Библиотекарь

Он помнил красный.

Алый, как крик. Теплый, как кровь на губах после удара. Красный плащ картографа, в который его закутали, когда выводили из темницы.

Потом была игла. Холодная точка в глазу. И чернильная ночь, длиною в три дня.

Когда ночь рассеялась, красный исчез. Весь мир погрузился в изысканную, детальную гравюру: все оттенки серого, черного, белого. Дерево было сложным узором серых волокон. Небо – бархатным градиентом от свинцового к серебристому. Люди – двигающимися скульптурами из пепла и плоти.

Так его вылечили.

От цвета.

От безумия видеть то, чего не видят другие.

Теперь Люциан видел только один вид цвета. Заразный.

Библиотека вздымалась вокруг него, как окаменевший лес, срубленный и уложенный в бесконечные клетки. Стеллажи упирались в невидимый потолок, теряясь в бархатной темноте наверху. Воздух был плотным, сладковатым от запаха старой бумаги, кожи и древесной пыли – не тишиной, а звуком покоя. Это был его собор. Его тюрьма. Его царство.

Он двигался.

Не шагал – скользил. Длинный, темно-серый кафтан не шуршал, а лишь слегка шелестел, как крыло ночной птицы. Его бледное лицо, лишенное морщин и почти лишенное выражения, было маяком в этом море теней. Он нес лестницу – не деревянную скрипучую, а странную конструкцию из темного металла, легкую и неслышную. Он ставил ее к полке без единого стука. Его движения были отточенным ритуалом, танцем, отшлифованным годами одиночества.

И вот он поднимал глаза.

И видел.

На фоне совершенной серости мира, книги горели.

Не пламенем. Цветом.

Вот на полке третьего яруса пульсировало тусклое, болезненное зеленое пятно. Как гнилой зуб. Люциан взметнулся по лестнице с грацией паука. Его пальцы, длинные и тонкие, в белых перчатках из тончайшей кожи, потянулись не к зеленой книге, а к соседней – синему свечению, холодному и глубокому, как озерная гладь в безлунную ночь.

«Синий – покой, но также глубина и давление. Зеленое – слишком активно. Оно может заразить синее, вызвав мутацию. Порядок: изоляция», – пронеслось в его голове ровным, безэмоциональным потоком. Не его мысли. Протокол.

Он вынул синюю книгу. Переплет был холодным на ощупь, даже через перчатку. Он спустился, прошел двадцать семь шагов по центральному проходу, повернул направо, к секции «Стабильные хладнокровные аффекты», и вставил ее между двумя другими синими свечениями, чуть более тусклыми. Здесь был правильный «температурный» градиент.

Он вернулся к зеленой книге. Теперь, без соседства синего, она пульсировала тревожнее. Он взял ее. Тепло. Едва уловимое, как температура живого существа. Он отнес ее вглубь библиотеки, в секцию «Активные органические процессы», и поставил рядом с другой зеленой книгой, но той, что была тусклее и холоднее. «Сдерживание через иерархию».

Так он и работал. Цвето-слепой страж в царстве ядовитых красок. Его глаза, бледно-серые, как зимнее небо, не видели ни синего, ни зеленого. Его мозг чувствовал их как звук разной тональности, как запах, как давление на кожу. Каждый цвет – вирус со своими симптомами. Его задача – поддерживать хрупкий карантин.

Он закончил перестановку и замер у огромного дубового стола, своего рабочего острова. На столе лежала одна-единственная книга в пергаментном переплете без какого-либо свечения. Его дневник. Он открыл его и тонким, острым пером вывел:

«День 4 217-й. Уровень фоновой активности в норме. Зеленый объект «Вьюнок» перемещен в секцию 7-Г. Синий объект «Бездна» стабилизирован в 3-С. Новых инцидентов нет. Тишина соблюдена».

Он поставил точку. И в этот момент…

Щелчок.

Не в ушах. В костях. В зубах. Едва уловимый сбой в идеальной симфонии серости.

Люциан замер, как зверь, учуявший ветер.

Его взгляд метнулся к дальнему углу, к секции «Латентные угрозы». Там, среди тусклых, едва теплящихся багровых и фиолетовых свечений, одна – маленькая, размером с ладонь, переплет которой должен был светиться грязно-желтым цветом страха – потухла.

Она не просто потухла. Она стала черной дырой.

Не цветом. Отсутствием всего. Вакуумом в ткани его восприятия.

Это было невозможно. Книги не гаснут. Они либо горят, либо спят.

Люциан медленно, преодолевая внезапную свинцовую тяжесть в ногах, пошел к той полке. Лестница была не нужна – книга лежала низко. Он присел на корточки, не сводя с нее своих серых глаз. Без свечения она была просто темным прямоугольником в сером мире. Но его внутреннее чутье, тот самый орган, что заменял ему зрение, кричал тревогой. От книги исходило… притяжение. Не физическое. Внутреннее. Как зов пропасти, в которую хочется заглянуть.

Его белый палец потянулся к корешку.

Протокол молчал. В протоколе не было такого.

Его собственная, давно задавленная, почти забытая часть – та, что помнила красный, – шевельнулась. Любопытство.

Он коснулся переплета. Перчатка была тонкой. Он почувствовал.

Не тепло, не холод.

Текстур. Бесконечную, утробную, бархатистую тьму. И в ней – отзвук. Слово, которое нельзя произнести. Обещание, которое нельзя забыть.

Оно звучало так:

…истина…

И тут из глубины библиотеки, со стороны двери, послышался стук. Настоящий, физический, тяжелый и грубый. Не ритмичный, как сердцебиение мира, а хаотичный и чужеродный.

Чей-то кулак бил в дубовую дверь его крепости.

Люциан вздрогнул, как от удара током. Он отдернул руку от черной книги, словно обжегся. Его сердце, привыкшее биться в такт тишине, сорвалось в болезненную, лихорадочную дробь.

Он повернулся спиной к потухшей книге и пошел к двери, к источнику этого невыносимого шума. Каждый шаг отдавался в висках громче, чем тот стук. Протокол возвращался, нашептывая: «Внешние. Не впускать. Не взаимодействовать. Охранять Тишину».

Но черная книга позади него уже не была просто книгой. Она была щелью. Взорванной клеткой. Первым звонком.

И стук в дверь был вторым.

Люциан подошел к тяжелой двери. Положил ладонь на холодное, серое дерево. Спросил голосом, хриплым от неиспользования:

— Кто нарушает Тишину?

Ответ пришел снаружи, молодой, дерзкий, пропитанный ветром и страхом:

— Открывай, хранитель! Приказ от воеводы! Груз тебе везу! Последний в твоей жизни!

За дверью стоял не просто человек. Стояло Нарушение. И Люциан, еще не зная этого, уже чувствовал сладкий и ужасный привкус на губах.

Привкус красного цвета. Который начинал возвращаться.

Он повернул железный ключ.

Щелчок прозвучал громче, чем стук. Громче, чем его сердце.

Дверь открылась.