Безымянные берега

Отец умер тихо, на излете ночи.

За миг до того, как Лишье тронула Августу за плечо, сердце больно толкнулось в грудь, и она открыла глаза. Перед ней плавало бледное лицо в чепце, освещенное слабым огоньком свечи.

— Мэтр ван Меер, - прошептала Лишье.

Крутая и очень узкая лестница - не мраморная, та, что ведет к парадным покоям, а лестница за неприметной дверцей в стене, - была винтовой, и у Августы закружилась голова. Она опиралась на стену, придерживая подол юбки, боялась поскользнуться. Колени заныли. Ей было уже трудновато ходить так быстро. Зев пролета, заворачиваясь, пропадал в темноте.

Сердце колотилось, выскакивало, в ушах шумело, она почти не слышала, что говорит Лишье, она так торопилась успеть…

Кончается, кончается - билась мысль. Она спала, не раздеваясь, чтобы быть готовой, но разве можно быть готовой по-настоящему?.. Флор не позволила спать в его комнате, и Августа приняла это без споров, но злость на мачеху колола грудь.

Когда они торопливо вбежали в большую комнату, Мартин ван Меер уже не дышал.

Он мечтал умереть достойно: на дубовой кровати под балдахином, в окружении семьи и друзей, слуг, собак, картин, мягких вышитых подушек, сундуков, полных отрезами превосходного сукна, шелка и камки, оловянных и серебряных кубков, книг, фарфоровых тарелок на стенах.

Но он умер в одиночестве, опоенный маковым молоком.

Августа встала на колени у большой разобранной кровати, уткнулась лбом в перину и заплакала. Свеча цедила скупой свет, жёлтое лицо отца тонуло в подушках.

Сколько прошло времени - она не знала. Отбили короткую мелодию часы, в комнате посветлело и стало холоднее.

- Ну, отмучился.

Вошла Флор.

- От… мучился? - повторила Августа, поднимая голову, горло сдавливало спазмами, и слова выходили неполно, толчками.

Флор промокнула совершенно сухие глаза - и зыркнула на Августу поверх чистейшего платочка. Осенила лоб знаком Единого и отошла к окну, закрытому верхними ставнями, высматривая что-то сквозь мутные зеленоватые стеклышки.

Над Сондстрат брезжил серенький утренний свет. Забрехал пес, скользнул с глухим стуком с крыши шмат снега, всплеснул крыльями голубь…

- Надо позвать мэтра Кока… и ван Холта… - Августа растерла ладонью лицо, сглатывая соленую влагу с губ, подошла к ней, тоже взглянула вниз. Улица кривилась, искаженная круглыми неровными стёклами. Хотела положить руку Флор на плечо - не стала, та не любила объятий и касаний.

- Ну что ты. Мэтр Кок еще спит, не стоит беспокоить его сон. Нужно подождать до восьми.

Флор наконец обернулась к ней - её красивое лицо ничего не выражало. Тусклые, болотного цвета глаза смотрели прямо и тупо.

— Я пойду за мэтром, - Августа решительно взглянула на кровать. Смерть должны засвидетельствовать врач и нотариус.

Флор повела плечами, что, вероятно, означало ее несогласие, но спорить не стала. Она провожала её молчаливым холодным равнодушием, будто не делила с отцом вот эту самую кровать столько лет!

Холодный рассвет, холодные подушки, холодное лицо отца с удлиннившимися, чужими чертами - таким Августа запомнила то утро.

Дом примолк. В парадной комнате около угасающего камина сидели ее младшие кровные сестры - Лотта и Аннеке, держали друг друга за руки. Подняли на неё глаза такого же ясного серого цвета, как и у отца.

— Проститесь с ним, - сказала им Августа, взяла теплый платок, касторовую шляпу и вышла за дверь.

Посыпался сухой, колкий снег, по чёрным камням мостовой вились белые ленты поземки. На небе, прямо над башенкой дома на углу, зарастал, выцветал шрам полумесяца.

* * *

На похоронах Августа, как старшая дочь, несла фонарь.

Хотелось выть - как воют от злости и боли псы, - но в ней уже не было ни злости, ни боли. Под сердцем дрожала пустота.

Зимы и лихорадки беспощадны, сквозняки выдувают из человека все тепло, задувают легкий, трепетный огонек в руке.

Августа ненавидела зиму. Особенно нынешнюю - с крепким льдом на каналах, обильными снегопадам, каких давно не видели в Уддене, метелями и ветрами от самого полюса земли.

Она перешагнула припой серого льда под водостоком. Впереди женщины кидали на дорогу еловые ветви, и терпкий аромат перебивал вонь дыма и копоти, тушеной капусты и мочи.

— Да, боюсь, что розовый куст погибнет, хотя мы укрывали его на славу… - позади госпожа Фогель склонила голову к соседке, и та сочувственно закивала.

Августа шикнула на них - обе уставились под ноги.

Облило желчью, бросило в дрожь, на миг стало жарко и тесно в тяжёлом шерстяном платье. Она сжала фонарь крепче, страшась уронить: руки заледенели и едва слушались, несмотря на подбитые мехом перчатки.

Чуть в стороне шли Флор с Яном, черная вуаль мачехи заиндевела от влажного дыхания.

За гробом отца, который несли на крепких плечах четверо, шли и шли, и выли плакальщики, и десятка два нищих брели следом. Ещё были люди, которых Августа не узнавала; люди из гильдий и магистрата, все на одно лицо в своих подходящих случаю скромных нарядах, высоких шляпах и старомодных плоёных воротниках.

С крыши на Оттерстрат кидали снег, и вся улица была забросана сугробами. Что-то кричали дети - и умолкали, приструненные мамашами.

Впереди, за поворотом, показался восточный фасад храма Единого. С площади храм видно целиком, но отсюда, словно в насмешку над его строителями, всегда виднеется только малая часть: высокий портал да ступени.

На ступенях, резко выделяясь на фоне темных стен, маячила фигура в белом - отец Петрус. Он придал лицу скорбный и скромный вид, сухо кивнул: проходите. Черный зев портала всосал в себя несущих гроб, черную толпу, Августу.

Пахло ладаном, свежей соломой, воском и холодными камнями, розмарином и еловыми ветками, сладко и кисло. Меж высоких колонн гулял ледяной сквозняк, колебал огни, порождал скрещения теней. Августа слушала пение и слова, но и пение, и слова не касались ее. Только когда заплакал вдруг чей-то ребенок, испугавшийся ветра, она вздрогнула, оглянулась.

Из этого тесного, темного мира хотелось на воздух.

В конце долгой службы густо повалило за высокими узкими окнами — то был первый знак наступающей весны.

Гроб до семейной усыпальницы несли в мире, лишённом звуков и цветов. Люди в черных чепцах и касторовых шляпах подходили, кидали сухие веточки розмарина и еловые лапы, кидали на гроб взгляды и исчезали в белом сумраке.

— Сожалею о вашей потере, достойная ван де Ланге.

Августа обернулась — темная фигура мэтра ван Холта, блеснувшие круглые синеватые стекла очков. Шляпа затеняла крупное лицо, изъеденное оспинами. Он поклонился, и снег осыпался с полей.

— Господин ван Меер был моим другом. И скорбь моя глубока. Мне как-то не довелось сказать вам… Такая утрата.

Слова, имеющие вкус подтухшей трески. Августа сдержанно кивнула, — хвала возможности не отвечать в такой день! Но просить нотариуса отца удалиться было бы невежливо.

Они немного постояли в молчании. Звонили колокола - их звон раздавался в густом от снега воздухе глухо и тускло.

— Верно, вы придете на поминки?

Ван Холт кивнул как-то поспешно.

— Да-да…

Августа вдруг поняла, что Флор не ушла с кладбища, и смотрит на нее с той стороны. Черную вдовью вуаль трепал ветер. Ян торчал рядом с ней - длинный как жердь, гораздо выше матери. Они о чем-то шептались, склонив головы.

В голове было гулко и пусто. Она смотрела на чёрную землю, алые ленты, белый снег - алое с белым, цвета Соединённых провинций.

Флор отбирала у нее горе. Говорила с соседями и случайными прохожими, наклоняла голову, промакивала платочком сухие глаза.

Люди расходились с кладбища – поодиночке и группками, исчезали за снеговой мутью, растворялись черными кляксами в водоворотах метели.

— Ну, тогда пойдемте, уже темнеет, — сказала она, давя злые и несправедливые слова.

Круглые стекла блеснули - нотариус кивнул. Взял ее под локоть - очень осторожно и уважительно, и повел к большому дому на Сондстрат, где уже готовы были столы для поминок.