Биатлон. Мои крылья под прицелом

Что может быть лучше победы? Наверное, только сверкающий снег – зимняя бриллиантовая парча. И ветер в лицо. Злой, кусающий губы и щёки, ветер.

Я сжимаю палки в руках, ноги уверенно стоят на лыжах. Передо мною – снежная трасса. А за ней видны белые шапки гор. Казбек? Эльбрус? Не знаю, я не сильна в географии. Равно как и в истории, математике, литературе и так далее. Потому что спорт – это жизнь. А точнее, это то, что поглощает твою жизнь без остатка. Тебе никогда не взять золота, не стать чемпионом даже Европы, не то что мира, если, кроме спорта, в твоей жизни есть что-то ещё. Всё ради победы. Каждая свободная минута – на тренировку.

Ну, по крайней мере, так считает Эльвира Михайловна, наш тренер.

К тому же мы только вчера приехали, все экскурсии по местным красотам ждут нас лишь завтра. И послезавтра – тоже. Но это всё потом, а сейчас передо мною – трамплин. Трамплин я умею, это не проблема. Да и не трамплин это вовсе, а так, горка для любителей. Я немного не трезва – мы дружной компанией встречаем Новый год в горах неподалёку от Сочи. Я спортсмен, не пью, но…

Новый год. Помолвка. Есть повод, да.

Правда, повод, как оказалось…

– Иляна, давай! – кричит за спиной Пашка и смеётся.

У него хороший смех, весёлый, пацанский такой… Вот только мне не смешно.

– Нет. Нет, я пере…

Он вдруг хватает меня за плечи и толкает вниз, и я лечу. Прямо в снежную ночь. А палки исчезли, и трамплин внезапно начинает раскачиваться, как будто доска над бассейном. Свожу ноги, пытаюсь держать спину, держать баланс, но…

Вспышка боли. Мой крик. И сон заканчивается. Опять тот же сон. Всего лишь сон. Неправда. А в реальности было не так.

В тот день мы действительно собрались с друзьями, чтобы отметить мою помолвку и Новый год, год, который должен был принести мне золото и звание чемпиона. Я верила в победу, я шла к ней. Упорные каждодневные тренировки и моё калмыцкое упрямство просто не могли не одержать вверх.

– Ты самая меткая в команде, – говорила Эльвира Михайловна, – ты должна. Раз уж ты, дитя степей, умудрилась вообще встать на лыжи, то просто не можешь проиграть.

Она всегда так странно говорила: «дитя степей».

И она была права: в Калмыкии почти нет зимы, нет снега, нет биатлона. А – я смогла. И буду первым ребёнком Великой степи, который возьмёт снежное золото.

Я верила. До той ночи, после которой меня – подающей надежды биатлонистки, победительницы российских и международных соревнований – не стало.

Все в квартире ещё спали, и сестрёнки, и братишки, и даже мама. Я выключила будильник, схватилась за петлю, свисающую с поручня (папа везде накрутил их, по всему периметру комнат и коридора), перекинула своё тело на коляску, заранее поставленную так, чтобы мне было удобно, и сняла её со стопора.

Ну, как говаривал Юрий Алексеевич: «Поехали».

Мягко шурша шинами, моя карета довезла свою принцессу в жёлтой плюшевой пижамке прямо до кухни. Здесь всё было создано под меня – столы ниже, чем обычно, всё необходимое под рукой. Папа очень не хотел, чтобы я чувствовала себя убогой. Любимица же – старшая дочка. Наверное, он бы и нашу трёхкомнатку продал, если бы была хоть малейшая надежда на реабилитацию. Очередную. Сколько ж их было!

Я включила чайник, налила воду и поставила на газ, засунула кашу в духовку и перевела режим на разогрев. Руки есть – уже неплохо, живём.

– Будем жи-ить, – весело напевая, я отправилась в туалет.

Скоро все начнут просыпаться, и мне не хотелось бы мешать им готовиться к работе и учёбе. Ванную комнату папа тоже превратил в душевую со сливом в полу. Очень удобно мыться, можно даже с кресла не сползать.

Когда я вылезла из душа, мама уже будила Эльзяту, младшенькую. Ей было почти четыре года. Отец хотел назвать малышку Олимпиадой в честь моей победы на зимней олимпиаде, но…

Но.

Ну и… хорошо, что не назвал. Эльзята по-калмыцки означает «Счастливая». Великолепное имя для девочки, я считаю.

– Иляна-обезьяна! Иляна-обезьяна! – Зурган, семилетний бесёнок, схватил поручни моего кресла и закружил меня, хохоча.

– Вот я тебя! – сердито выпалила я.

Изловчилась, перехватила его тонкие ручки и бросила брата себе на колени, шлёпнула по попе, легко, конечно. Зурган только хохотал, повизгивая, и брыкался. Вот шалун! И придумал же! У меня слов не было то ли от смеха, то ли от возмущения.

Я очень люблю моё имя. В школе его всячески пробовали «приласкать» или сократить, но я отстояла собственное право называться Иляной, только так и не иначе. А тут! И кто! Дю, младший брат!

– Иляна, Зурган, – строгий и усталый мамин голос застал нас врасплох, – как вы себя ведёте?

Мы переглянулись.

– Зурган, у тебя портфель собран?

Смуглое лицо озорника вытянулось, и первоклассник бросился в «мужскую» комнату. Не собран, понятно.

– Иляна, – мама подошла ко мне, – не позволяй так вести себя по отношению к тебе. Это неуважение. Ты его почти на двадцать лет старше. К тому же он мог повредить твоё кресло. Или тебя не волнует, что отец работал на него полгода?

Я опустила глаза. Мне стыдно. Вот о коляске я как-то вовсе не подумала… Мама поджала губы:

– Прости, но теперь мы не можем позволить себе выкидывать на ветер такие деньги.

Из-за меня. Мои родители вкладывались в меня с моих девяти лет. С тех самых пор, как отец, приехав в Петербург в командировку, внезапно услышал от меня: «Я хочу стать чемпионкой. По биатлону». С тех пор как их с мамой общие попытки отговорить меня от снежного безумия не увенчались успехом.

– Ты калмычка, Иляна! – возмущалась тогда мама. – Где лыжи, а где – Калмыкия?!

А отец просто взял и поверил в меня и мою мечту. И отдал меня в школу биатлона, а сам перевёлся на работу в Питер. Потому как в Элисте биатлона нет – мама права. А на возмущения супруги ответил просто:

– У неё прадед в Великой войне был снайпером. А снег… Ну должен же кто-то быть первым.

И его вера в меня была сильнее даже, чем моя. Как много раз, когда я, рыдая, приходила домой и хотела сдаться, он обнимал меня, сажал на колено, и, давая возможность прорыдаться в могучее плечо, нашёптывал:

– Ты первая, Иляна. Первым всегда тяжелее. Но однажды тебя узнает весь мир. И тебя, и Калмыкию.

И пел мне долгие степные песни. Он любил их. Я была его надеждой, его гордостью. Пока тот трамплин не обрушил все наши мечты и надежды. А все деньги, которые я заработала на соревнованиях, ушли на долгую-долгую и бесплодную реабилитацию. Но и тогда папа ни словом не упрекнул меня. Просто перешёл на другую работу, вахтами.

– Альмана, почему ты до сих пор не собрана? – закричала мать из соседней, «женской» комнаты.

Альме четырнадцать, и переходный возраст даётся ей очень тяжело.

– Я не пойду в школу. Я болею, – прохныкала она.

– А ну-ка, живо собирайся!

Мама сердится, и это очень и очень печально. С того рокового дня, когда я сломала позвоночник, мама очень похудела, почти высохла, из-под её глаз не сходят тени.

Я развернула коляску и направилась в комнату сестрёнки. Дождалась, когда мама вышла: садик не ждёт, и работа тоже не ждёт.

– Эй, – потянула розовое одеяло за уголок, – Альма, кто куксится? Кто хочет увянуть, как яблочко в духовке?

– Отстань, – прорыдала она, снова натягивая одеяло.

– Витя? Снова?

Из-под одеяла выглянул чёрный глаз.

– Я уродина, – хлюпнув носом, пожаловалась Альмана. – Прыщавая узкоглазая уродина.

– Во-первых, это не прыщи, а угри. Во-вторых, они пройдут. Я как раз нашла работу, так что через месяц-другой мы с тобой найдём диетолога. Просто нужно правильно питаться, и не жрать сладкое. По крайней мере, не в таких дозах.

– Ага, а на пластического хирурга ты мне тоже деньги дашь?

– И кто тебя назвал узкоглазой? – ласковым голосом уточнила я. – Витя? Если да, то у него узкое сердце, зачем он тебе такой?

Она отбросила одеяло и села.

– Вовсе нет! Витя классный.

– А тогда кто?

– Полина. Но это неважно…

– Ну, обзови её лупоглазой. Чем одно хуже другого?

Сестричка фыркнула. Вздохнула печально. Я обняла и притянула её к себе:

– Ты у меня красотка. У тебя глазки, как у лисички, а лицо, словно луна. Когда ты улыбаешься, это солнышко улыбается, и в любую погоду становится яснее. Давай, бегом за знаниями. А то будешь, как я. Знаешь, столицу Краснодарского края, например?

– Краснодар.

– Да ладно? Вот это да! Какая ж ты у меня умничка. Гордость семьи.

Альмана захихикала, действительно став похожей на лисичку. Выпрыгнула из постели и побежала умываться, и через каких-то двадцать минут уже вертелась перед зеркалом, наводя красоту. А я невольно залюбовалась её длинными густыми волосами.

– Знаешь, – с тоской вздохнула сестрёнка, – если бы мама купила мне платье на конкурс, то Витя заметил бы меня. Правда-правда. Любовь Прокофьевна сказала, что я танцую лучше всех. И мой номер с лентами… но мама ответила: «нет». Илян, уговори её.

– Ну… ты же понимаешь, если бы мама могла, то она никогда бы не отказала, – мягко возразила я, не зная, стоит ли говорить о нашем безденежье.

Папа попал в больницу, и, скорее всего, это надолго. А потом ещё и реабилитация после операции. Маме же одной тянуть пятерых детей – сложно. Очень-очень сложно.

Альмана вдруг бросилась ко мне, присела на корточки, обвила мою талию руками и залепетала:

– Иляночка, пожалуйста! Ну, пожалуйста-пожалуйста! Обещаю, я привезу из Москвы золото! Я буду лучше всех, клянусь! И… и… и я буду послушной. И буду слушаться Арса. Честно-честно! Уговори маму.

Я тяжело вздохнула, погладила малышку по щеке:

– Ты же знаешь, отец в больнице. На его реабилитацию нужны деньги. А я только-только устроилась на работу и неизвестно ещё…

– Ну пожалуйста! – она горько всхлипнула. – Это очень важно для меня. Мне всего-то нужно купить билеты и костюм. Я два года занималась без отдыха, ты же знаешь.

– Я знаю, Альма. Мы обязательно сможем отправить тебя в Москву весной…

Она вдруг вскочила, топнула ножкой.

– А на тебя деньги находились! – крикнула зло. – Мама запрещала тебе ехать с Пашей на Новый год, а ты поехала! И я знаю, ты была пьяной, и если бы ты не была… А теперь я… И теперь всё – тебе. Одной тебе! Всегда!

Сестричка схватила рюкзак, усеянный множеством значков, разрисованный разноцветными маркерами, куртку и бросилась из квартиры. Я вздохнула. Ну… Альмана права.

На миг мне стало горько и больно. «Но что я могу?» – возникла тоскливая мысль, однако я тотчас прогнала её. Эй! Не сдаёмся. Не унываем! Отчаиваются только трусы.

Надо работать. Просто больше работать и всё. Я только этим летом окончила курсы дизайна, и вот – пожалуйста – мне упал первый заказ. Я планировала выполнить его за три дня, но что, если срок сократить до двух? Или, например, до суток? А потом клиент, если будет доволен, оставит отзыв, и тогда…

– Хорош мечтать, – приказала я себе. – Давай, меньше разговоров – больше дел.

Закатилась на кухню, открыла ноут и погрузилась в чтение технического задания. Хмыкнула: нарисовать семь красных линий, некоторые зелёным цветом, а некоторые – прозрачным. Ну… не совсем, но в стиле того юморного видео.

Однако мне нужен был этот заказ, и да, я это сделаю.

Я уже погрузилась в задачу полностью и уже осознала, что, по-хорошему, для такой работы мне нужен ноут намного мощнее, чем у меня есть, потому что программа то и дело зависала, тормозя скорость процесса, когда из коридора вдруг послышались шаги.

Мама? Да нет, мужские шаги. Для Арсланга слишком тяжёлые. Брату всего восемнадцать, и он ещё не умеет так тяжело ступать. Я похолодела, осознав, что рассерженная Альмана не заперла дверь. Крутанула колёса, разворачиваясь. Если это вор, то нужно сразу сбить его с ног и…

Высокий, тёмный силуэт показался в коридоре, ведущем на кухню. Незнакомец. Внезапность – половина победы. И я, оттолкнувшись от стола, бросила тяжёлую коляску, словно торпеду.

Но, когда я уже летела на него, он вдруг вскинул руку, меня будто взрывной волной подхватило и отшвырнуло назад. Коляска врезалась в стол, я ударилась в спинку и почти упала на колени, согнувшись.

Что это было? Он же меня даже не коснулся?!

– Доброе утро. Приношу за вторжение мои извинения, – прозвучал холодный, как воды Балтики, голос, – открыта была дверь. Иляна Джангаровна Убушаева ведь вы? Не ошибаюсь я?

гость