Антип.

— Узнаю. Когда услышу, как он скребётся. В звуке, в дыхании, в том, как он двигается под полом — будет его имя. Духи не умеют прятать то, кем они были.

Безсон загнул второй палец.

— Потом я напомню ему, кто он. Скажу: «Ты был человеком. Ты жил в этой избе. Ты ходил по этой земле. Помнишь?»

— А если не захочет помнить? — спросил Кузьма.

— Захочет. Духи хотят помнить. Забыть — значит исчезнуть. Они держатся за жизнь, даже мёртвые.

Антип перекрестился.

— Я слышал, — сказал он, — что тот мужик... который теперь под полом... он при жизни злой был. Очень злой. Избу свою сломал. Сам... Руки наложил на себя . Говорили — бес в нём сидел.

— Не бес, — сказал Безсон. — Горе. Злоба. Отчаяние. Такое тоже остаётся после смерти. Он не просто дом сломал — он свою жизнь сломал. А теперь живёт в обломках.

— И что ты ему скажешь на это? — Кузьма нахмурился.

Безсон загнул третий палец.

— Скажу: «Ты сломал свой дом. Теперь ты живёшь в подполе, как крыса. Ты крадёшь детей, потому что не можешь украсть свою жизнь обратно. Но я пришёл не судить. Я пришёл помочь».

— Чем ты ему поможешь? — спросил Антип.

— Предложу то, чего он не получил при жизни. Покой. Если он успокоится и перестанет красть детей — я заколочу подпол. Навсегда. Он останется внутри. Не живой и не мёртвый. Но ему будет не больно. Духи хотят не боли. Они хотят тишины.

— А если не согласится?

— Если не согласится — я скажу, что знаю, кто его сломал. Не кровавые. Они пришли позже. Его сломала жизнь. Люди. Одиночество. Голод. Я скажу: «Я понимаю твою злобу. Я сам такой. Но дети здесь ни при чём».

Безсон загнул четвёртый палец.

— Если и это не поможет — я предложу ему себя.

— Как это — себя? — Кузьма побледнел.

— Дух может взять не только ребёнка. Он может взять взрослого. Если взрослый сам придёт и скажет: «Возьми меня вместо ребёнка. Я сильнее. Во мне больше боли. Меня хватит дольше».

— Ты хочешь... отдать ему себя? — Антип отодвинулся.

— Нет, — сказал Безсон. — Я хочу, чтобы он подумал, что я готов отдать. Духи уважают выбор. Если я приду к нему в подпол и встану на колени — он задумается. А пока он думает — я успею сделать то, зачем пришёл.

— И что же ты сделаешь? — спросил Кузьма.

Безсон полез в сумку. Достал маленький мешочек, зашитый чёрной ниткой.

— А вот это, — сказал он. — Соль. Не простая, а освящённая. Наставник учил: если дух не слушает — посыпь ему порог. Если не уходит — посыпь следы. Если нападает — брось в глаза.

— И что будет?

— Будет больно. Духу — как нам кипятком в лицо. Он взвоет. Он отступит. А я успею закрыть лаз. Забить досками. Завалить камнями. Не навсегда, но надолго.

— А если не отступит? — спросил Антип.

Безсон убрал мешочек в сумку. Поправил плащ. Посмотрел на тёмный лаз в полу.

— Тогда, — сказал он, — я сделаю то, чему меня учили в культе. Я не буду спать. И буду ждать. Духи устают быстрее людей. Если не спать три ночи — дух выдохнется. А я — нет.

Он встал с лавки.

— Всё. Хватит разговоров. Давайте еду. И покажите мне тот подпол. Скоро стемнеет.

Безсон сидел за столом, сжимая ложку в ободранных пальцах. Еда перед ним выглядела как суп — на вид тёплый, жидкий, с парящими над миской каплями. Но ложка утонула в чём-то мягком, дурно пахнущем. Гнилая картошка разваливалась, не успев коснуться языка. Хлеб рядом был чёрствым, крошился в руках, будто сухая глина.

Он не жаловался. Он вообще не помнил, когда жаловался в последний раз. Голод был старым знакомым — надоедливым, но привычным. Он ел медленно, пережёвывая каждый кусок, стараясь не думать о вкусе. Рядом сидел Кузьма и молча смотрел в стену. Антип возился у печи, грел воду.

Тишину разорвал крик.

Женский. Высокий. Оборванный на полуслове, будто кто-то зажал кричащей рот.

Безсон бросил ложку. Вскочил. Сумка уже висела на плече — он не снимал её даже за едой. Плащ взметнулся чёрным крылом.

— Где? — спросил он.

— Там... — Кузьма показал рукой. — Третья от околицы...

Безсон не дослушал. Он уже был за дверью. Дождь всё ещё моросил — мелкий, липкий, холодный. Безсон бежал, не разбирая луж, перепрыгивая через жерди, уворачиваясь от покосившихся заборов. Сапоги чавкали. Сердце колотилось где-то у горла — не от страха, от злости. Он знал этот крик. Крик матери. Крик потери. Изба нашлась быстро. Дверь была закрыта, но не заперта — просто притворена, будто кто-то входил и забыл задвинуть щеколду. Изнутри доносился плач — не громкий, надрывный, детский. Безсон ударил плечом. Дверь не поддалась. Ударил ещё раз — с разворота, всем телом. Доски треснули, петли жалобно скрипнули, и он влетел внутрь.

В избе было темно. Почти совсем. Только слабый свет сочился откуда-то сбоку — может, с улицы, может, от умирающих углей в печи. Плакал ребёнок. Маленький мальчик лет пяти сидел на полу, прижавшись спиной к печи. Рубаха на нём была разорвана, лицо в грязи и слезах. На груди — три длинные царапины. Кровь текла по животу, капала на половицы.

Безсон сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И тут он его увидел. На окне, силуэт. Не человек, но и не зверь. Маленький, сжатый в комок, будто старик, который пытается стать незаметным. Глаз не было видно — только два тусклых, желтоватых огонька в глубине чёрных глазниц. Пальцы — длинные, узловатые — лежали на подоконнике. С них капало кровь. Домовой крикнула женщина .

Безсон замер. Рука сама потянулась к поясу, где висел нож, но он не вытащил его. Наставник учил: не спеши с железом. Сначала — слово.

Мальчик на полу заплакал громче. Позвал маму. Но мама стояла за спиной кузьмы и была вся в слезах — Безсон заметил её только сейчас. Теперь она не двигалась. Дышала — тяжело, хрипло — но дернуться не могла.

Безсон шагнул к домовому.

— Эй, — сказал он тихо. — Послушай...

Силуэт дёрнулся. Не убежал — просто исчез. Растворился в темноте, будто его и не было. Только жёлтые глаза ещё секунду горели в углу — и погасли.

Безсон обернулся. Никого. Комната была пуста — если не считать плачущего ребёнка в углу.

И вдруг зажглись свечи.

Не сразу. Одна. Потом вторая. Потом ещё. Безсон не видел, кто их зажигает. Они просто загорались сами — на столе, на полке, на подоконнике. Жёлтое, дрожащее пламя разгоняло тьму по углам.

В комнате стало светло. Но домового не было. Только следы на полу — грязные, маленькие, ведущие прямо в стену. И на стене — свежие царапины, глубокие, как от когтей.

Безсон выдохнул. Медленно. Шумно.

— Живой? — спросил он у мальчика.

Тот только кивнул — и заплакал ещё громче.

Безсон опустился на колени рядом с ним. Расстегнул сумку. Достал чистую тряпицу — одна из немногих вещей, которые он берёг. Начал перевязывать раны. Руки не дрожали. Они привыкли к крови.

— Всё, — сказал он негромко. — Всё, маленький. Я здесь.

Он поднял голову и посмотрел на стену — туда, где исчез домовой.

— Выходи, — сказал он. — Выходи, поговорим. Я не причиню зла.

Никто не ответил. Только свечи дрожали — все разом, будто кто-то прошёл мимо. Без понятий.

Безсон толкнул дверь избы Антипа. На руках он держал мальчика — того самого, из избы Оксиньи. Ребёнок не плакал. Только сжимал маленькими пальцами воротник Безсонова плаща и мелко дрожал. На рубахе мальчика темнели пятна — свежие, ещё не засохшие.

На улице, у крыльца, стояли люди.

Не все. Те, кто посмелее. Те, кому надоело сидеть по своим норам и ждать смерти. Кузьма с топором за поясом. Две бабы в тёмных платках. Старик с клюкой. Парень с огрызком косы. Увидев ребёнка в крови, бабы ахнули. Одна перекрестилась. Другая закрыла лицо руками.

— Тихо, — сказал Безсон, спускаясь с крыльца. — Живой он. Царапины я перевязал.

Мальчика кто-то вырвал из рук — Безсон не разглядел кто, не до того.

— Слушайте меня все, — сказал он громко, чтобы слышали и те, кто прятался за ставнями.

Он обвёл взглядом двор. Избы, заборы, туман, людей. Хмурые, испуганные лица.

— Выходите все к избе старосты. Всем — к Антипу. Детей забирайте. Стариков ведите. Скот не трогайте — скот переживёт. Вы — нет.

— А если он придёт, пока мы будем собираться? — спросил кто-то из темноты.

— Придёт, — сказал Безсон. — Он и так уже здесь. Но сейчас он ждёт. Ему интересно. Не бойтесь его. Бойтесь остаться поодиночке.

— Теперь слушайте план, — сказал он. — Я запру вас снаружи. Вы изнутри закинете все засовы и крюки. Что бы ни случилось — не выходить. Что бы вы ни услышали — не отзываться.

— А если он войдёт? — спросила баба из далека.

— Не войдёт, — сказал Безсон. — Я поставлю защиту солью.

Он достал из сумки всё, что принёс. Три мешка с солью — два больших, один поменьше.

— Соль - это стена. Сплошная линия на пороге, на каждом подоконнике, по углам, вокруг печи. Ни разрыва, ни щели. Если дух найдёт место, где соли нет — он войдёт.

— А где взять столько соли? — спросил Кузьма.

— У вас, — сказал Безсон. — Собирайте всё, что есть. Из погребов, из кадок, из закромов. Не жалейте. После войны — новый засол сделаете.

Люди зашевелились. Загремели горшки, зашуршали мешки.

Через час в избе Антипа было тесно. Тесно до духоты, до плеча в плечо, до того, что некуда поставить ногу. Старики на лавках, бабы на полу, дети за печкой, мужики у дверей. Оксинья с перевязанным сыном — в углу. Антип — у стола, опираясь на клюку. Кузьма — у порога, сжимая топор.

Безсон начал сам. Он не доверял эту работу никому. Он знал: защита — это не просто насыпать соль. Это нужно сделать с умом. С расстановкой. С тихим словом, которое он когда-то выучил в культе и никому никогда не повторял. Порог. Сплошная белая линия от косяка до косяка. Подоконники — соль забивалась в щели, сыпалась на доски, ровным слоем. Углы — по горсти в каждый, чтобы дух не пробрался через стены. Печь — самое слабое место, через дымоход тоже можно войти. Безсон засыпал солью поддувало, заслонку, даже дверцу.

Люди молчали. Смотрели. Кто-то крестился. Кто-то шептал молитвы.

Когда остался последний порог — входная дверь, — Безсон взял самый маленький мешок. Остатки соли со дна. И повернулся к Кузьме.

— Держи, — сказал он, протягивая мешок.

Кузьма взял. Посмотрел на Безсона непонимающе.

— Это вам, — сказал Безсон. — На внутреннюю защиту.

— Какую ещё защиту?

Безсон присел на корточки. Провёл пальцем по нижней щели двери — там, где соль уже лежала плотной полосой.

— Снаружи я засыплю порог. Но дух будет бить. Всю ночь. Он будет бить в это место — соль, дверь, щель. К утру соль истончится. Может, осыпется. А вы должны будете её обновлять.

— Как? — спросил Кузьма.

— А вот этим, — Безсон кивнул на мешок в руках Кузьмы. — Когда услышите, что он скребётся особенно сильно — берите соль горстью и сыпьте на порог изнутри. Прямо под дверь. Не жалейте. Не бойтесь. Соль жжёт ему лапы. Он отступит.

— И так всю ночь? — спросил Кузьма.

— Всю ночь, — сказал Безсон. — Как только соль истончится — он поймёт, что может пройти. И пойдёт. Ваша задача — не дать ему понять. Пусть думает, что стена всё так же крепка.

— А ты? — спросил Антип. — Ты где будешь?

Безсон выпрямился. Поправил сумку на плече. В сумке оставалась только трава, нож и маленький мешочек с освящённой солью — на самый крайний случай.

— Я буду снаружи, — сказал он. — Я пойду к его подполу. Я разберу его логово. Заставлю его выйти на меня. Пока он будет биться со мной — у него не будет сил бить в вашу дверь.

— А если он убьёт тебя? — спросил парень с косой.

Безсон посмотрел на него. Помолчал.

— Тогда сыпьте соль. И молитесь. И ждите рассвета. Духи слабеют на свету. Если доживёте до утра — уходите. В лес. В город. Куда угодно. Но не оставайтесь здесь.

Он подошёл к двери. Открыл. Снаружи — туман, холод, тьма.

— Запирайтесь, — сказал он. — И не открывайте никому. Даже если я постучу.

— А как мы поймём, что это ты? — спросила баба из угла.

Безсон обернулся. Сквозь капюшон, сквозь грязь, сквозь усталость блеснули глаза — бессонные, острые.

— Я не постучу, — сказал он. — Я буду занят. Буду драться. А если постучу — значит, всё кончено. И тогда уже не важно, кто стучит.

Он шагнул за порог. Дверь за ним закрылась.

Изнутри звякнула щеколда. Крякнул засов. Тяжело, по-мужицки, вздохнул Кузьма и сказал:

— Ну, с Богом.

Безсон усмехнулся краем рта. Не обернулся. Пошёл в туман — к той избе, где под полом жила смерть.

Безсон шёл медленно. Туман клубился вокруг, молочный, густой, живой. Избы тонули в нём, превращаясь в серые пятна. Свою ногу он видел с трудом — только слышал, как сапоги чавкают по грязи.

Он знал, что за ним следят.

Не видел. Не слышал. Но чувствовал — спиной, затылком, тем местом между лопаток, которое у зверей поднимает шерсть. Домовой был рядом. Где-то в тумане. Может, на крыше. Может, в канаве. Может, прямо за спиной, вытяни руку — и коснёшься.

Безсон не оборачивался.

— Иди, — сказал он в пустоту. — Иди за мной. Я знаю.

Тишина. Только туман шевелился, будто кто-то дышал в него.

Изба, где жил домовой, показалась из мглы неожиданно — чёрная, покосившаяся, с провалившейся крышей. Безсон остановился. Посмотрел на крыльцо. На ступеньки. На то место, где из-под третьей ступеньки торчала детская рука.

Теперь там было пусто. Рука исчезла.

— Убрал? — спросил Безсон. — Или сам съел?

Никто не ответил.

Он обошёл избу. К задней стене. К тому месту, где в земле темнел лаз в подпол. Квадратная дыра, присыпанная землёй, с краями, обугленными — то ли от пожара, то ли от чего похуже.

Безсон опустился на корточки. Склонился над лазом, его ударило запахом.

Запах ударил в лицо, как кулак. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Запах гниющей плоти. Не свежей — старой. Той, что лежит неделями, разлагается, превращается в жижу. Той, что пропитала землю, стены, воздух.

Безсон задержал дыхание. Глаза защипало.

— Много ты их съел, — сказал он шёпотом.

Внизу, в темноте, кто-то зашевелился.

Не звук — движение. Воздух колыхнулся. Из лаза потянуло холодом — не тем, осенним, а тем, могильным, от которого костенеют пальцы.

Безсон выпрямился. Отступил на шаг.

— Выходи, — сказал он. — Выходи, поговорим. Я не с пустыми руками.

Он скинул с плеча сумку. Поставил на землю у ног. Расстегнул клапан — так, чтобы можно было быстро достать мешочек с солью.

Тишина.

— Боишься? — спросил Безсон. — Или смотришь?

Он медленно огляделся.

Туман. Стена избы. Покосившийся забор. Пустое поле за деревней.

И никого.

Но Безсон знал: он здесь. Прямо под ногами. В земле. В темноте. В вони.

— Ладно, — сказал Безсон. — Не хочешь выходить — я зайду.

Он опустился на колени. Протянул руку к лазу. Пальцы коснулись обугленного края.

И в тот же миг из глубины донёсся звук.

Скрежет. Медленный, тягучий, как нож по кости.

Домовой ответил.

Безсон опустился на колени. Протянул руку к лазу. Пальцы коснулись обугленного края. И в этот момент мир взорвался.

Что-то тяжёлое обрушилось на него со спины — не удар, а прыжок. Когти скрежетнули по капюшону, срывая ткань, в сантиметре от шеи. Безсон не успел ни испугаться, ни уклониться. Тело среагировало само — дёрнулось вперёд, теряя равновесие. Вместе они рухнули в лаз.

Тьма сомкнулась мгновенно. Безсон летел вниз, чувствуя, как рядом извивается, царапает стены, хрипит нечто — маленькое, жилистое, злое. Спина ударилась о землю. В зубах хрустнул песок. Сверху, с глухим стуком, посыпались комья грязи, тишина.

Безсон лежал на спине, не двигаясь. Над ним — ни звёзд, ни лун, ни намёка на свет. Только чернота. Плотная, как дёготь. Только запах — гнилой, сладковатый, удушающий. Только дыхание — не его. Рядом. Слева. В двух шагах.

Он осторожно пошевелил рукой. Пальцы нащупали землю — сырую, рыхлую, с чем-то склизким. Потом камень. Потом пустоту.

Сумка пропала. Упала где-то наверху, на краю лаза. И вместе с ней — нож, соль, травы, всё, что могло дать свет или защиту.

— Чтоб тебя, — прошептал Безсон.

Дыхание слева прервалось. Замерло.

Потом скрип — медленный, тягучий, как ветка под сапогом. Домовой шагнул. Или подполз. Или просто переместился во тьме.

Безсон замер. Не дышал. Шарил рукой по земле — искал хоть что-то. Камень. Палку. Щепку. Гвоздь, ничего… Только грязь. Только слизь. Только холод.

Где-то в темноте, совсем близко, скребанули когти. Раз. Другой. Третий.

Домовой приближался.

Безсон рванул вперёд.

Не думая. Не выбирая направления. Просто — туда, где темнота казалась чуть гуще, где не было слышно того мерзкого скрежета. Лучшая защита — это атака. Наставник учил его этому в детстве, когда ставил против двоих, троих, против старших «пальцев», которые были сильнее, тяжелее, опытнее.

«Стоишь — добыча. Двигаешься — охотник. Даже если не видишь цели, заставляй врага уворачиваться.»

Он бежал вслепую, выставив вперёд руки, чтобы не врезаться в стену. Ладони скользили по сырой земле, по склизким камням, по корням, пробившимся сквозь глину. В темноте нельзя было отличить одно от другого. Только холод. Только запах — гнилой, сладковатый, повсюду.

Сзади кто-то взвизгнул — коротко, злобно. Домовой не ожидал такой прыти. Безсон слышал, как когти царапают землю, как тело духа разворачивается, чтобы броситься следом. Но он бежал дальше.

Сердце колотилось где-то у горла. Лёгкие горели от спёртого, вонючего воздуха. Он не знал, куда бежит — вглубь подпола, в тупик, к другой норе, к выходу. Не знал. Но останавливаться нельзя. И вдруг нога за что-то зацепилась.

Безсон споткнулся, едва не упал, удержал равновесие, махнув рукой. И в тот же миг пальцы нащупали знакомое — кожаную тесьму, потрёпанный край, твёрдый узел на клапане.

—Сумка, как тебе рад.

Она лежала здесь, на земле. Упала раньше, когда он летел вниз. Или дух притащил её сюда, чтобы забрать его последнюю защиту. Не важно. Она была здесь.

Безсон схватил сумку, рванул тесьму, сунул руку внутрь. Пальцы шарили вслепую — мешочки, тряпицы, кресало.

—Кресало!

Он выдернул его, чиркнул кремнём о кресало. Искры брызнули — жёлтые, крошечные, жалкие. Но их хватило, чтобы на секунду осветить пространство.

Вспышка выхватила из тьмы низкий потолок из корней и земли, стены, облепленные чем-то серым, и — в двух шагах — маленькую, сгорбленную фигуру. Домовой замер, прижавшись к стене. Его глаза — два жёлтых огонька — смотрели прямо на Безсона. Когти были вскинуты для удара.

Искры погасли. Темнота вернулась.

Но Безсон больше не был слепым. Он знал, где враг. И знал, что у него есть секунда, пока дух не опомнился.

Он ударил.

Безсон ударил первым.

Кресало зажато в кулаке — металлическим боком наружу, рёбрами, которыми высекают искры. Удар пришёлся в то место, где у человека была бы ключица. В темноте он не видел цели, но помнил — из последней вспышки, из жёлтых глаз, из сгорбленной фигуры у стены.

Кулак встретил сопротивление. Что-то хрустнуло — не кость, а что-то другое, сухое, как старая ветка. Домовой взвизгнул, отшатнулся, но не упал.

Безсон не ждал. Вторая рука уже выдёргивала из-за пояса кинжал — короткий, широкий, с зазубринами на обухе. Не серебряный. Обычное железо. Но больно. Духам всегда больно от железа.

Он полоснул в темноту — наугад, туда, где только что была цель. Лезвие рассекло воздух. Где-то справа скрежетнули когти по земле — домовой ушёл в сторону, быстрее, чем Безсон успел повернуться.

— Стоять! — рявкнул Безсон, разворачиваясь.

Но дух не стоял. Он двигался. Безсон слышал его — шорох, царапанье, прерывистое дыхание. То слева, то справа, то сверху — будто он лазил по стенам, по потолку, по корням, свисающим с земляного свода.

Безсон прижался спиной к стене. Вжался в холодную, мокрую глину, выставил перед собой кинжал. В левой руке — кресало, сжатое в кастет. Ждать. Слушать. Не дать себя окружить.

«Здесь его территория, — понял он. — Здесь он быстрее. Он знает каждую яму, каждый камень, каждый ход. Я тут чужой. Слепой. Глухой.»

Когти скрежетнули совсем близко — слева, у самого уха. Безсон рубанул кинжалом в ту сторону. Лезвие встретило пустоту. Дух уже был сзади. Что-то скользнуло по спине — ткань плаща треснула, и холодная, острая боль полоснула по лопатке.

Неглубоко. Когти только скользнули. Но предупреждение было ясным.

«Выходить. Нужно выходить.»

Безсон оттолкнулся от стены и рванул туда, откуда, как ему казалось, они пришли. Туда, где должен быть лаз. Где над головой — небо. Даже если оно затянуто туманом. Даже если там темно. Там хотя бы можно дышать. Там хотя бы можно увидеть врага.

Он бежал вслепую, выставив перед собой кинжал, кресало сжав до хруста в пальцах. Сзади — топот. Мелкий, частый, злой. Домовой не отставал. Он дышал в спину. Он почти касался.

Лаз показался внезапно — чёрный провал в потолке, чуть светлее окружающей тьмы. Безсон прыгнул, ухватился за край, подтянулся. Когти полоснули по сапогу — рванули подошву, зацепили пятку.

Безсон взвыл от боли, но не отпустил. Рванулся вверх, перевалился через край, выкатился на землю.

Снаружи было темно. Но это была другая темнота — живая, с ветром, с запахом мокрой листвы, с туманом, который уже не казался таким густым.

Безсон вскочил на ноги. Кинжал — наизготовку. Кресало — в левой.

Из лаза никто не вылез.

Только оттуда, снизу, из глубины, донеслось — скрежет. Медленный, спокойный, насмешливый.

Домовой не пошёл за ним. Ему и здесь было хорошо. Он ждал.

Безсон перевёл дыхание. Спина горела. Пятка саднила. В темноте он не мог разглядеть, насколько глубоки раны. Но это было не важно. Важно было то, что он жив. Что он снаружи. Что у него есть кинжал, кресало и почти пустая сумка с остатками соли.

— Хорошо, — сказал он, глядя в чёрный провал. — Твоя взяла. Но я вернусь.

Из лаза — тишина. Только скрежет, затихающий в глубине.

Безсон развернулся и пошёл к избе Антипа. Шатаясь, припадая на раненую ногу. Плащ висел клочьями. Но он шёл. И не сдаётся.

Безсон стоял у лаза, сжимая в одной руке кинжал, в другой — кресало. Дыхание сбивалось. Спина горела от когтей. Пятка пульсировала болью. Но он не уходил. Стоял, смотрел в чёрную дыру, ждал.

Туман чуть рассеялся. Луна выглянула из-за туч — жёлтая, бледная, как старая кость. Её свет упал на землю, на покосившуюся избу, на чёрный провал подпола.

И оттуда, из темноты, показался домовой.

Он выползал не спеша. Сначала руки — длинные, узловатые, с когтями, которые скребли по земле. Потом плечи — сгорбленные, острые. Потом голова — маленькая, лысая, с глубокими глазницами, в которых горели два жёлтых огня.

Лунный свет скользнул по его лицу — морщинистому, серому, с кривым ртом, полным мелких, острых зубов. Ушей не было — только дыры по бокам головы. Нос — как сплюснутый гриб.

Домовой замер на краю лаза, вскинул голову и уставился на Безсона. Жёлтые глаза моргнули — не одновременно, сначала один, потом другой.

Безсон посмотрел на него. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх, который он давно разучился чувствовать.

— Ну ты и красавчик, — сказал он.

Тишина...

— Серьёзно, — продолжил Безсон, не опуская кинжала. — Такую рожу только на пугало в огород. А ну дай автограф. На заборе. Кровью.

Домовой не ответил. Он медленно поднял руку. В его пальцах, длинных и костлявых, зажат был камень — серый, острый, размером с кулак.

— Ой, — сказал Безсон.

Камень полетел.

Безсон ушёл в сторону — не раздумывая, не глядя. Тело само сделало то, чему его учили годы тренировок. Камень просвистел мимо уха, ударился о стену избы и отскочил в темноту.

Но домовой уже не стоял на месте.

Он прыгнул. Быстро — быстрее, чем Безсон успел выставить кинжал. Когти вцепились в плащ, рванули ткань, добрались до тела. Безсон почувствовал удар в бок — резкий, горячий, как нож, который вонзают и сразу вынимают.

Он зарычал, рубанул кинжалом в ответ, но домовой уже отскочил, припал к земле, замер в трёх шагах. Жёлтые глаза светились в темноте, довольные.

Безсон опустил взгляд. Бок горел. Рука, прижатая к ране, быстро намокала. Кровь текла между пальцами, капала на землю.

— Не больно, — сказал Безсон сквозь зубы.

Домовой оскалился. Он знал, что это неправда.

Безсон отступил на шаг. Потом на другой. Кинжал всё ещё был в руке, но рука дрожала. Не от страха — от потери крови.

— Ладно, — сказал он. — Считай, ты выиграл этот раунд.

Он развернулся и зашагал к избе Антипа, прижимая руку к боку, оставляя за собой тёмные капли на мокрой земле.

Домовой не преследовал. Он стоял у лаза, смотрел вслед, и жёлтые его глаза горели в лунном свете, как два угля, которые никак не погаснут.

Безсон развернулся. Не уйти. Не сейчас. Пока он бежит — он добыча. Пока он показывает спину — он проиграл.

Он метнул кинжал.

Короткое, широкое лезвие сверкнуло в лунном свете, описало дугу и полетело прямо в грудь домовому. Дух не отшатнулся. Не уклонился. Он просто открыл рот — кривой, полный мелких острых зубов — и поймал кинжал.

Зубы лязгнули по металлу. Домовой замер на мгновение, потом выплюнул лезвие. Оно упало в грязь, глухо чмокнув.

— Хорошие зубы, — прохрипел Безсон, но домовой уже не слушал.

Он зверел.

Глаза его загорелись ярче — жёлтые, бешеные. Плечи поднялись, спина выгнулась дугой, когти впились в землю, оставляя глубокие борозды. Из горла вырвался звук — не рык, не визг, а что-то среднее, то, чем пугают детей в тёмной избе.

«Что делать?» — мысль пронеслась в голове Безсона, холодная, ясная. Кинжал валяется в грязи. Кресало в левой руке. Бок горит, кровь течёт. Сумка почти пуста.

«Он быстрее. Сильнее. Он дома. Я — нет.»

Домовой шагнул вперёд. Потом второй.

«Что делать?»

И вдруг Безсон понял. Не умом — телом. Тем чутьём, которое спасало его в десятках схваток, когда думать было некогда.

Он шагнул навстречу.

Домовой не ожидал. Он замер на долю секунды — и этой секунды хватило. Безсон схватил его за руку. За запястье — тонкое, костлявое, покрытое жёсткой, серой шерстью. Пальцы сжались так, что хрустнули суставы.

И рванул.

К себе. Кверху. К выходу из лаза, из темноты, из этой проклятой дыры.

Домовой заверещал — громко, пронзительно, как подбитая птица. Он царапал воздух, бил ногами, пытался вырваться, но Безсон не отпускал. Он вышвырнул его на поверхность, как мешок с гнилой картошкой. Дух перелетел через край лаза, кубарем покатился по земле, оставляя чёрные следы на мокрой траве.

Безсон не ждал. Он нырнул вниз, нашарил в грязи кинжал, сжал рукоять. Выпрямился, огляделся. Никого. Домовой исчез.

Безсон замер. Сжал кинжал крепче. Повернул голову влево — пусто. Вправо — пусто. Туман клубился вокруг, застилая землю, избы, поле.

Краем глаза — слева, у самой стены избы — он заметил движение.

—Следы. Сказав он тихо и вдумчиво

Не от сапог. Не от лаптей. Лапы. Маленькие, узкие, с пятью пальцами и длинными когтями. Они появлялись из ниоткуда — один, второй, третий — и тянулись вдоль стены, в обход избы, к чёрному провалу подпола.

Домовой вернулся домой.

Безсон смотрел на следы. Потом перевёл взгляд на свои руки. Кровь. Грязь. Разодранные пальцы.

Он выпрямился, сунул кинжал за пояс. Поднял с земли упавшее кресало. Заглянул в чёрную дыру лаза.

— Ты думаешь, я уйду? — сказал он в темноту. -Нет уж. И я запру тебя здесь.

Он развернулся и пошёл к избе Антипа, припадая на раненую ногу, прижимая руку к кровоточащему боку. За ним, в лунном свете, тянулась цепочка следов — человеческих и не очень.

Они расходились в разные стороны, но вели к одному месту. К избе, где за соляной линией ждали люди. К месту, где эта ночь должна была закончиться.

Безсон успел сделать только несколько шагов, когда первый удар сотряс тишину.

Звон стекла рассыпался по улице, как крик. Окно. Изба Антипа. Домовой бил со стороны огорода — оттуда, где ставни были слабее, где соль, возможно, легла не так плотно.

Безсон рванул туда, но не добежал. Второе окно. Третье. Стёкла летели наружу, звенели о землю, падали в грязь. Изнутри доносились крики — женские, высокие, и мужские — глухие, сдавленные.

— Не открывать! — заорал Безсон, хотя понимал, что его не слышат. — Не выходить!

Дверь избы задрожала. Кто-то бил в неё снаружи — тяжело, размеренно, будто тараном. Безсон знал, что это не домовой. Домовой бил бы иначе — тише, хитрее, когтями, в щели. Это били люди. Изнутри. Кто-то хотел выбежать.

— Стойте! — Безсон заколотил кулаком по косяку. — Соль! Не переступайте соль!

Крики затихли на мгновение. Потом зазвучали снова — глуше, испуганнее, но дверь перестала дрожать.

Безсон отступил на шаг. Огляделся.

— Эй! — крикнул он в темноту. — Слышишь меня, красавчик?

Тишина.

— Я здесь! — Безсон развёл руки в стороны. Рана на боку стрельнула болью, но он не обратил внимания. — Я — твой противник! Ты хотел меня? Я тут. А эти... — он кивнул на избу, — это не твоя добыча. Это моя. Понял?

Из темноты — ни звука.

— Давай по-честному, — продолжал Безсон, медленно поворачиваясь вокруг оси. — Ты и я. Один на один. Без детей. Без криков. Ты выиграешь — получишь меня. Я выиграю — ты убираешься в свой подпол и сидишь там тихо. До рассвета. А там посмотрим.

Тишина. Только туман шевелится. Только где-то далеко, в поле, скрипнула ветка.

— И главный приз, — добавил Безсон, доставая из-за пояса кинжал. — Моя кровь. Свежая. Горячая. Ты же хочешь её, да? Чуешь?

Он провёл лезвием по ладони — не глубоко, но достаточно, чтобы кровь выступила, потекла по пальцам, закапала на землю.

Запах ударил в нос — острый, железистый, живой.

И домовой появился.

Не из лаза. Не из темноты. Он словно соткался из воздуха у самой двери избы — маленький, сгорбленный, с горящими жёлтыми глазами. Когти его скребли по доскам, оставляя глубокие борозды. Голова повёрнута набок, кривой рот приоткрыт, острые зубы блестят в лунном свете.

Он принял вызов.

Из избы донёсся приглушённый всхлип. Кто-то увидел силуэт через щель в ставне. Кто-то заплакал. Кто-то зашептал молитву.

— Не бойтесь, — сказал Безсон, не оборачиваясь. — Это моя охота.

Домовой прыгнул.

Безсон знал, что дух быстрее. Знал, что у него нет шансов в честном бою. Но он и не собирался драться честно.

Он отшатнулся в сторону, пропуская удар мимо себя. Когти просвистели в воздухе, не задев даже плаща. Безсон рубанул кинжалом в ответ — наугад, туда, где только что была голова духа. Лезвие рассекло пустоту.

Домовой уже был сзади.

Безсон почувствовал, как когти царапают спину — не глубоко, по касательной. Плащ треснул ещё на одной дыре. Боль пришла не сразу, а когда пришла — Безсон уже развернулся и снова ударил.

Кинжал чиркнул по руке домового. Дух взвизгнул, отскочил, припал к земле. Его жёлтые глаза горели ненавистью.

— Быстрый, — выдохнул Безсон. — Но я не медленный.

Он поднял кинжал, перехватил поудобнее. Кровь с ладони текла по рукояти, делая её скользкой.

— Давай, — сказал он. — Ещё раз. Посмотрим, кто устанет первым.

Домовой оскалился. Прыгнул снова. И снова. И снова.

Изба стонала от криков. Туман клубился под ногами. А Безсон дрался — уворачивался, бил, отступал, снова бил. И не спал. Потому что Безсон не спит. Даже когда кровь течёт по боку, по спине, по руке. Даже когда

темнота сжимается вокруг, как удавка.

Он держался. И ждал рассвета.

Домовой не давал дышать.

Он прыгал, нападал, отскакивал, снова прыгал — быстрее, чем Безсон успевал поднять кинжал. Когти свистели в воздухе, рвали плащ, царапали руки, лицо, шею. Безсон отбивался — слепо, тяжело, уже не целясь, просто ставя преграду там, где в следующий миг должны были вонзиться когти.

Кинжал ходил как заводной — вверх, вниз, в сторону. Но домовой не лез на лезвие. Он был умён. Он изматывал. Ждал ошибки.

Безсон отступил на шаг, споткнулся о корень, едва не упал. Домовой тут же оказался рядом — когти полоснули по плечу, разорвали рукав, добрались до кожи.

— Чтоб тебя! — Безсон рубанул наугад, но дух уже отскочил, замер в трёх шагах, сверкая жёлтыми глазами.

Безсон перевёл дыхание. Грудь ходила ходуном. Бок горел, плечо саднило, из рассечённой ладони всё ещё капала кровь. Он не ожидал, что домовой будет настолько сильным. Не в мышцах — в скорости, в хитрости, в умении бить оттуда, откуда не ждёшь.

«Проиграю, — мелькнуло в голове. — Если так пойдёт дальше — проиграю.»

Он отбил очередной прыжок, откатился в сторону, вскочил на ноги. Домовой уже был рядом — когти просвистели у самого уха.

«Нужно замедлить его. Чем-то замедлить.»

Безсон лихорадочно перебирал в голове всё, чему его учили. Травы? Бесполезно — он не успеет достать, не успеет смешать, не успеет бросить. Соль? Остатки в сумке — но домовой не подпустит к сумке. Кинжал? Не останавливает, только злит.

«Что останавливает духов?»

Железо. Огонь. Святая вода. Имя.

Огонь. У него есть кресало. Но искры — это не огонь. Нужно пламя. Нужно что-то, что загорится быстро, вспыхнет, ослепит.

Трава? Сухая? В сумке, наверное, есть. Но пока он достанет — домовой порвёт ему глотку.

«Имя его?»

Если знать имя — можно позвать. Приказать. Остановить. Но он не знал имени. Дух не назвал себя. Следы? Следы ничего не говорили. Только то, что он был человеком. Только то, что он сломал свою избу. Только то, что он зол.

«Зол. Зол на всех. На меня.»

Безсон отбил ещё один удар, покачнулся, удержался на ногах. Домовой снова прыгнул — и снова отскочил, оставляя на руке Безсона новую царапину.

«Нужно что-то, что он не может игнорировать. Что-то, что заставит его замереть. Хотя бы на миг.»

И вдруг Безсон понял.

Не умом — телом. Тем чутьём, которое остаётся, когда разум уже отключился от усталости.

Он резко развернулся и побежал.

Не от домового — к избе. К той самой, где жил дух. К подполу.

— Стой! — крикнул он на бегу. — Стой, тварь! Я сейчас твой дом разнесу! Все доски повыдираю! Все ходы завалю! Будешь под открытым небом ночевать, как пёс бездомный!

Домовой замер .Всего на мгновение. Но этого хватило.

Безсон развернулся, выхватил из сумки последний мешочек с солью, разорвал зубами тесьму и швырнул содержимое в лицо духу.

Белое облако взметнулось в воздухе. Соль попала в глаза, в нос, в рот домовому. Он заверещал — страшно, пронзительно — отшатнулся, заметался по земле, царапая грязь, вытирая морду.

Безсон не ждал. Он прыгнул следом, навалился всем телом, прижал духа к земле, вдавил в грязь.

Безсон навалился на домового всем телом, прижимая его к земле. Дух дёргался, царапался, пытался вырваться, но соль, въевшаяся в его шкуру, жгла, ослабляла, не давала собраться с силами.

— Лежи, — прошипел Безсон, налегая локтем на горло. — Лежи, тварь. Сейчас я буду читать. Он сунул руку в сумку — туда, где оставалась последняя горсть соли, которую он берёг. Нащупал. Вытащил. Зажал в кулаке вместе с рукоятью кинжала. И начал читать.

Не громко. Не крикливо. А так, как учили в культе — с расстановкой, с силой, с верой в каждое слово. Голос его звучал ровно и страшно, как набат в ночной тишине.

«Перун- батюшка, громовой, огневой,

Кто на кованом коне, кто с палицей свинцовой,

Услышь меня, «Пальца» Кровавой Руки,

Раба твоего, хоть и грешного, да верного.»

Безсон вскинул кинжал к небу. Лезвие блеснуло в лунном свете, поймало тонкий луч, пробившийся сквозь тучи.

«Заклинаю тебя, дух подпольный,

Заклинаю тебя, костолом ночной,

Солью- белицею, железом- кладенцом,

Кровью живою, словом печатным.»

Он разжал кулак и бросил соль на голову домовому. Белые кристаллы посыпались на серую кожу, на закрытые глаза, на кривой рот. Дух заверещал, забился, но Безсон держал крепко, вдавливая его в грязь.

«Уйди туда, откуда пришёл,

В землю сырую, в корни древесные,

В Навь глубокую, в темень кромешную,

Откуда нет выхода, откуда нет голоса.»

Безсон провёл кинжалом по своей раненой ладони — глубоко, до свежей крови. Боль обожгла руку, но он не обратил внимания. Кровь потекла по пальцам, закапала на лицо домового, смешиваясь с солью. Жидкость зашипела, задымилась, будто упала на раскалённое железо.

«Не тронь детей, не тронь стариков,

Не скреби в подполе, не вой на крыльце,

Не дыши в щели, не гляди в оконце.»

Домовой выгибался дугой, хрипел, но не мог вырваться. Жёлтые глаза его потускнели, зрачки расширились. Когти бессильно царапали землю.

«Перун заковал тебя в камень,

Перун запечатал тебя солью,

Перун отринул тебя от мира живого.»

Безсон поднял кинжал над головой. Лезвие дрожало в его руке, но голос не дрожал. Он говорил твёрдо, как приговор.

«Ключ — в земле. Замок — в небе.

Слово моё — железо. Воля моя — огонь.

Изыди. Изыди. Изыди.»

С каждым «изыди» он ударял кинжалом в землю — рядом с головой домового, ближе, ближе, в самую грязь, в корни, в сердце этого проклятого места. На третьем ударе земля вздохнула.

Безсон почувствовал, как под ним что-то сдвинулось — глубоко, тяжело, как просыпающийся зверь. Корни натянулись, заскрипели. Из трещин в земле потянуло холодом — не тем, осенним, а тем, могильным, от которого стынет кровь. Домовой закричал.

Не визжал, не рычал — кричал по-человечески, страшно, безнадёжно, как кричат, когда понимают, что проиграли навсегда. Его тело выгнулось, забилось в конвульсиях, и вдруг — обмякло. Безсон откатился в сторону, тяжело дыша. Кинжал остался торчать в земле. Кровь с руки капала на соль, на грязь, на чёрные корни. Домовой лежал неподвижно. Соль на его лице таяла, смешиваясь с какой-то чёрной жидкостью, похожей на смолу. Жёлтые глаза погасли. Грудная клетка не вздымалась. Безсон ждал. Секунду. Другую. Третью.

Потом тело духа начало бледнеть, становиться прозрачным, как туман. Края его расплывались, теряли форму. Из груди вырвался звук — не голос, не стон, а что-то вроде вздоха. Долгого, тягучего, как ветер в пустой трубе.

— Прощай, — сказал Безсон. — Ты был сильным противником.

Домовой не ответил. Он таял, растворялся в воздухе, оставляя после себя только запах — гнилой, сладковатый, который медленно выветривался, уступая место утренней свежести.

На земле, где он лежал, осталась только соль, перемешанная с чёрной жижей, и глубокие царапины от когтей. И кинжал, торчащий из земли рукоятью вверх — как крест на свежей могиле.

Безсон поднялся на ноги. Подошёл, выдернул кинжал из земли. Вытер лезвие о траву.

Небо на востоке начало светлеть. Туман рассеивался. Где-то вдалеке, за деревней, за лесом, за полями — запел петух.

Из избы Антипа донёсся приглушённый плач — дети. И голос Кузьмы, который кого-то успокаивал. Безсон подошёл к двери. Постучал. Три раза.

Щеколда звякнула. Дверь открылась.

— Всё кончено? — спросил Антип, выглядывая.

— Всё, — ответил Безсон. — Изгнал. Во имя Перуна.

— А где он? — спросила баба из-за плеча старосты.

— Ушёл, — сказал Безсон. — В Навь. Или куда подальше. Не вернётся.

Он перешагнул порог, зашёл в избу, опустился на лавку. Сумку положил рядом. Кинжал — на стол.

Люди смотрели на него. На окровавленный плащ. На исцарапанное лицо. На руку, с которой всё ещё капала кровь.

— Что теперь? — спросил Кузьма.

— Теперь, — сказал Безсон, — я буду искать себе заказ. И есть. Много есть.

Он не закрыл глаза. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Не спал. Просто отдыхал. Впервые за долгое время — без страха, что кто-то нападёт из темноты.

Домовой ушёл. Деревня выжила. И Безсон — «Палец» Кровавой Руки — снова сделал свою работу. За плату. За еду. За право остаться в живых хотя бы до следующего утра.

Дневник Безсона

Гнилые Берега.

Не спрашивай, зачем я это пишу. Сам не знаю. Наставник говорил: «Записывай, что видел. Память врёт. Бумага — нет». Наставник был сволочью, но умным. Хотя его уже, наверное, нет в живых. Или есть. Мне всё равно.

Короче. Деревня Гнилые Берега. Название говорит само за себя.

Я не собирался сюда идти. Просто шёл по дороге, ночь, дождь, голод. Увидел свет — пошёл на свет. Думал, переночую, поем, утром уйду. Не знал, что здесь домовой. Не знал, что детей крадут. Ничего не знал.

Узнал уже на месте. Когда увидел руку из-под крыльца.

Домовой оказался сильным. Быстрее, чем я думал. Хитрее. Он не просто крал детей — он мстил. За что — никто не знает. Даже он сам, кажется. Староста рассказал: при жизни этот мужик сам сломал свою избу. Сам. Руками. Говорят, бес в нём сидел. А потом покончил с собой. Почему — молчит земля. Может, горе. Может, злоба. Может, просто тьма в голове.

Теперь он дух. Голодный. Злой. Жёлтые глаза. Когти, как гвозди. И вонь — сладкая, гнилая. До сих пор чую. Ненавидит всех — и живых, и мёртвых. Себя — тоже, наверное. Но себе не признаётся.

Люди здесь… люди как везде. Сначала шарахались. Потом, когда прижало, попросили помощи. Я не герой. Я просто хотел переночевать. Но они заплатили. Едой. Крышей над головой. И страхом. Этого достаточно.

Староста Антип - старый, хромой, но с характером. Кузьма - мужик кряжистый, с топором. Оксинья - та, чьего сына домовой поцарапал. Мальчишка выжил. Я его перевязал. Кровь остановил.

Дрались мы в подполе. В темноте. Я вслепую, он — дома. Хорошо, что сумку нашёл. Кресало, кинжал, соль. Соль - главное. Без неё меня бы уже не было. Изгнал я его. Обрядом. Кровью, солью, железом и словом. Во имя Перуна. Ирония в том, что Перуну плевать на меня. Я — «Палец» Кровавой Руки. Мы убиваем от его имени, но он нас не слышит. Или слышит, но молчит. Боги молчат всегда. Это я давно понял. Домовой ушёл. В Навь. Или куда подальше. Не вернётся. Надеюсь.

Люди в избе плакали, когда я вернулся. Думали, конец. Я сказал: «Всё кончено». Они поверили. Или сделали вид. Неважно.

Сейчас сижу на крыльце. Рассвет. Туман уходит. Петухи орут, будто их режут. Скоро уйду.

Кузьма дал кусок сала — тонкий, как береста. И немного хлеба. Чёрствого, крошащегося. Антип — пять медяков. Деревня бедная. Я не торговался. Не в этот раз.

Записываю, чтобы не забыть: домовой боится соли, железа и имени. И ещё - одиночества. Когда я сказал, что разнесу его подпол, он испугался. Не смерти — потери дома. Духи как люди. Без дома они ничто. Даже если сами его разрушили.

Может, поэтому я ещё здесь. Дома у меня нет. Только плащ, сумка и дорога.

Ладно. Хватит.

Безсон.

P.S. Раны обработал как смог. Промыл, перевязал тряпицами. До свадьбы заживёт. Плащ женщины заштопали — криво, но спасибо и на том. Не смотрится, конечно. Но мне не на бал. Главное, что не разваливается. Бок болит. Плечо — тоже.