Безумие понарошку

"Он поведал нам, страшных сказок мир,

В этом мире в небе там, будет жить кумир.

На небе лучших ждут, легендой став, они живут,

И многие там посмотреть придут

Театр Король и Шут.

Жизнь музыканта коротка, но вера в рок крепка,

И микрофон опять возьмет рука

Бессмертного Горшка…"

Лето в городе, название которого не важно, было не жарким, а душным. Воздух висел плотной, нагретой массой, пропитанной запахами асфальта, пыли и далекого, но неумолимого гула. Гула завода «Металлург-93». К пяти вечера он не стихал, он просто выдыхался, превращаясь из яростного рокота в протяжный, усталый вой, похожий на звук огромной ржавой пружины, которую медленно разжимают. Этот гул был фоном, саундтреком, пульсом. Он входил в тебя через ступни, когда ты идешь по двору, и оставался в костях, даже когда наступала тишина.

Саша Бесов вышел из проходной, щурясь от слепящего низкого солнца. Он чувствовал его тепло на лице, но внутри был холод, знакомое онемение. Спецовка, перекинутая через плечо, пахла потом, металлической пылью и чем-то едким: то ли окалиной, то ли усталостью, у которой наконец-то появился запах. Он повернул на улицу Ленина — прямую, как линия прокатного стана, упирающуюся в такое же серое здание райадминистрации с облупленным гербом.

Дорога домой была ритуалом отключения. Трещины в асфальте, похожие на карту неведомых земель. Покосившиеся гаражи-ракушки, хранившие кроме машин еще и чьи-то несбывшиеся мечты. Редкие березы у дома культуры, их листва, покрытая серой пылью, устало шелестела. Саша прошел мимо магазина «Рассвет», где у входа, как обычно, толпилась местная молодежь. Их взгляды скользили по нему, по его потертой косухе поверх футболки с едва читаемым принтом — силуэтом Джокера. Взгляды были пустыми. Он для них был частью пейзажа, таким же постоянным, как водонапорная башня. Часть декораций, — подумал он с горькой иронией. Статист в чужой пьесе.

Его хрущевка стояла в глубине двора, как замызганный кубик, брошенный небрежной рукой. У подъезда, на вечно серой от пыли лавочке, восседал дядя Валера. Отставной водитель автобуса, ныне — философ на завалинке и главный хранитель двора. Увидев Сашу, он качнулся вперед, опираясь на колени.

— Бесов! А я тебя жду!

«Именно этого мне не хватало», — промелькнуло в голове Саши, но он, вздохнув, свернул к подъезду. Избегать — значит, давать пищу для долгих монологов за спиной.

— Привет, Валер. Я устал, не до демагогии сейчас.

— Все мы устали! — бодро парировал дядя Валера, и Саша уловил знакомый кисло-сладкий букет дешевого портвейна с нотками вчерашнего лука. Коричневая рука с разбитыми костяшками легла ему на предплечье. — Смотрю я на тебя. Вечно хмурый ходишь. Опять, поди, в своих… мыслях? О той музыке? — Он презрительно фыркнул. — Там же одни вопли! Бунтари! А жизнь-то проходит, Саш! Завод гудит! Тебе сорок пять, мужик! Пора уже за ум браться, а не в тарелки лупить! Хватит бухать да по кустам шляться! Иди работай!

Саша почувствовал, как знакомый комок раздражения подкатывает к горлу. «Я с завода, дядя Валера. Я там и работаю. Двенадцать лет уже». Но слова были бесполезны. Для дяди Валеры вся его прошлая жизнь, все эти футболки, концерты, гитара — были синонимом беспутства, вечного подросткового бунта, который давно пора было перерасти.

— Работаю, — хрипло бросил он, аккуратно высвобождая руку. — Как видишь.

— То-то, работаешь! — дядя Валера одобрительно кивнул, приняв короткий ответ за капитуляцию. — А то скоро и пенсия! Надо дело в руках держать, а не дурь в голове!

Саша кивнул и зашел в подъезд. Запах жареных котлет и пыли ударил в нос. Он поднимался по лестнице, и с каждым шагом гул завода в ушах сменялся другим гулом — тишины. Тишины, которая ждала его за дверью квартиры. «Дело в руках, — едко подумал он, вставляя ключ в замок. — Гитарный гриф это дело? Нет, это «дурь». А гудящий станок дело, логично. Прямо как в песнях — все по полочкам, все на свои места. Только я на полку за ненадобностью».

Квартира встретила его не прохладой, а прохладной пустотой. Тишина здесь была особого свойства. Пустая, будто из квартиры высосали жизнь. Это было связано с отъездом сына, словно он забрал с собой последний живой звук.

— Саш, ты? — из кухни донесся голос Алины. Теплый, выученный, но словно доносящийся из другого конца туннеля.

— Я, — отозвался он, скидывая куртку на вешалку.

Он прошел в свою комнату. Не кабинет, не мастерскую, просто в свою комнату. Последний бастион. На стене, приколотая к обоям, желтела афиша: «КОРОЛЬ И ШУТ 2004». Рядом выцветшая фотография: молодой, до костей худой, с лихим ирокезом (который смотрелся жалко, но тогда казался верхом бунта), в потрепанной косухе, обнимает за плечи таких же безусых пацанов на фоне товарного состава где-то под Питером. В углу, прислоненная к стене, как надгробный памятник, стояла раритетная бас-гитара «Fender Precision». Пыль на грифе лежала ровным, печальным слоем. Полка рядом ломилась от кассет и дисков — архив целой эпохи, законсервированной в пластике.

Он вышел на кухню. Алина, миловидная женщина с добрыми, но как будто слегка затуманенными усталостью глазами, ставила на стол тарелку.

— Как смена? — спросила она, ритуал.

— Да нормально, как всегда.

— Андрей звонил, — сказала она, и ее голос ожил, наполнился красками. — Сессию сдал, все хорошо. Говорит, в городе жарко, в общежитии душно, кондиционеров нет.

Андрей. Незаметно выросший сын. Гордость и живой укор в одном лице. Умный парень. В прошлом году вырвался из этого городка, как из гравитационной ямы, и укатил в большой город за сто километров учиться на программиста. Слушал какую-то электронную музыку, в которой Саша слышал только однообразные биты. Смотрел на отца не с осуждением, а с легкой, почти научной отстраненностью, как на любопытный, но архаичный экспонат.

— Молодец, — механически сказал Саша, садясь за стол. Он ел котлеты, почти не ощущая вкуса. Во рту была та же серая каша, что и в душе. Он вырвался, умница. А я остался. С гулом, с проповедями дяди Валеры, с котлетами по четвергам и с этой тихой тоской, которая не кричит, а просто заполняет все полости, как вода в трюме корабля.

После ужина Алина погрузилась в сериал — яркий, бессмысленный поток чужих жизней. Саша вернулся в свою комнату, взял гитару. Не чтобы играть, а просто чтобы почувствовать ее вес, шершавость грифа. Он провел большим пальцем по струнам. Они отозвались глухим, нестройным дребезжанием. Медведь не на ухо наступил, он на нем улегся и уснул, — с горькой усмешкой подумал Саша. Мечтал изливать душу в мощном басовом риффе, а стал отмерять жизнь сменами на прокатном станке.

Он включил старый ноутбук, долго искал в сети и нашел. Концерт TODD, один из последних. Нажал play.
И появился Он. Горшок. Тот, которого не было уже почти пятнадцать лет. Неистовый, живой, с глазами, полными такого безумия и такой правды, что по коже побежали мурашки. Он выкрикивал строчки, и за ними вставали целые миры — мрачные, абсурдные, страшные, смешные. Миры, в которых Саша когда-то жил больше, чем в реальном.

И тогда, глядя на этот черно-белый призрак с экрана, Саша не выдержал. Внутри что-то тихо, но окончательно надломилось. Не со стоном, а с еле слышным щелчком, как ломается давно перегруженная пружина.

*Вспышка. Лето 2003-го. Какой-то провинциальный ДК, пахнет краской, алкоголем и потом.*

Концерт только что закончился. В ушах стоял звон, все тело гудело от счастья и адреналина. Они с друзьями, ошалевшие, вывалились на задворки, где уже курила и бузила кучка таких же фанатов. И тут — чудо. Из служебного выхода вышли они. Весь состав, потные, уставшие, но еще на взводе. Князь с бутылкой воды, Горшок что-то оживленно говорил, жестикулируя.

Как это вышло, Саша до сих пор не помнил. То ли его толкнули, то ли он осмелел. Но он оказался рядом, запинаясь, пробормотал что-то вроде: «Ребят, вы лучшие, я…». Горшок остановился, посмотрел на него. Не сквозь, а на. Взгляд был усталым, но живым, внимательным.

— Спасибо, братан, — хрипло сказал он. — А ты сам не музыкант?

Саша, краснея, показал на свою самодельную футболку с нарисованным басом. — Бас… пробую.

— Вот и отлично! — Горшок внезапно ухмыльнулся. — Нам как раз выпить охота, а компания нужна. Пошли, если не боишься, что мы тебе мозги промоем.

Это было невероятно. Они сидели в какой-то тесной каморке при ДК, на ящиках из-под аппаратуры. Пиво было теплым, а закуска отсутствовала. Но это не имело значения. Они говорили. О музыке, о турах, о безумных идеях для песен. Саша сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг. Горшок говорил о своих образах как о живых существах: «Вот Лесник, он же не просто монстр. Он сама чаща, ее гнев. А Кукла… она ведь не хочет быть злой. Ей просто больно от этих ниток». Это был не диалог звезды с фанатом, а разговор одержимых одной страстью. В тот вечер Саша чувствовал себя не на краю чужой славы, а в самом эпицентре того творческого вихря, который рождал целые вселенные. Он ушел под утро, с автографом на футболке и с ощущением, что его жизнь только начинается, что все возможно…

Вспышка погасла. На экране ноутбука застыл кадр. Тишина квартиры снова сдавила виски. Контраст был убийственным. Тогда — запах краски, адреналина, теплого пива и бесконечности. Сейчас — запах котлет, пыли и застоя. Тогда — разговор с творцами миров. Сейчас — разговор с дядей Валерой о пенсии. Где-то по дороге он свернул не туда. Выбрал не ту дверь. И теперь сидел в клетке, собственноручно построенной из чувства долга, страха и какой-то дурацкой «взрослости».

В субботу повод нашелся сам — смутный, надуманный, но цепкий. Годовщина? Не совсем. Просто дата, около которой когда-то случилось то чудо. Предлог. Истинная причина была простой и тяжелой, как слиток: он больше так не мог.

Он не пошел в бар. Стыд, да и не хотелось видеть чужих лиц. Купил в ларьке у гаража бутылку самого дешевого коньяка, «три звездочки», сунул в пакет и понес ее, как вор, не домой, а к старому затопленному карьеру на окраине. Местные звали его озером. Вода там была темной, почти черной от ила и торфа, и не отражала небо, а будто поглощала его.

Дорога шла через заброшенное поле. Пахло полынью, пыльцой и жаркой землей. Саша сел на свой валун, торчащий из рыжеватой травы как панцирь доисторического зверя. Открыл бутылку. Первый глоток был горьким и обжигающим, он не принес забвения, лишь резче очертил пропасть между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. «Ну вот и все, Бесов, — думал он, глядя на черное, неподвижное зеркало воды. — Достиг дна. Сорокапятилетний мужик, начальник смены, тайком бухает один, как последний алкоголик. А ведь давно бросил пить, приняв факт, что алкоголь это зло. Горшок, глянь на своего «братана» теперь».

Он пил не для веселья, а чтобы хоть на миг заглушить внутренний гул — гул пустоты, который стал громче любого станка. В голове, назойливо, крутился мотив: «Я продал душу, чтоб стать как бог, но стал... бесом в раю». Он смотрел в черную воду, которая казалась бездонной, и шептал, обращаясь не к небу, а вниз, в эту самую темноту, к тому, что, как ему вдруг показалось, могло скрываться на дне:

— Всё… Всё продал бы. Душу, свободу, что угодно. Только бы не это. Только чтобы снова… чтобы было громко. Чтобы было страшно, что бы был смысл. Чтобы было настоящее, хоть на миг. Хоть в самую жуткую из ваших сказок, в самый темный угол этих ваших миров…

— В сказки — это пожалуйста, — раздался голос прямо у левого уха. — В жуткие само собой. У нас, можно сказать, монополия.

Саша медленно, чтобы мир не расплылся в жирные пятна, повернул голову. На соседнем валуне, где пять минут назад была лишь сухая трава, сидел… Шут. Не клоун. Не ряженый. Шут. Фигура в лоскутном, словно сшитом из театральных занавесок и старых знамен, костюме. Лицо скрывал грубый, потрескавшийся грим с застывшей, неестественно широкой улыбкой, доходившей почти до мочек ушей. А на голове… корона. Не золотая, а сплетенная из ржавой проволоки, порванных гитарных струн и вороньих перьев.

— Галлюцинация, — хрипло констатировал Саша. Голос звучал чужим. — Надо было водку брать. От этой дряни… клоуны с коронами лезут.

— Клоуны должны смешить, — фигура склонила голову набок, и корона жалобно звякнула. — А я исполнять. Ты звал и я пришел. У тебя есть ровно одно необдуманное, отчаянное и потому самое ценное желание. Давай, выдумывай. Торопись, пока не протрезвел и не передумал.

Саша фыркнул. Разговор с галлюцинацией — логичный финал такого дня. Почему бы не поиграть?

— Что, по акции? Одна забытая душа — одно сумасшествие в подарок? С гарантией?

— Гарантия — моя личная, — Шут кивнул, и его нарисованные брови поползли вверх. — Но сумасшествие бывает разным. Скучным, бытовым, предсказуемым… или сюжетным. С декорациями, гримерами, сложным реквизитом и антрактами. Выбирай.

И тогда это поднялось из самого дна. Не из алкогольного тумана, а из той многолетней тоски, из ностальгии по тому вечеру в 2003-м, из жажды настоящего, какой бы горькой и страшной она ни была. Желание родилось не как мольба, а как вызов. Себе, этой галлюцинации, той музыке, которую он предал ради тишины, и всей этой проклятой, серой реальности.

— Ладно! Хорошо! — почти крикнул Саша, встряхивая бутылкой. — Держи! Твои песни! Все эти ваши миры, где лесники бегают, а куклы оживают! Хочу в них! В каждый, понял?! Хочу сам пройтись по этим «Проклятым старым домам»! Посмотреть, что там ели те самые мужики! Узнать, о чем плачет та самая девочка! Хочу до самого дна каждой истории, до последней строчки, до финального аккорда! Прожить каждую! От «Кукол Колдуна» до… до самого конца! Вот мое желание!

Шут замер. Его нарисованная улыбка, казалось, стала еще шире, неестественней, растягивая грим. Глаза в прорезях казались совсем черными и бездонными.

— Контракт заключен, — прошептал он, и его голос вдруг изменился, стал низким, хриплым, жутко знакомым — точь-в-точь как из колонок на том самом концерте, усиленный эхом и мощью. — Начинаем концерт. Программа… будет длинной. И очень, очень насыщенной.

Он поднял руку в грубой перчатке и щелкнул пальцами.

Щелчок был негромким, сухим, как сломанная спичка.

Но после него мир не закачался. Он отменился.

Не поплыл, не растворился. Просто перестал существовать.

Исчез запах полыни и теплого камня. Исчезло ощущение собственного тела, его веса, усталости в ногах, давления джинсов на кожу. Исчезла гравитация. Осталась только абсолютная, всепоглощающая чернота и нарастающий звук. Не мелодия, а одна нота, низкая, густая «до», которую взяли и начали растягивать в бесконечность, выворачивая наизнанку саму ее суть.

Ну вот, — пронеслась первая, кристально ясная мысль в этой пустоте, будто отключились все чувства, кроме холодного разума. — Допился, старый идиот. Ведь знаю, что алкоголь — зло, путь в никуда. Но чтобы с первого же раза… и сразу такой… отказ всех систем? Галлюцинации полного погружения? Это, блин, сильно.

Мысль была странно отстраненной, будто он наблюдал за своим разложением со стороны.
Потом звук начал ломаться. Нота «до» затрещала, на нее наложился скрежет, шорох, и из этого хаоса стал проступать знакомый, до мурашек, рисунок. Вступление к «Кукла Колдуна». Но сыгранное не на гитарах, а на скрипе вековых сосен, на шепоте чего-то ползущего по валежнику, на стуке его собственного сердца, которое вдруг заколотилось с новой, дикой силой.

И вместе со звуком вернулось ощущение. Первым делом — холод. Ледяной, пронизывающий до костей, будто его выдернули из летней духоты и швырнули в промозглую, сырую преисподнюю.

Что за черт? Где я? Что происходит?

Чернота перестала быть абсолютной. В ней замерцали оттенки — грязно-серый, сизый, черно-зеленый. И запахи. Сырая, перемороженная земля. Гнилая хвоя и мокрая кора. И что-то еще… тяжелое, звериное, терпкое. Запах медведя? Волка?

Саша попытался пошевелиться и понял, что стоит. Но это не были его кроссовки. Он посмотрел вниз, сквозь сгущающиеся сумерки. На нем были потертые, грубые сапоги, забрызганные грязью. Грязные портки. Чья-то потрепанная, пропахшая дымом и потом куртка. Он поднял руки перед лицом. Чужие руки. Крепкие, с желтыми мозолями и свежими царапинами, в грязи под ногтями.

Это что, костюмерная с полным погружением? Гримёры так шутят?

И тогда из чащи, прямо перед ним, раздался хруст. Не случайный, а тяжелый, намеренный. Ветка сломалась под весом чьих-то ступней. Потом еще один, уже ближе, справа.

Воздух внезапно сгустился, стал вязким, как кисель. Запах мокрой шерсти, прелых листьев и чего-то сладковато-гнилого ударил в нос, перекрыв все остальное.

В темноте, между косматыми стволами сосен, что-то пошевелилось. Что-то большое, темнее самой темноты. Донеслось тяжелое, влажное, хриплое сопение, будто огромные легкие перекачивали воздух. И под этот аккомпанемент — тихий, методичный, леденящий душу скрежет. Будто кто-то точил о булыжник что-то очень длинное и очень острое. Косу? Секач? Коготь?

Ледяной, животный, первобытный ужас сковал Сашу с головы до пят. Это было уже не похмельное беспокойство. Это был страх, от которого холодеет кровь и сводит мышцы. Страх добычи, почуявшей хищника.

О, господи… — мелькнула последняя связная мысль, осененная внезапным, жутким пониманием. — Так это же… «Лесник»…

Из зеленоватого мрака между деревьями медленно выплыли два горящих, желтых, лишенных всякого разума глаза. Они смотрели прямо на него.

И представление началось.