Билет в Ирландию

Лилиан

Ветер завывал за окном, проникая сквозь щели старых рам, заставляя стекла дрожать и едва заметно вибрировать старые карнизы. Ранняя весна — не самое благоприятное время для садоводства. Земля в оранжерее оставалась влажной и промёрзшей, а цветы были похожи на узников, запертых в холодной земле. Маленькие, упрямые создания, чья жизнь зависела от моей заботы.

В тот день, едва войдя внутрь, я ужаснулась. Воздух был ледяным, растения стояли ослабшие, с поникшими стеблями, листья кое-где потемнели по краям. Всего месяц меня не было и вот результат. Кто-то оставил окно приоткрытым.

Ладони вспотели, но стоило прикоснуться к холодной земле, тревога исчезла. Осталась только злость: тихая, но оттого и опасная. Я знала, чей почерк. Она никогда не опускалась до прямых ударов, предпочитая тонкие, «случайные» жесты, последствия которых оказывались куда разрушительнее.

Но как и прежде, я не отступлю. Я сделала всё возможное, чтобы спасти растения: подкормила корни, восстановила полив и могла лишь надеяться, что к лету от этого саботажа не останется и следа.

Время в ожидании всегда течёт мучительно медленно, и весна тянулась бесконечно. Но когда наконец она сдалась, на смену пришло щедрое лето. Лучи солнца пробивались сквозь стеклянную крышу, рассыпаясь по плитке золотыми узорами. Мягкий гул вентилятора сливался с шелестом листвы. На фоне разливался мужской голос из старого радиоприёмника: глубокий, певучий, напоминал о прошлом, о музыке, которая когда-то пела о любви так откровенно, что сердце замирало.

На длинном деревянном столе, вдоль кирпичной стены, лежали аккуратные записи: расчёты грунта, схемы полива, графики подкормок. Только здесь, каждое движение рук было важным, каждое прикосновение отдавало любовью.

Вдоль окон тянулись ряды растений: тяжёлые пионы, пышные папоротники. Под потолком покачивались корзины с ампельными цветами, а на кирпичной стене жадно вился плющ. Редкие посетители восторгались его густотой, равномерностью, да и сама я не раз останавливалась, рассматривая красивые стебли. Его появление оставалось для меня тайной: случайный росток однажды обвил кирпич, а теперь вся стена дышала зеленью.

Среди запаха влажной земли и терпкого аромата листьев я чувствовала себя живой. Здесь не имели значения ни титулы, ни богатство, ни правила.

«Цветы не нуждаются в тебе так, как ты в них, дорогая».

Слова бабушки иногда внезапно возвращались, как и тёплый запах лаванды из её шали. С ними вспоминался другой мир: детство, где можно было смеяться и пачкать руки в земле, не думая о запретах. Мир, исчезнувший вместе с ней.

И думалось порой с невыносимой болью: лучшие уходят слишком рано, не успев поделиться мудростью прожитой жизни.

Аккуратно подбирая несколько стеблей роз, которые под собственным весом клонились к земле, я услышала скрип двери. Оборачиваться не было нужды: по тому, как воздух внутри оранжереи мгновенно стал холоднее, я поняла, кто пожаловал.

Атмосфера, окружающая матушку, всегда говорила сама за себя. Запах её духов перебивал влажный аромат почвы, а каблуки мерно цокали по плитке.

— Лилиан, леди не пристало копаться в грязи, тем более без перчаток, — её голос, глубокий, строгий, с подчеркнутым осуждением, разнёсся по оранжерее как раскат грома.

Я сдержала раздражённый вздох, кончиками пальцев гладя мягкие лепестки. Земля крошилась между ладонями, оставляя следы на коже. Медленно выпрямилась, стряхнула крошки и повернулась к матери.

— Простите, матушка, без перчаток лучше чувствуются стебли.

Улыбка на моём лице была безупречной, отточенной годами, как острый нож, спрятанный в бархатной оболочке. Даже когда внутри всё кипело, наружу выходила только маска спокойствия.

Она смерила меня холодным взглядом. В её осанке не было ни единого изъяна, в каждом движении — точность.

— Лилиан, я воспитывала тебя не так… — она покачала головой, тяжело вздохнув. — И тем более не для того, чтобы ты превращалась в садовницу.

Её эмоции прорывались лишь в резком движении рук роскошь, позволенная только наедине с семьёй.

Я чуть наклонила голову, взгляд скользнул по бутонам: одни уже раскрывались пышно и ярко, другие лишь готовились распуститься.

— А я, признаться, не припомню, чтобы Вы интересовались, кем я желаю стать.

Мой прямой взгляд, усталый, почти затравленный, встретил её. Редкий момент, когда я позволяла себе не скрывать внутреннего противостояния.

Иногда на приёмах, ловя отражение в зеркале, я едва не вздрагивала. Ведь на меня смотрела она — графиня Кэтрин Анна Тилни, в девичестве Бошана, словно высеченная из мрамора. Пышные каштановые волосы, фигура, отточенная годами и косметологами, взгляд глубокий, карий, как бездна. Ей было чуть за сорок, но выглядела она на тридцать. А рядом я: с серыми глазами отца, спутанными волосами, тонкими пальцами, испачканными землёй. Светская леди? Едва ли я была похожа на неё сейчас.

— Достаточно, — оборвала мои мысли матушка. — Я пришла сообщить тебе важную новость. Поступило предложение о браке.

Мир замер. Это было не впервые, но в её голосе звучала окончательность, от которой внутри похолодело.

— Герцог Болтон подал официальное прошение, Лилиан — её последние слова ударили, выбив землю из-под ног. — Мы согласились.

— Согласились? — едва слышно выдохнула я.

Неприятная, сладковатая улыбка тронула её губы. И тогда я сорвалась:

— И что же, по-вашему, я должна ответить? «Благодарю за вашу предусмотрительность»? Как трогательно решать за меня!

Она шагнула ближе. Улыбка исчезла, оставив на лице одну лишь угрозу.

— Мы дали тебе достаточно времени, Лилиан. Слишком много. В двадцать шесть леди твоего статуса не пристало оставаться незамужней! — её голос дрогнул лишь на миг. — Ты копаешься в земле, позоришь себя и мою репутацию!

Я сжала пальцы. Разве ей недостаточно того, что я делаю? Разве всё меряется только шёпотом за спиной?

Если бы я только могла сказать это вслух…

— Твоё поведение стало предметом обсуждений! — продолжала она.

Я резко выдохнула, удерживая голос ровным, хотя внутри всё готово было разорваться.

— Так всё дело в пересудах? — произнесла я тихо, но с острой насмешкой. — Я управляю фондом, выделяю гранты, реставрирую здания… Неужели этого мало? Простое хобби такое тяжкое преступление?

— Хватит истерик! — её рука резко взметнулась. — Ты достаточно наигралась с землёй. Ты выйдешь за Томаса. И точка.

И добавила холодно, словно бросая мешок со льдом в лицо:

— Если бы я знала… я бы никогда не отправила тебя к матери.

Я отшатнулась, словно удар пришёлся не словами, а ладонью. Матушка вылетела из оранжереи, хлопнула дверью так, что задрожали стёкла. Шаткий стол качнулся, радио с грохотом упало, и из динамиков вместо привычного шёпота классического джаза раздался рваный шум.

Сначала скрежет, будто ведро с гравием перевернули на каменный пол. А потом громкий звук электрогитары, чуждый. Я вздрогнула. Сердце подпрыгнуло, когда сквозь гул прорезался голос диктора:

— Если бы я спросил твоего лучшего друга, кто ты на самом деле, что бы он ответил?

Я поморщилась, подошла ближе. Радио трещало, но затем раздался другой голос — певучий, глубокий, ленивый. Он словно прокатился по оранжерее, и сердце невольно затрепетало.

— Он сказал бы, что я мудак… Но я знаю, этот придурок меня любит.

Громкий смех мужчины заполнил воздух. Я скривилась, упрямо нажимая на кнопку приёмника. Металл заедал, скрипел.

— Джеймс, каким ты был до всей этой славы? — прозвучал новый вопрос.

— Я не особо изменился, разве что постарел… Но, чувак, давай признаем, я в отличной форме.

Я закатила глаза, сильнее давя на кнопку. И, наконец, приёмник щёлкнул и замолчал. Оранжерея снова наполнилась привычной тишиной. Но внутри не было покоя.

Слова матушки эхом звучали внутри, и лишь память о бабушке приглушала этот шум. Я вспомнила её запах, её руки, её голос, который всегда умел заглушить бурю.

Сейчас некому было успокоить. Я склонила голову на сложенные руки, позволив плечам дрожать, но слёз так и не было: они застревали в горле.

Тихий стук в дверь заставил меня выпрямиться резко, до боли в спине.

— Миледи… могу я войти? — Осторожный голос дворецкого скользнул по помещению, тихий и вежливый.

Добродушная улыбка мгновенно осветила его лицо. Я расслабила плечи, но только чуть-чуть.

— Входите, Харрис, — мой голос прозвучал тише обычного.

Он шагнул внутрь, бесшумно, будто тень. Его худощавое тело и аккуратные движения почти растворялись среди зелени. Только глаза, внимательные, с тонкой печалью, выдавали в нём человека, который видел и понимал больше, чем говорил. А в руках — конверт.

— Простите, что нарушаю ваше уединение, — тихо произнёс он, склоняя голову. — Я не должен был слышать ваш разговор с леди Тилни, но…

Я не ответила, лишь слегка выдохнула. Важнее было то, что он не из тех, кто понесёт слова дальше: от этого становилось легче.

Харрис подошёл ближе и протянул конверт, запечатанный сургучом.

— Ваша бабушка, леди Бошана, доверила мне это незадолго до своей кончины. Сказала: «Если Лилиан окажется в трудной ситуации — отдай это письмо». Думаю… этот момент настал, миледи.

Дыхание перехватило. На секунду я боялась протянуть руку, но пальцы сами потянулись к бумаге.

— Если позволите, я оставлю вас, — произнёс он, поклонился и тихо вышел, словно растворился в воздухе.

Долго смотрела на конверт, прожигая его глазами, будто могла прочесть сквозь бумагу. Пальцы дрожали, когда я наконец решилась сломать сургуч.

Запах лаванды ударил сразу такой, от которого сердце болезненно сжалось. Бумага была плотной, чуть потрёпанной. А почерк уверенный, изящный.

Дорогая Лили,

Я надеюсь, ты никогда не прочтешь это письмо. Возможно, я лукавлю. Но если так, значит тебе больно. А мне претит сама мысль об этом!

Ком в горле стал плотнее, и я прикусила губу. Каждое слово ложилось на меня как ласка и рана одновременно.

Ты всегда была моей любимой внучкой, непохожей на мою дочь, хоть и внешне вы точно две капли…
Когда они впервые оставили нас наедине… я видела девчушку, что боялась не так говорить, не так стоять.
Но глаза… твои маленькие серые глазки, были полны жизни, озорства. О, как мне было больно, дорогая!

Слёзы подступили, но я сдерживала их, продолжая читать, медленно, боясь упустить хоть одну букву.

То как ты украдкой наблюдала за мной в саду. Я с улыбкой вспоминаю твоё лицо, когда ты впервые увидела меня в грязи.

«Бабушка, разве баронессе пристало стоять на коленях?!» — ты тогда сказала это с таким искренним недоумением. Это было смешно… и больно. Я негодовала, ведь я воспитывала свою дочь не так!

Но, побыв немного со мной, я сделала всё, что могла, чтобы ты познала вкус жизни. Настоящей, а не такой… но, к сожалению, не смогла, как должна была.

Прости, что не смогла тебя защитить… но, может, сейчас это письмо поможет тебе.

Мои руки дрожали всё сильнее.

У меня есть поместье. Ты никогда там не была, к сожалению, твои родители не доверяли мне настолько, чтобы увезти тебя в другую страну…
Маленькое поместье в Ирландии, недалеко от побережья. Я знала… нет, чувствовала, что придёт время, и оно тебе понадобится. Я хочу, чтобы у тебя было своё место.
Тихое место, чтобы найти себя. Поезжай туда. Надеюсь, ты наконец сможешь разобраться в себе.

С любовью, всегда твоя бабушка.

Я закрыла глаза, позволив рукам медленно опуститься. В груди стало пусто и тяжело одновременно. Снаружи завывал ветер, поднимал пыльцу, будто сама природа слушала и ждала моего решения.

— Ирландия… — прошептала я, словно боялась спугнуть эту надежду.

И знала: решение принято. Я не могу больше оставаться здесь, в доме, где каждый камень диктовал мне чужую волю.

Внезапно радио ожило резким звуком, взвизгнуло.

— А теперь песня! — прорезался голос диктора.

— Да что ты будешь делать… — сорвалось с моих губ.

И снова тот голос с хрипотцой:

— Слушайте и любите меня, дорогие!

Это было уже невыносимо. Я с силой ударила по приёмнику, и он окончательно умер, рассыпавшись в треск и молчание.

— Земля тебе пухом, — процедила я и вдруг ощутила странное освобождение, будто вместе с этим треском ушла часть старого мира.

Джеймс

Комната всё ещё пахла дымом и чем-то приторно-сладким будто кто-то опрокинул флакон дешёвых духов прямо на ковёр. Или разбил… Я не помнил. Всё смешалось в густой, удушливый туман, от которого мутило сильнее, чем от похмелья.

Простыни свалены в комок на полу, липкие от пота и вина. Я, полураздетый, со щекой, прижатой к подушке, чувствовал себя ничтожнее окурка в переполненной пепельнице. Использованным. Брошенным. Ненужным.

Гитара валялась недалеко от кровати. Пытался ли я играть этой ночью? Или вчера? Может, неделю назад? Время утекало сквозь пальцы, растворялось, как дым.

На тумбочке — пустая бутылка, в стакане — остатки виски, а рядом — розовый топ. Чей он? Хотя неважно. Всё давно было «неважно».

Я прекрасно знал: сам копаю себе яму и сам в неё радостно падаю. Попытки выбраться — как карабкаться по канату с гирями на ногах. Трезвость резала изнутри, и я снова пил, чтобы заглушить крик.

— Джеймс! — голос Ноа врезался в череп, и я уткнулся в подушку глубже. Лучше натянуть её на голову и исчезнуть.

— И тебе доброе утро, — процедил я.

Шаги были слишком громкими, и я приоткрыл один глаз. Ноа носился, как ураган, собирая пустые бутылки и женские трусы, кидая их в мусорный мешок. Он двигался с такой злостью, что казалось, будто ломает воздух.

— Господи, Джеймс… что за свинарник?! — он резко распахнул шторы, и солнечный свет полосой ударил по глазам. Я зажмурился, шипя, как вампир.

— Тебе надо было родиться моей матерью, — хрипло выдавил я.

— А тебе родиться нормальным сыном! — рявкнул он. — Неделю! Меня не было всего неделю! А ты умудрился уйти в запой так, что тебя ищет половина Лондона! Студия! Звуковик! Где ты был?!

Наверное, поэтому телефон орал всю ночь. Я с трудом приподнялся на локтях и огляделся.

— Упс… — единственное, что смог из себя выжать пересохшими губами.

— «Упс»?! — Ноа швырнул мешок мне в грудь. — Последний текст ты написал четыре месяца назад! На сцене ты корчишь рожи, а не поёшь! Ты пьёшь сутками, трахаешь всё, что движется! Давай… назови мне хотя бы одно имя!

Я приподнял бровь, чуть скривив губы:

— Элизабет?

— Ты придумал его… только что! — завопил он, запах его хвойного одеколона ударил в нос, и меня скрутило от тошноты. Ноа рухнул на край кровати, ладони вцепились в колени, глаза полыхали злостью и усталостью.

А затем:

— Я отменил тур, — резко бросил он.

Мир сжался в одну точку. Даже сердце на миг сбилось.

— Что ты сделал?.. — мой голос сорвался, и я ненавидел его за это.

Внутри сжалась спираль судорожного страха. Этот тур был якорем, последней ниточкой, за которую я планировал держаться, чтобы выкарабкаться. После него я надеялся вздохнуть, взять себя в руки. Но теперь…

— Ты не в состоянии… Чёрт, да ты даже двух слов нормально связать не можешь! У тебя синяки под глазами, руки трясутся от ломки! Помнишь, откуда я вытащил тебя несколько недель назад? Нет? Из замшелого притона! Ты валялся между стриптизёршами, укуренный, без сознания, и охранник подумал, что ты сдох! Я думал, после этого у тебя появятся хотя бы проблески… — он сделал паузу, глядя прямо мне в глаза.

— А вчера… вчера мне позвонила Бренна, — я вздрогнул, стоило услышать её имя. — Твоя бабушка не смогла дозвониться до тебя, спрашивала, почему ты не берёшь трубку, а мне… Мне снова пришлось соврать ей! А ты знаешь, как я ненавижу ей врать! Сказал, что у тебя всё хорошо, что ты в студии…

Его слова, будто отпечатки раскаленного металла на теле, оставались и жгли так, что жить не хотелось. В горле пересохло, я поднялся, и теперь мы с Ноа сидели, касаясь плечами друг друга.

— Если бы она тогда услышала правду… если бы узнала, во что ты превратился… — он осёкся и сжал кулаки. — Я не хочу, чтобы она хоронила тебя раньше времени, Джеймс.

Я поднял ладони, протирая лицо, и ничего не мог сказать в ответ: слова застревали в горле, мешали дышать. Я ненавидел его за правду, ненавидел за то, что говорит о бабушке. Возраст был лишь цифрой, ведь в тридцать пять я все еще был ее маленьким внуком.

Она не знала, каким уродом я стал. И если узнает — это убьёт её быстрее любых болезней.

Ноа, поднявшись с постели, подошёл к окну, оперся о толстую раму стекла руками и выдохнул.

— Я сделал единственное, что мог, — его голос прозвучал тихо, но жёстко. — Я перезвонил ей сегодня. Сказал, что мы приедем. Оба.

Мышцы сработали рефлекторно, и я, как ошпаренный, поднялся следом.

— Ты что?.. — слова застряли в горле.

— Ты слышал. И знай, Джеймс, у тебя больше нет выбора, — голос Ноа зазвенел, как ржавый металл. — Я не позволю тебе подохнуть раньше, чем увижу, как ты станешь ворчливым, дряхлым стариком.

Его слова жгли насквозь. Злость и страх скрутили внутренности в тугой узел. Хотелось кричать, спорить, доказывать, что я взрослый мужик и сам могу о себе позаботиться. Только вот в глубине души я понимал: если бы мог, не лежал бы сейчас среди пустых бутылок и грязного белья.

Домой…

Это слово зазвенело внутри, как что-то чуждое. Дом — место, где меня помнят другим, тем, кем я был когда-то: живым, настоящим. Там, где ба верит, что я всё ещё тот мальчишка, которому она готовила блины и гладила по волосам. Но вернуться домой значит позволить ей увидеть, в кого я превратился. А это страшнее, чем умереть здесь, в этой вонючей комнате.

Я не звонил ей сам… Сколько прошло? Месяц? Полгода? Год? Всё это время я прятался. Как трус…

Я выдохнул скопившуюся злость, прохрипев:

— Чёрт с тобой…

Ноги шатались, мир плыл, но я упрямо поплёлся в ванную. Щелчок двери за спиной отрезал меня от Ноа.

Стоило бросить взгляд на зеркало, и оттуда смотрел призрак: борода, взъерошенные волосы, синие круги под глазами. Человек, в которого я обещал не превращаться.

Грудь сжала тошнота. Я ведь был другим, когда-то. А этот взгляд мне был не знаком: уродливый, как будто в самом худшем кошмаре.

Сорвав полотенце с вешалки, я резко набросил его на зеркало. Так легче.

Проще не видеть. Делать вид, что всё хорошо.

Но я знал: ни зеркало, ни полотенце не спасут меня от того, что ждёт впереди.

А сил не было. Но нужно было притворяться.

Как же я устал…