Бибба и Бобба

Забавные — вот какими бывают гибриды. МИ если для «всех» они носят простые имена, то для «своих» прозвища… Детеныши появились на свет в один день, две крошечные самочки, дочери Кривули и той самой косули, что когда-то была спасена со льда. Пустышкин назвал их Лаской и Вестой — имена красивые, почти человеческие.

В хозяйстве, как водится, красивые имена быстро обрастают прозвищами, а прозвища — характерами.

Теперь Ласка, тогда первая, кто встал на ноги, получила кличку Бибба. Почему? Да потому что Василий, увидев, как она, спотыкаясь на тонких ногах, тычется носом в материн бок, бормотал себе под нос: «Ну ты и бибка… бибушка… Бибба». Имя приклеилось намертво. Вторую, теперь Весту, более спокойную и задумчивую, прозвали Боббой — за мягкий, круглый нос и привычку жевать всё подряд, будто проверяя мир на вкус.

Бибба и Бобба. Две сестры-гибрида. И с самого начала было ясно: с ними что-то не так. Не плохо — странно.

Фермер Пустышкин привык, что дикие животные, даже рождённые в неволе, сохраняют осторожность. Знайка, их единокровный брат от оленихи, хоть и выбрал козье стадо, к незнакомцам относился настороженно. Силач, первый гибрид, вообще был бойцом. А эти двое… Они не боялись ничего.

— Вы хоть понимаете, что вы — олени? — спрашивал их Василий, стоя у изгороди. Бибба поднимала голову, смотрела на него своими огромными, цвета жидкого янтаря глазами и… подходила ближе. Не за угощением, не от голода. Просто так. Потому что рядом с человеком было интересно. Как собака.

Бобба жевала травинку и смотрела на мир с философским спокойствием. Ее можно было поднять и унести. Она продолжала стоять и есть. Вот это нервы.

Однажды случилось то, что заставило Пустышкина всерьёз задуматься о природе этих странных созданий.

К ферме приехали туристы. Обычно бывали охотники, или егеря — а тут обычная семья из города: папа, мама и мальчик лет шести. Мальчик, увидев пасущихся оленей, замер с открытым ртом. Пустышкин хотел предупредить: мол, осторожнее, звери дикие, хоть и привычные. Но не успел.

Ребёнок, ведомый чистым, нерассуждающим любопытством, подошёл к изгороди, просунул руку и… погладил Биббу по шее.

Пустышкин замер. Асмаловский, заехавший проведать Кривулю, и выходивший в этот момент из загона, замер тоже. Даже козы перестали жевать.

А Бибба стояла. Не шарахнулась от незнакомца, не фыркнула на него, даже не отступила. Олениха продолжала жевать пучок клевера, зажатый в мягких губах, и только уши её слегка поворачивались, да нос водил ловя новый, детский запах. Мальчик гладил её тёплый, бархатистый бок, и на лице его было такое счастье, будто он прикоснулся к живому чуду.

— Мама, смотри, она ручная! — закричал он.

Бибба дожевала клевер, неторопливо повернула голову, обнюхала детскую ладонь и… лизнула её. Коротким, шершавым языком. Потом отвернулась и продолжила пастись.

— Вот это да, — выдохнул Асмаловский. — Я такого не видел. Чтобы олень — и совершенно не боялся чужого ребёнка. Без дрессировки, без прикорма. Просто… доверие. Ко всем. Вот ласка…

Так ей и дали имя Ласка.

Пустышкин молчал. Он обвел взглядом Биббу, потом Боббу, которая, словно почувствовав внимание, подошла к сестре и встала рядом, подставляя бока солнечным лучам. Две грациозные, пятнистые фигуры на зелёном лугу. Ручные. Совершенно, неестественно ручные.

— Почему они такие? — спросил он вечером у Асмаловского. — Знайка — тот сам выбрал коз, но к людям осторожен. Меня знает, общается, не более. Силач ушёл в зоопарк, ему там комфортно. Общительный, но меру знает. А эти… они будто вообще не понимают, что человек может быть опасен. И никто их не приручал. Я их даже специально не кормил с рук, чтобы дикость не теряли. А они — вот.

Асмаловский долго курил, глядя на догорающий закат.

— Может, — сказал старые егерь наконец, — это не они потеряли страх. Может, они его и не имели. Ты посмотри, кто их родители. Отец — Кривуля, который сам пришёл к людям от страха и боли. Мать — косуля, которую мы со льда вытащили, отогрели у печки. Они знали лес как врага. Как место гибели, откуда их спасли. Люди. И передали это детям. Не ген страха. Ген… благодарности, что ли.

— Так не бывает, — покачал головой Пустышкин. — Это фэнтези.

— А мы с тобой много где «не бывает» видели, — усмехнулся егерь. — Зимородок в норе, свинья в круизе, олень в козьем стаде. Почему бы двум оленятам просто не родиться с верой в человека?

Сёстры росли, и странность их только усиливалась. Оленихи никогда не дрались за еду. Если Бибба находила особенно сочный куст, она не отгоняла сестру, а отступала в сторону, давая попробовать и ей. Если к кормушке подходила старая, хромая коза, Бобба уступала место без единого звука. Еще никогда не бодались — даже в шутку, даже ради игры. В их отношениях не было иерархии, соперничества, борьбы. Было только спокойное, равное сосуществование.

Пустышкин, привыкший к суровым законам выживания, сначала считал это слабостью. Такие в лесу не проживут — растопчут, задавят, вытеснят. Но потом заметил: слабых не трогают. Сильные обходят стороной. Даже главный козёл, известный своим склочным характером, приближаясь к Биббе и Боббе, умеривал пыл. Он совсем боялся. А потому, что не встречал сопротивления. Невозможно бодаться с тем, кто не принимает бой.

— Они как монахини, — сказала однажды Маша, жена Асмаловского, приехавшая проверить птенцов. — Смиренные, тихие. И в глазах — покой.

— Олени-индуисты, — хмыкнул Пустышкин. — Брахманы.

Шутка прижилась. Когда приезжали знакомые и спрашивали про двух особенно красивых, ручных олених, Василий отвечал:

— А, это Бибба и Бобба. Наши местные просветлённые. Никого не трогают, со всеми дружат. Хоть за ухом чеши — стерпят. Хоть яблоко не дай — не обидятся.

На вид это была чистая правда. Оленихи ничего не требовали. Только принимали. Всё, что даёт мир — солнечный свет, свежую траву, редкое лакомство из человеческих рук, — входило в их жизнь без борьбы. И, может быть, именно поэтому они были так прекрасны. Без напряжённых мускулов, без настороженных ушей, без вечной готовности бежать или атаковать. Просто — жить. Быть здесь. Быть сейчас.

Поздней осенью, когда стадо уже перевели в зимний загон, Пустышкин задержался у сарая. Шёл мелкий, холодный дождь, ветер трепал последние листья. Бибба и Бобба стояли под навесом, прижавшись друг к другу боками, и смотрели на мокрое поле. В их глазах не было тоски по ушедшему лету. Читалось даже тихое принятие того, что придёт зима, а потом — снова весна.

Василий подошёл ближе. Бибба повернула голову, посмотрела на него своим спокойным, немигающим взглядом. Потом сделала шаг и мягко, едва касаясь, ткнулась носом в его плечо. Она уже так выросла, что была человеку по пояс. Потом еще ткнулась. Просто так. Потому что фермер был рядом. Потому что для нее это естественно.

Пустышкин протянул руку, почесал её за ухом. Бибба прикрыла глаза, позволяя. Рядом завозилась Бобба, требуя своей порции ласки.

— Эх вы, — тихо сказал Василий. — Бибба и Бобба. Ласка и Веста. Две души нежные. Кто ж вас таких создал?

Конечно олени не ответили. Только дождь шуршал по крыше, осенний ветер гулял в голых ветвях, и две пятнистые спины темнели в сумерках — живые, удивительные.

Фермер не знал, передаётся ли вера в человека по наследству. Не знал, будет ли у этих двух потомство и каким оно вырастет. Но в одном он был уверен: эти две — особенные. Не только потому что гибриды, не только потому что красивы. А потому что в мире, где каждый вынужден защищаться, бороться, отвоёвывать место под солнцем, они выбрали другую стратегию. Доверие. Открытость. Мир.

И это, чёрт возьми, работало.

Когда через неделю приехал Асмаловский, Пустышкин встретил его словами:

— Знаешь, Николай Иваныч, я тут подумал. Может, не такие уж они и странные. Может, это мы странные — боимся, защищаемся, ждём подвоха. А они просто живут. И принимают мир таким, какой он есть. Может, они умнее нас.

— Может, и умнее, — согласился егерь, глядя, как Бибба и Бобба, не обращая внимания на холодный ветер, щиплют пожухлую траву у самого забора. — А может, они просто счастливее.

И в этом, наверное, было всё дело. Бибба и Бобба не знали, что они необычные. Их спокойное, безусловное счастье заражало всех, кто оказывался рядом. Даже старого, видавшего виды егеря. Даже вечно сомневающегося фермера. Даже городского мальчишку, который увёз в своей памяти тёплый, шершавый язык и две пары янтарных глаз, смотревших на него без страха. Вот такие олени.

Только с доверием. Только с миром. Только с тихой, оленьей любовью, которой не нужно слов.