Беззвучный шепот

Переведённый вариант названия главы: «Пятое июня» (яп.)

Огаки (О́гаки — город в Японии, находящийся в префектуре Гифу), как вам должно быть известно, был совсем небольшим городом. Ежедневные столпотворения бесчисленных учащихся, заполоняющие улицы и общественный транспорт любого японского мегаполиса, здесь заменял один мерный, пеший и прерывистый поток старших школьников, изо дня в день и из утра в утро бредущих по скромной окраинной дороге навстречу испытаниям своего подросткового существования.

И пускай Сёя уже имел честь миновать эти непростые испытания и направлялся вовсе не в старшую школу Комагоме, едино лишь из привычки он всё еще начинал свои сутки так же, как и всегда; иными словами, в очередной раз проезжая на велосипеде по давшему трещины асфальту той самой окраинной дороги, примерно такой же старой, как парикмахерская его многолюдной семьи. Легкий летний ветер, безвредно дувший ему навстречу, небрежно гладил его по извечно не причесанной голове, овеивал короткие рукава черной майки, из-под воротника которой до сих пор нелепо торчала кверху необрезанная бирка. Тянувшаяся вдоль пути поляна, целиком озеленевшая минувшей весной, была окраплена сейчас не самым пестрым узором лишь из ранних июньских цветов, а значит девятнадцатый год жизни черноволосого юноши, без устали крутившего педали, уже подходил к своему концу.

— Поначалу я еще гадала, куда тебе приспичило податься в такую рань... но вспомнила в конце концов, что сегодня вторник.

“Ах да”.

Опомнившись, Сёя повернул голову через правое плечо и повстречал взглядом ухоженную, с ранних лет знакомую ему девушку, кое-как уместившуюся на грузовом сиденье над задним колесом:

“Мне же повезло встретить ее этим утром”.
Чтобы не волочить ноги по земле и не препятствовать быстрому движению, Наоке приходилось всё время держать колени в согнутом положении, отчего ее и без того недлинная юбка только пуще вздымалась на ветру. Однако лишь для не знакомого с характером девушки стало бы новостью, что та редко скупилась на необходимые жертвы, когда на кону были ее собственные цели и приоритеты. В чем же последние заключались, изволите спросить? Порой она едва догадывалась сама.

— Справедливо было бы задать тебе встречный вопрос, — ответил парень, отворачиваясь обратно.

Будучи надежно спрятана за травяным пучком сорняка, неглубокая выемка в асфальте в удобный момент застала едущих врасплох. Сначала одно, а за ним и другое колесо с неожиданной резкостью нырнули вниз, и Сёя, на миг потерявший управление, заставлил велосипед вилять из стороны в сторону еще несколько метров пути, беспорядочно ворочая руль в попытке снова привести его в равновесие. Обрывистого асфальтного дребезга и сию же секунду пронесшихся в воздухе ругательств оказалось достаточно, чтобы привлечь к произошедшему внимание пары сонных прохожих. Уже только тогда, когда велосипедист окончательно спас себя и пассажирку от непредвиденного падения в густую траву по ту сторону обочины, ему удалось обнаружить ладони длинноволосой брюнетки крепко сидящими на собственной талии.

— Уэно, дорога уже стала ровнее, ты можешь перестать держаться за меня.

Ответа от сверстницы младший Исида не получил, но бледноватые руки ее, как ему показалось, только сильнее прижались к его туловищу сквозь не спасающую ткань одежды.

— Уэно?.. — вниз по его виску скользнула выступившая от беспокойства капля пота.

Избранные девушкой место и время для того, что она собиралась сказать следующим, в самом деле были чересчур спонтанны. Но ей же самой, по какой-то причине, эти сложившиеся по абсолютной случайности обстоятельства казались наиболее подходящими.

— Ты знаешь, когда почти два года назад ты лежал в коме, я ведь поцеловала тебя. По-настоящему, в губы. Поэтому сейчас ты стараешься напрасно, Сёя: твой первый поцелуй уже всё равно не будет с ней.

— Ч-что?.. — пребывая в мыслительном ступоре, Сёя продолжал некоторое время крутить велосипедные педали, но уже без дара речи. — Ты ведь выдумала это прямо сейчас, не так ли?

— Ничего подобного. Это правда.

— Довольно, убери уже свои руки, Уэно!

— Еще давно, помнится, я сказала тебе, что ты не знаешь всего трех вещей. Это была третья по счету, последняя. Мое дело — признаться, твое уже — верить или нет.

Хотел он сам того или не особо, Сёя молча осознал, что рассказанное ею, скорее всего, не являлось вымышленным.

— Ты всё еще такой ребенок, Уэно... — вопреки тут же заставшему его смущению, ответил он так, будто до сих пор стоял на своем. С тем фактом, что и по сей миг подруга детства не думала отнимать от его тела своих ладоней, юноше пришлось просто смириться.

— Не я одна ведь.

Как сильно ни старался, Сёя всё никак не мог разлучиться с назойливой мыслью о том, с какой легкостью проходящие мимо могли сейчас принять их двоих за счастливую школьную пару, вместе добирающуюся до места учебы. Вдогонку им в данный момент наверняка был посылаем целый спектр доступных эмоций: от изумления и умиления до чьей-то искренней зависти. Как бы то ни было, иного выхода, кроме как временно подыгрывать приставучей, но смекалистой Наоке, парень для себя не видел. Чрезмерное внимание бывшей одноклассницы, может, и стало бы для него чем-то приятным, попросту не обладай та поистине наисквернейшим из характеров.

— Центральная станция, как и договаривались. Ты так и не рассказала, куда собираешься.

— А ты и не спрашивал толком, — девушка перебросила ногу через вставший на месте велосипед, поднимая бедра с заднего сидения и забрасывая на плечо небольшую сумку. — В Гифу.

— Зачем? — как и всегда, скрывать в лице искреннее удивление Сёе давалось с трудом.

— В то самое кошачье кафе. Хоть и прошло уже столько времени, ты вряд ли мог забыть о нем.

— Быть не может, что ты до сих пор подрабатываешь в этом месте.

— Клиент, Сёя. Я еду туда как клиент, тугодум.

— Ты путешествуешь в другой город для того, чтобы сходить в кафе, а тугодумом, значит, считаешь меня?

— Оставь меня в покое, я просто не бывала там... уже очень давно.

— Как скажешь, — безразлично буркнул парень себе под нос, упреждающе располагая правый ботинок поверх педали.

Но Наока, вместо того, чтобы наконец двинуться в свой путь, внезапно отшагнула назад, снова присев на колесо позади Исиды.

— Надеюсь, когда тебе всё-таки осточертит баловаться с Нисимией, ты вспомнишь о том, что у тебя есть и другие варианты, дружище.

“Как же ты невыносимо самолюбива!” — дабы не возгласить этого вслух, ему пришлось приложить немалые усилия. Однако сдержался он и в этот раз: в конце концов, юноше было не привыкать. Брюнетке удалось выудить из него лишь один раздраженный вздох.

— Еще увидимся, неудачник, — отстранившись от велосипеда в последний раз, юный модельер как ни в чём не бывало метнулась на перрон к подъезжавшему экспрессу.

“Уже скучаю”, — усмехнулся он про себя, ловко запрыгнув на седло и утопив в педали правую стопу. Не теряя больше времени, Сёя устремился наконец к тому месту, в котором рассчитывал оказаться этим утром изначально.

* * *

Пешеходный мост Мидори, проходящий над городским протоком реки Суимон, пребывал в привычном для него умиротворении. Вишнёвые деревья, что вечерами обрасывали его прохладной тенью, отцвели еще в раннем мае, и потому выглядели сейчас не так вычурно, как могли. И, как обычно, лишь одна невысокая девушка, чего-то ожидавшая неподалеку от ограждающих перил, не позволяла этому месту выглядеть совсем безлюдным и опустевшим.

Она стояла на тротуаре моста, нелепо обнимая руками две продолговатые буханки свежеиспеченного белого хлеба. Обе из них торчали концами из бумажных пакетов для упаковки выпечки на вынос. Уже подъезжая Сёя мог разглядеть на ее лице приветливую и нисколько не потревоженную ожиданием улыбку. В развязной спешке прилунив велосипед у ближайшей скамейки, он быстрым шагом ринулся в ее сторону, еще издалека заменяя устное приветствие невысоко задранной вверх рукой. Сёко на свой же риск ответила тем же, оттого чуть не выронив из охапки один из остывших багетов. Вовремя подоспевший Исида перенял от нее коричневый пакет и, тут же зажав его в сгибе локтя, поднял свои ладони достаточно высоко, чтобы Нисимии было удобно на них смотреть.

Когда парень разговаривал с ней, он правда, казалось, терял связь со всем остальным миром; уже как можно меньшее внимание он, хоть и неосознанно, уделял всему, что происходило вокруг, и поэтому, быть может, казался неузнаваемым. Его голос вдруг становился в разы громче, речь превращалась в членораздельное перечисление слов, губы начинали двигаться значительно четче и живее. Безупречно плавными движениями кистей он воспроизводил в воздухе перед ее глазами собственные мысли, попутно проговаривая их содержание вслух:

“По дороге сюда я встретил У-э-но, — пальцы Сёи механично обрисовали символы японской азбуки в знакомом сочетании, — и согласился подвезти ее до железнодорожной станции. Поэтому слегка задержался”.

“Я поняла”, — Сёко легонько провела себя по груди свободной рукой, а затем сложила ее в вертикальный конусообразный жест, соединив в одной точке подушечки всех пяти пальцев. Милая, исполненная понимания улыбка ни на миг не расставалась с ее лицом.

Оторванные клочки хлеба один за другим отправлялись в прозрачную стоячую воду под мостом и сразу же становились пропитанием для густого, толкучего косяка парчовых карпов с разноцветной пятнистой чешуей — небезызвестных рыбок кои, годами уже населявших городской водоем в больших скоплениях. Почти каждый свой вторник Сёя и Сёко проводили именно так: безмолвно опираясь локтями на мостовую ограду, они по очереди, друг за другом крошили свежий батон на корм немногословным питомцам и извлекали из этого незамысловатого процесса ни с чем не сравнимое удовлетворение.

Чуть меньше, чем полгода минуло уже с январской церемонии Совершеннолетия, оставившей у девятнадцатилетней пары, — если их вообще можно было определить, как таковую, — торжественные в целом, но всё же не до конца определенные ощущения. Несложно было заметить, что взаимоотношения между ними с тех самых пор продолжали безостановочно меняться, из-за чего к текущему моменту язык уже никак не поворачивался назвать их типичными или хотя бы однозначными. С того самого поворотного дня, — а именно воссоединения шестого класса начальной школы Суимон, — гуляя или иным образом проводя время вместе, им двоим всё чаще и чаще доводилось держаться за руки. Постепенно это входило в обычай, становилось естественным и уже прекращало вызывать то прежнее апофеозное чувство от неловкого прикосновения. Странность же заключалась в том, что какое бы то ни было романтическое взаимодействие между бывшими одноклассниками начиналось и оканчивалось на этом же. Исида и Нисимия не делали ничего больше, кроме как то и дело держались за руки, чем навязывали уличным прохожим довольно очевидные идеи. Поскольку оба, по всей видимости, втайне придерживались неоглашаемого мнения, что этого для них было предостаточно.

Общипав свою буханку уже практически до середины, Сёя слегка развернулся лицом к Нисимии и терпеливо дождался того момента, когда отчасти немощная девушка заметит это и повернется в ответ.

“Я хотел спросить, не собираешься ли ты в ближайшие дни снова отправиться в Токио для работы над...” — над лицом юноши взяло контроль с детства свойственное ему рассеянное выражение, и тот забывчиво погладил себя по непричесанной голове. Настолько редко ему доводилось употреблять этот жест, что, даже неглядя на его элементарную простоту, Исида постоянно терял его из головы.

“...брендом?” — Сёко несколько раз тряхнула себя по левому плечу.

“Именно”, — закивал он.

“Нао и Миё в самом деле было бы трудно какое-то время обходится без меня, но я уже решила, что останусь здесь. Возможно, до самого конца этого лета, — девушка сделала несколько взмахов сжатой кистью, в которой будто бы держала невидимый веер, имитируя знойную, летнюю жару. Немного погодя, она почти бесшумно рассмеялась и продолжила: — Ты наверняка волнуешься о том, что я забыла об обещании, которое мы сделали друг другу. Но это совсем не так: я всё еще помню о нём”.

“Вот как”, — повеселел прозревший Сёя.

И вправду, даже несмотря на то, что Нисимия официально вернулась домой, в Огаки, в последнее время им обоим всё равно не удавалось видеться так часто, как раньше, в пору старшей школы. Почти каждую неделю девушка вместе с Уэно возвращалась в Токио на подмогу Са́харе, живущей и уже давно, благодаря поддержке надежных спонсоров, начавшей там непростую работу над собственным проектом. Может быть, и это регулярное отдаление было чем-то, что вот уже почти пять месяцев по-своему сказывалось на неразрешённости и неподвижности отношений Сёко и Сёи. Теперь, однако, когда времени друг на друга у них появлялось значительно больше, ни он, ни она, хоть и вовсе не думали пока придавать этому особое значение, не были абсолютно уверены, что всё между ними могло долго оставаться так же, как было.

“О карпах ты точно могла не беспокоиться. Даже в те дни, когда тебя не было здесь, я всё равно кормил их в одиночку или вместе с Юзуру, — успел добавить парень до того, как неслышащая подруга увела взор обратно. — Но, честно говоря, я попросту хотел бы еще признаться в том, что...”

Как всегда, предаться своим бессовестным откровениям при ней ему не позволяла лишь нечеловеческая скромность, что каждый раз без исключения, пробуждаясь внутри, сковывала его движения и уста в присутствии Нисимии. Та же как ни в чем не бывало с неподдельным интересом внимала «речи» друга своими большими карими глазами, выжидая затянувшегося окончания.

“Дело всего-навсего в том, что иногда я сильно скучал по тебе!” — руки его внезапно задви́гались с беспокойной, нервной быстротой, оттого сбиваясь и путаясь, и это длинное предложение превратилось в хаотичную, сумбурную бурю жестов, из которой, пожалуй, бесспорно узнаваемым остался только один: два указательных пальца, параллельно сведенные вместе и означавшие, что символично, то же самое — “вместе”.

“Извини, — по дурацкой привычке опять поднесла сложенную кольцом кисть ко лбу Сёко. Пятна румянца, покрывшие приподнятые в улыбке щёки, предательски выдавали ее неудержимое смущение. — Честно, я тоже часто скучала по этому городу. Особенно по вторникам... и по тебе”.

Уже через несколько минут, которые младший Исида, неописуемо обрадованный словами бывшей одноклассницы, провел в беззаботных раздумьях, запасы багета в распоряжении щедрого дуэта были на исходе. Увы, не понимающие этого карпы кои, собравшиеся под мостом в тесную толпу, продолжали жадно высовывать губастые морды из чистой воды, смыкая и размыкая ненасытные рты.

“То, что я скажу сейчас, скорее всего, покажется тебе странным, — коснувшись указательным пальцем подбородка, он несколько раз повертел им в разные стороны. — Довольно забавно то, что с детства тебе нравилось подкармливать речных рыб. Ведь они точно так же, как и ты, ведут тихую, молчаливую и зачастую безмолвную, но оттого ничуть не менее полноценную жизнь. Правда же?”

Честно говоря, Сёя был готов встретить на ее лике любую реакцию, кроме полного недоумения.

“Погоди, то есть, ты хочешь сказать, что на самом деле они...” — Нисимия стукнула себя по губам ребром плоской ладони.

Парень был сражен не меньшим удивлением. Еще до того как неслышащая девушка сумела объясниться, его невольно пробило на смех.

“Я всегда думала, что они издают какие-то звуки. Как птицы, например, другие животные...” — начала было она, но уже опоздала: Сёя залился неудержимым хохотом.

“Иначе для чего они тогда постоянно разевают рты?!” — совсем растерявшись от стыда, спросила при помощи рук Сёко.

“Поразительно, что ты не знала об этом такое долгое время, — прокомментировал парень, вдоволь насмеявшись. — Не волнуйся, я больше никому не расскажу об этом”, — проведя сомкнутыми — большим и указательным — пальцами вдоль уст, словно застегивал их на молнию, юноша уверил ее в строгой секретности только что произошедшего.

“И всё-таки ты прав, — в очередной раз улыбнувшись, отвечала она. — Животные, как и растения, полюбились мне еще с самого детства. Их всегда можно было понять без слов”.

Медленно осознавая, что их трапеза подошла к концу, рыбки кои одна за другой расплывались восвояси, скрываясь в зарослях стелющихся по дну протока водорослей. Пожертвовав опустошенные пакеты близстоящей урне, Исида на миг отлучился к одной из мостовых скамеек и вернулся обратно к подруге, уже катя в руках отдохнувший от езды велосипед. Взгромоздившись на него вдвоем без лишних слов, они не спеша тронулись в направлении апартаментного блока Нисимии, прощаясь на сегодня с зачарованным мостом, уже много лет проходящим над городским протоком реки Суимон.

Одно из колес неожиданно вздрогнуло, переехав, как выяснилось, лишь камень небольших размеров, что валялся где-то посреди тротуара. Мотивированная весьма оправданной боязнью свалиться с грузового сиденья на дорогу, Сёко без промедления вцепилась руками в талию сидевшего перед ней парня. Проходили молчаливые минуты. Хоть и ни кочек, ни камней предсказуемая уличная дорога больше не преподносила, девушка даже не думала ослаблять хватку, продолжая сохранять предельно сгруппированное тело в таком неподвижном, но поистине выгодном для нее положении.

“Надо же, — раздумывал про себя Сёя. — Нисимия ведь сделала сейчас в точности то же, что и Уэно этим утром. Но останавливать ее, по какой-то причине, у меня не возникло даже и мысли”.

* * *

Когда позади были уже и учеба, и рабочая смена, и ужин в кругу семьи, Сёя наконец-то без всяких совестных угрызений мог бездельно лежать в своей чердачной обители поверх расстеленного футона (Футон (яп. 布団) — традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраса, расстилаемого на ночь для сна) и довольствоваться долгожданным уединением. Вечернее время его суток нередко бывало убито именно таким образом. В этот раз, однако, пока к концу подходил пятый день первого летнего месяца, две руки молодого парня держали перед его уставшей головой недорогой мобильный телефон, а большие пальцы в это время неторопливо выискивали на сенсорном экране нужные клавиши.

“Вдвоем мисс Нисимия с моей матерью сошлись на одной недурной мысли касательно обоих грядущих праздников。 Вместо того чтобы отмечать наши дни рождения друг за дружкой по отдельности、мы все могли бы собраться в ночь с шестого на седьмое июня и отпраздновать их вместе за один раз、 как единый праздник。

Что думаешь по этому поводу？” — недолго думая, Исида стукнул по кнопке «отправить», и только что написанный им текст испарился у него прямо перед глазами, сменившись недолгим списком контактов в меню онлайн-мессенджера.

Прошла минута, и от Сёко прибыло сообщение в ответ:

“Да、мама уже сама рассказала об этом нам с Юзуру)

Честно、мне тоже очень понравилась эта идея。 Я согласна устроить всё именно так。

(⁠ ⁠ꈍ⁠ᴗ⁠ꈍ⁠)”

Когда их двоих разлучало расстояние и за помощью приходилось обращаться к «всемирной сети», Нисимия всегда представала в глазах юноши чуть более развязной и естественной. Мысленно проговаривая в сознании написанные ею слова, он будто бы улавливал ухом едва ощутимую эссенцию, слабое эхо ее настоящего, человеческого и бесформенного голоса, тривиально опосредованного печатным текстом. Электронное письмо его подруги продолжалось после строфического пробела:

“Кстати говоря、 мисс Исида вдруг не будет против、если завтра утром мы с сестрой…” — однако дочитать его до конца Сёе уже не удалось: внезапно выскочив посреди экрана, непрошенное уведомление коварно скрыло за собой оставшуюся часть текста.

“Уэно?..” — изумился он полушепотом. Отправителем неожиданно пришедшего сообщения в самом деле являлась Наока. Но что было еще неожиданней так это то, что, согласно уведомлению, в нем пока не содержалось ничего, кроме загадочных «двух отправленных изображений». Их, к слову, невозможно было просмотреть в фоновом режиме, отчего Сёя, ведо́мый исключительно любопытством, временно отвлекся от предыдущей переписки и одним нажатием перешел в диалог с Уэно.

Ни разу в жизни парня еще настолько быстро не настигало абсолютное ошеломление, как в этот самый момент. Сообщению только стоило открыться, как смартфон уже чуть не вывалился у него из рук. В длинноволосой брюнетке, которая на обеих фотографиях располагалась на расстеленной кровати в довольно непристойных позах, он без труда узнал бывшую одноклассницу. Но в глаза всё же сразу бросались не только бесстыдные положения тела, но и главным образом тот факт, что поверх Наоки не присутствовало абсолютно никакой одежды, за исключением нижнего белья и накладных кошачьих ушек.

На первом снимке девушка была запечатлена вызывающе лежащей на спине и оттого, — к слову, не менее вызывающе — глядящей в объектив камеры вверх тормашками. На второй — уже на животе, с приземленным на согнутые руки подбородком и слегка приподнятым вверх тазом. Опошленное и вожделеющее выражение ее бесспорно привлекательного лица говорило о том, что Уэно была в полноте осведомлена о том, что с ней происходило и в чем она принимала участие.

“Еще и эти дурацкие уши опять!” — возмутился Сёя про себя. Он не был обрадован или испуган произошедшим больше, чем попросту сбит с толку. Таким вот он был парнем. И последняя его надежда опиралась лишь на то, что черноволосая подруга всего-навсего ошиблась отправителем.

Но это предположение было разнесено в щепки сразу же, как от Наоки пришло ее следующее сообщение:

“Что скажешь？”

“Насчет чего？！” — не вытерпел Сёя.

“Насчет белья、конечно же、кретин！”

И вправду, присмотревшись как следует, Исида обнаружил крохотную, прикрепленную к черным лифчику и трусам брендовую бирку, мелким шрифтом гласившую «Сахано Наоко».

“Сахара Миёко плюс... Уэно Наока? — без труда догадался он. — Идея откровенно не из лучших”.

Еще прежде, чем юноша успел дать ответ, девушка по ту сторону вдруг продолжила:

“Ладно、кого я обманываю。

Гораздо приятнее тебе было бы увидеть это ~”

“Нет、погоди、Уэно…” — спохватился взволновано печатать он в строку, но опоздал катастрофически.

Если первые две фотографии всего лишь застали его врасплох и сбили с толку, те, что прибыли за ними, уже заставили парня не на шутку обомлеть. Изображена на них была всё та же незаправленная кровать, находившаяся, по всей видимости, в некой арендованной студии; сняты камерой были те же самые позы. Единственное отличие заключалось в том, что законное место Наоки в них занимал уже не кто иной, как Сёко Нисимия.

Фирменное нижнее белье — точно также единственное, что находилось на ее теле, — обладало нежным темно-розовым цветом, что идеально подходил как к ее шелковистым светло-коричневым волосам так и, можно сказать, само́й ее натуре. В обоих случаях на лице девушки невольно царило что-то вроде невинной, чем-то даже детской растерянности. Поднятые колени в первой позе были, видимо, от непривычного стеснения беззащитно подогнуты друг к дружке; даже неподвижные, все ее конечности, казалось, пребывали в каком-то стыдливом закрепощении.

То, что он сейчас лицезрел, Сёя находил в высшей степени несочетаемым и противоречивым, отчего-то даже просто неправильным, однако сам не мог объяснить того, почему его глаза всё беспризорно возвращались сами к ненасытному ознакомлению с двумя последними изображениями. Впервые ему, — казалось бы, такому искушённому аскету и самоуничижителю, — было трудно побороть себя, и это не могло не заставить его мгновенно предаться стыду.

“Ты хочешь сказать、что кто-то из вас двоих с Нисимией займет место на билборде？” — уточнил он наконец.

“Мечтатель из тебя、конечно、неплохой、Сёя、но билборд… Это для нас пока чересчур крупно、не находишь？

И нет、не совсем из нас двоих。В целях маркетинга будут использоваться только первые два снимка (со мной)、а вторые два мы сделали уже исключительно ради собственного удовольствия。Ну и твоего、само собой :)”

Еще до того как Исида успел дочитать сообщение до конца, Наока посчитала нужным прибавить ко всему написанному:

“P.S. Если бы Нисимия по-настоящему стала лицом бренда、наш товар покупали бы только пожилые женщины。”

Как итог, внутри Сёи смешались вместе негодование и облегчение. Негодование было вызвано поступком Уэно (со сказанным ею в постскриптуме, тем не менее, он поспорить не мог), облегчение — подаренной уверенностью, что эти фотографии Сёко останутся исключительно между ними.

И всё же произошедшее сумело затронуть в нём и даже, в каком-то смысле, вернуть к жизни одно почти позабытое переживание, зародившееся в недалеком прошлом. В очередной раз взглянув на пикантные снимки своей слабослышащей подруги, Исида Сёя вновь задался вопросом, подобные которому неоднократно задавал себе примерно два года тому назад:

“Дозволено ли мне вообще видеть это?.. — соответствующий ответ никогда не звучал у него в голове, но был для юноши весьма очевиден. Всё еще не дающие покоя воспоминания об отрочестве в такие моменты делали его и без того ничтожно крохотное эго жертвой безграничного самотерзания. — В конце концов, кем я опять себя для нее возомнил?”

“Не последний ли я из тех, кому вообще стоит видеть ее такой?..”

Экран мобильника в его руке послушно погас, и последний, тотчас вызволенный из ослабшей ладони, шлепнулся сверху на грудь всё еще пока девятнадцатилетнего парня. Уставившись в дощатый потолок родного чердака, Сёя невольно погрузился в узы той безнадежно тоскливой, издавна преследовавшей его меланхолии, которую и по сей день, несмотря на всё, ему так и не удалось до конца одолеть.