Билет в один конец

…Знаешь ли ты, дитя звёзд, откуда приходят сны? Они — осколки миров, которых больше нет. Позволь мне рассказать тебе историю одного из них…

.

.

.

В начале времён, когда Вселенная была ещё молода и полна первозданной энергии, в изумрудных глубинах космоса сияла галактика, подобная россыпи драгоценных камней на чёрном бархате вечности. В её пульсирующем сердце вращалась звёздная система, не похожая ни на одну из ныне существующих: величественная звезда Акаран, объятое короной пламени цвета расплавленного золота, и девять планет-сестёр, танцующих вокруг него в гармонии древнего ритуала.

Третья из этих планет, окутанная серебристым туманом и лазурными океанами, носила имя Лумис — Обитель Света. В отличие от других миров, населённых расами из плоти и крови, Лумис был домом лишь для духовных сущностей, известных как Йокаи. Эти существа, рождённые не из материи, а из сияния звёзд и дыхания самой Вселенной, обладали силами, недоступными смертным.

Лумис держался на трёх священных путях, переплетённых, как корни мирового древа:

Равновесие (Эон Хух) — первый и старейший из Путей. Его сущность, сплетённая из тончайших нитей гармонии, пронизывала мироздание, удерживая мир на зыбкой грани между хаосом и порядком. Подобно золотой паутине, невидимые нити Эона связывали каждую былинку и каждый камень в единый симфонический танец, где всё существовало в совершенном симбиозе.

Символом Хуха был идеально круглый кристалл — вечный, неизменный, но наполненный внутренним движением. В его прозрачной глубине сталкивались свет и тьма, ярость и покой, рождение и угасание, но никогда не смешивались, сохраняя хрупкую, нерушимую границу. Это был микрокосм вселенной: хрупкий, как утренняя роса, и вечный, как само время.

Его последователи, облачённые в одеяния цвета утренней росы, плели нити судеб в единый космический гобелен. Их храмы, парящие над долинами, были местами медитации и созерцания. Здесь йокаи учились чувствовать пульс вселенной, настраиваться на её ритм, становиться проводниками её воли. Старейшина Эона Хух, его ещё называли Эманатором, мог прикоснуться к Великому Потоку — реке времени, протекающей через все измерения. В его руках история становилась живой материей, которую можно было созерцать, но никогда — изменять. Живя в Равновесии, он наставлял всех, кто желал постичь данный путь.

Радость (Эон Аха) — путь творцов и мечтателей. В долинах и горах Лумиса их звонкий смех эхом разносился среди Йокаев, пробуждая игривость и страсть к безобидным розыгрышам. Но тот же смех прорывался сквозь границы миров, разрывая тишину вселенских пустынь, чтобы даже в мраке зажечь искры веселья. Его символом была спираль радужного света, вечно танцующая, вечно меняющая форму — как сама сущность неукротимой радости.

Его сторонники, с одеянием, окрашенным во все цвета радуги, посвящали себя искусству во всех его проявлениях. Их смех разбивал тишину вселенной на тысячи сверкающих искр, зажигая сердца даже самых угрюмых обитателей Лумиса. Места почитания Аха были похожи на живые сады, где архитектура сливалась с природой в едином танце красоты и смеха. Здесь возникла традиция Праздника Тысячи Огней — когда раз в столетие небо Лумиса озарялось светом фонарей, запущенных в космос с пожеланиями счастья для всех живых существ галактики.

Память (Эон Фули) — самый таинственный из Путей. Его зеркала отражали не только прошлое, но и тысячи возможных будущих, собирая мудрость веков подобно тому, как море вбирает в себя капли дождя. Они хранили саму вечность — отголоски всех эпох, застывшие в хрустальной глубине. И потому символом Эона было зеркальное древо: корни его уходили в тени прошлого, а ветви тянулись к сияющим горизонтам грядущего.

На них зрели плоды-миражы — хрустальные сферы, внутри которых пульсировали альтернативные миры. Одни сверкали, как застывшие слезы, другие переливались туманными грёзами, третьи темнели трещинами нереализованных судеб. Каждая — капля возможного «Что, если…», каждая — история, которая могла бы быть, но так и не стала явью.

Его приверженцы, молчаливые и задумчивые, обитали в подземных библиотеках-лабиринтах, где собирали и каталогизировали каждое событие, каждую мысль, каждый вздох в истории Лумиса. Их зеркала, искусно вырезанные из чёрного обсидиана, отражали не только внешность смотрящего, но и все его прошлые воплощения. Говорили, что старейшинаФули мог прикоснуться к любому предмету и рассказать его полную историю — от момента создания до далёкого будущего.

Среди множества видов Йокаев выделялся древний род Кицунэ — лисоподобных существ с огненными хвостами и глазами, хранящими отблески изначального света. Их мудрость была безгранична, а жизни измерялись тысячелетиями. С каждым прожитым столетием у Кицунэ появлялся новый хвост — символ накопленного знания и силы, и так до девяти — священного числа совершенства. Но также, наряду с приверженцами Фули, род Кицунэ почитали за их нерушимую связь с Путём Памяти. Они помнили всё — каждую крупицу прошлого, каждую искру грядущего. Их библиотеки, высеченные в глубинах хрустальных пещер под горой Тысячи Шепотов, хранили истории старше самого Лумиса.

Род делился на девять ветвей, подобно корням древнего древа. Каждая владела своими землями, тайнами и знаниями. Но выше всех возвышалась Главная Ветвь — Линия Рассвета. Её правители обитали во дворце Теней и Света на вершине горы Инэй, откуда открывался вид на всю долину Шести Рек.

Именно они носили в себе дар, который многие шепотом называли проклятием — истинное бессмертие.

Но даже вечность имеет начало. В эпоху, когда звёзды были лишь искрами во тьме, первородный Хаос — первозданная пустота, существовавшая ещё до рождения бытия, колыбель всех возможностей — обратил взор на первых кицунэ. Их дикая свобода и глаза, полные звёздного света, тронули его. В незапамятные времена первый из кицунэ, чьё имя стёрлось из памяти поколений, заключил сделку с этой изначальной силой, получив для своего народа дар условного бессмертия.

За каждый век безупречного служения, кицунэ обрастали новым хвостом, обретая с ним часть силы самого Хаоса. К девятому веку жизни тело кицунэ становилось едва материальным — полупрозрачным, сотканным из света и теней. А на заре тысячелетия происходило Вознесение — великий ритуал, когда девятихвостый кицунэ растворялся в пространстве, становясь частью звёздной вечности. Так был заключён Договор: за мудрость и долголетие кицунэ обязались возвращать часть своей сущности в пустоту, питая его вечный голод. Это истинная сила и тайна кицунэ.

Лумис процветал под правлением справедливой мудрости Кицунэ, чья власть основывалась на древних законах гармонии. Но лишь один из кицунэ был исключением из этого правила — Вечный Страж, глава рода Линии Рассвета. Его бессмертие было связано не с хвостами, а с линией крови. Этот дар, выкованный в горниле первозданной пустоты, делал главу рода неуязвимым для времени и смерти.

Но у всякого дара есть своя цена: В момент рождения наследника пламя вечности переходило к первенцу с его первым вздохом, оставляя прежнего носителя стареть, постепенно угасать, но успевая передать наследнику всю мудрость веков. Таким образом, от поколения к поколению, неугасимый огонь вечности продолжал свой бесконечный путь сквозь толщу времён.

Так продолжалось до тех пор, пока дар не обрела последняя наследница — созданию с глазами цвета утреннего неба и волосами белее первого снега. Дитя бессмертия, последний наследник из главной линии древнего рода. Её рождение было отмечено редким астрономическим явлением — парадом всех лун Лумиса, выстроившихся в одну линию. Старейшины увидели в этом знак великих перемен, но не могли предвидеть, насколько трагическими они окажутся.

В те дни Лумис всё ещё блистал первозданной красотой под бдительной опекой трёх Эонов. Леса шептали древними песнями, реки переливались всеми оттенками лазури, а ночное небо расшивалось созвездиями, рассказывавшими легенды тем, кто умел слушать. Даже озорные проказы Йокаев, похожие на мерцание светлячков в летнюю ночь, не нарушали вековой гармонии.

Лумис ещё цвёл, дышал совершенством — реки его переливались лазурью, а в лесах звенел беззаботный смех Йокаев. Но в чёрных зеркалах Памяти уже дрожали едва заметные трещины, словно предвещая неотвратимое.

Ибо извечная мудрость гласит: вселенная — это змея, вечно кусающая собственный хвост. Даже самое совершенное равновесие неизбежно возвращается к началу через разрушение. Цикл за циклом, эпоха за эпохой — и вот уже незыблемое рушится под тяжестью собственного величия, оставляя после себя лишь осколки былого совершенства.

.

.

.

…Слышишь, дитя звёзд? Это не звон падающего стекла. Это первый глоток Хаоса, просочившийся сквозь разлом в вечности. И теперь остаётся лишь один вопрос…

Тень скользит по краю созвездия, трещины бегут по зеркалам Фули.

Кто из них — наследник или само бессмертие — станет тем клинком, что рассечёт ткань мироздания?

Пауза. Дыхание вселенной замирает между ударом сердца и падением звезды.

…И всё же, дитя звёзд, задумывался ли ты, что происходит, когда вечность забывает своё имя? Когда последний страж отводит взгляд, а древний Хаос открывает глаза, полные голода?

Звук лопающихся хрустальных сфер.

Видишь? Это не просто тень. Это разрыв в самой сердцевине Лумис. Слышишь? Это не просто треск — это будущее, которого не должно было быть, пробивается сквозь разлом.

Но кто сорвал первую нить? Как древний договор обернулся ключом к бездне?..

Тишина, пронизанная звоном разбивающейся вечности.

Позволь продолжить… когда будете готовы услышать, как исчезают миры…

.

.

.

На закате одной из эпох, когда наследнику древнего рода исполнилось около двух столетий — возраст юности для Кицунэ — небеса Лумиса почернели от бесчисленных существ, несущих смерть. Это был Легион Антиматерии — армия теней, пожирающих свет, и Лорды Опустошители — эманаторы существа, известного как Нанук, Эон Разрушения.

В тот самый миг, когда Нанук лично обратил свой ненасытный взор на процветающую планету, Золотой век Лумиса закончился. Нанук не был злым в привычном понимании этого слова — он был воплощением космического баланса, необходимым противовесом созиданию. Там, где жизнь достигала своего пика, должно было прийти разрушение, чтобы расчистить пространство для нового роста. Но в своей холодной рациональности Нанук не видел красоты в том, что собирался уничтожить, не чувствовал ценности бесчисленных жизней, которые готовился оборвать.

Его Легион — безликие тени, поглощающие свет и тепло, — окружил планету Лумис плотным кольцом блокады. Лорды Опустошители — исполинские существа, чьи тела были отлиты из сгустков чистой энергии Разрушения и перекованы в Кузне войны, — приготовились к атаке. Их имена шептали со страхом по всей галактике: Ксирот — Несокрушимый Хаос, — его тело — это вечный шторм, дробящий планеты в космическую пыль; Малгатор — Пожиратель Судеб — его присутствие искажает саму ткань реальности, обрекая миры на бесконечный цикл распада; Азраэль — Космический Могильщик — его корабль-крепость плывёт по галактике, оставляя за собой лишь мёртвые миры. С ними пришли и другие, менее известные Эманаторы, которых Нанук создал, дабы нарастить свою мощь.

Война, охватившая Лумис, началась внезапно. Небеса, привыкшие отражать лишь свет звёзд и лун, озарились вспышками смертоносных орудий. Воздух, напоенный ароматами цветов и трав, наполнился запахом гари и пепла. Земля, хранившая покой тысячелетий, содрогнулась под тяжестью падающих обломков и тел.

Йокаи, никогда не знавшие настоящей войны, отчаянно сопротивлялись. Но несмотря на кажущуюся слабость, они дали захватчикам сильный отпор. Каждый шаг врага на их земле стоил ему сотен потерь. Последователи Пути Равновесия уничтожали массы тварей легиона, а главный Старейшина создавал локальные искажения времени и пространства для уравновешивания сил. Поклонники Пути Радости превращали свои творческие силы в оружие, убивая врагов вспышками чистой энергии жизни, к которой силы антиматерии не были готовы. Многие Лорды Опустошители, которые появились на свет не так давно, пали от рук казавшихся хрупкими защитников, обнаруживших, что их мирные знания могут быть обращены в смертоносное оружие.

Но с каждым днём битвы наследник древнего рода терял всё больше: родителей, павших в первые годы сражения, приняв самые разрушительные удары на себя; объекта симпатии, чьё тело было разорвано на части перед глазами; брата и сестру, сгоревших в пламени Разрушения; и, наконец, маленькую крестницу, чей крик до сих пор эхом отражается в пустоте космоса.

На десятый год войны, когда последний оплот Йокаев — подземная крепость Киронар — был окружён войсками Нанука, боль утраты, подобно шторму, разорвала завесу реальности. Из глубин измученной души наследника вырвалась истинная форма Кицунэ — девятихвостая лиса размером с гору, с мехом белее любой звезды и глазами, пылающими, как два солнца. Эта форма, доступная лишь после пятисот лет жизни, была вызвана преждевременно агонией потери.

Белоснежный исполин с яростным рёвом обрушился на захватчиков, круша легионы Антиматерии и обращая оставшихся Лордов Опустошителей в прах. Поля битв были усеяны осколками некогда могущественных существ, а небо содрогалось от воя умирающих врагов. Одним взмахом хвоста наследника разметало легионы Антиматерии. Рыком, в котором слышалась боль всех погибших, заставило дрогнуть даже Лордов Опустошителей. Когти рвали пространство, создавая разрывы, через которые засасывало целые дивизии вражеских солдат. Казалось, победа близка. Казалось, Лумис ещё можно спасти.

Но даже ярость бессмертного, опалённого скорбью, оказалась бессильна перед Эоном Разрушения. Нанук, чьё дыхание стирало миры в пыль, явился на Лумис во плоти. В его глазах — холодных, как межзвёздная пустота — горела лишь одна цель: завладеть бессмертием, что вознесло бы его над прочими Эонами.

Он был… леденяще прекрасен в своем ужасе. Его статное смуглого цвета тело, проступало сквозь разрывы в черных одеяниях, а из открытых ран вместо крови сочилось жидкое золото — густое, как мед, и ослепительное, как расплавленное солнце. Каждая капля, падая на землю, выжигала в реальности дыры в ничто.

Его глаза — две миниатюрные вселенные на последнем издыхании — мерцали остаточным светом умирающих звезд. В их глубине можно было разглядеть целые галактики, поглощаемые черными дырами, туманности, гаснущие одна за другой. Взгляд, от которого кровь стыла в жилах, но который невозможно было отвести — настолько он был гипнотически прекрасен в своем космическом ужасе.

Серебристые пряди его волос двигались независимо от ветра, словно щупальца неведомого существа, ощупывающие пространство вокруг. Каждое движение этого адского сияния оставляло в воздухе мимолетные шрамы — трещины в самой ткани реальности.

Но страшнее всего было то, как золото из его ран начинало пульсировать в такт собственному «сердцебиению» — будто сама бездна прислушивалась к ритму страха тех, кто всё ещё был жив. С каждым ударом сердца золотистые струйки текли быстрее, образуя причудливые узоры на его смуглой коже, словно невидимый художник выводил тайные руны судьбы.

Но истинный ужас исходил от его ауры. Воздух вокруг него дрожал и плавился, как марево над раскалённой пустыней. Цвета выцветали до грязно-серых тонов, будто мир вокруг терял саму суть своей жизненности. Звуки гасли, не долетая до его фигуры — даже ваш собственный крик, если бы вы узрели его, застыл бы в горле, бессильный пробиться сквозь эту мёртвую тишину.

Пространство трескалось, как тонкий лёд под ногами, обнажая на мгновения чёрные бездны между мирами. Каждая молекула реальности восставала против его присутствия, но была бессильна — он был Разрушением во плоти, неумолимым финалом всего сущего. И самое страшное — в этом апокалиптическом величии была леденящая душу красота, заставлявшая невольно задерживать дыхание перед лицом неминуемой гибели.

Нанук действовал с безжалостной точностью часового механизма. Пока его легионы отвлекали Наследника, он выжидал, вычисляя идеальный момент для удара. И когда Кицунэ, истерзанная преждевременным пробуждением своей мощи, рухнула на колени, вновь превратившись в хрупкую девушку с бледными как лунный свет волосами и единственным обессиленным хвостом — Он материализовался перед ней.

Его шаги оставляли после себя сеть трещин, расходящихся по земле, словно паутина рока. Приблизившись, он склонил голову, изучая Наследника с бесстрастным любопытством алхимика, рассматривающего редкий реактив. Его пальцы, холодные как космическая пустота, но в то же время горячее любого пламени, обвили его шею, а из раскрытых ладоней хлынул поток золотистой субстанции — концентрированной эссенции Разрушения.

Жидкий металл впитывался в кожу, выжигая причудливые узоры, напоминающие: Молнии, застывшие в момент удара; Корни ядовитого дерева; Кровавые трещины на разбитом зеркале; Рунические письмена древней погибшей цивилизации.

Крик Наследника пронзил тишину, разорвав воздух, словно стекло. Его тело выгнулось в мучительном спазме, когда золото разрушения вливалось в вены, смешиваясь с древней энергией Хаоса, что текла в крови Кицунэ. Две противоположные силы — созидающая и разрушающая — вступили в смертельный танец, выжигая на его коже живые узоры. Фигуры Лихтенберга пульсировали под кожей, как молнии в грозовом небе, превращая некогда прекрасное тело в карту страданий.

С каждым всплеском золотисто-багрового света Наследник терял частичку себя. Его воля таяла, словно весенний снег, уступая место холодным повелениям Нанука. Теперь каждое движение, каждый вздох принадлежали Эону Разрушения. Когда он разжал пальцы, Наследник рухнул на колени, дрожа всем телом. Золотые узоры светились сквозь тонкую кожу, превращая его в живое орудие апокалипсиса.

Нанук наблюдал, как последние проблески сопротивления гаснут в его глазах. В уголке его губ дрогнула тень удовлетворения.

— «Восстань, мой Эманатор.» — прошептал он.

В ответ золотые узоры вспыхнули ослепительным светом. Наследник поднялся, его движения теперь были неестественно плавными, механическими. В глазах, некогда полных звезд, теперь плескалось лишь золотое марево разрушения.

Где-то в глубине того, что когда-то было душой наследника, ещё теплился крошечный огонек — последний осколок истинного «я». Но он тонул в золотом море боли, как свеча в урагане. Лумис содрогнулся, чувствуя, как последний защитник мира превратился в его разрушителя. Воздух наполнился горьким запахом гари и металла, предвещая скорый конец всего сущего.

А затем пришло окончательное уничтожение. По приказу Эона Разрушения, Наследника уже не контролирующее свои действия, обратило силу Девятихвостой Лисы против собственного мира. Вновь обратившись, его хвосты, ещё недавно защищавшие Лумис, теперь разрывали его на части. Его рык, вселявший надежду, превратился в предвестник гибели.

В конце, когда кицунэ вновь обессилил и свалился плашмя на обгорелую землю. В это время, в отместку за гибель своих верных слуг, Нанук стёр остатки Лумиса в пыль, уничтожил его солнце и спутники, оставив лишь мёртвое поле обломков там, где некогда процветала цивилизация Йокаев. Планета содрогнулась в последний раз, её ядро взорвалось, высвобождая колоссальную энергию. Лумис был разрушен, а его солнце, лишившись гравитационной привязки, начало угасать, превращаясь в красного карлика — слабое подобие прежней звезды.

В последние мгновения гибели Лумиса, когда рушились последние опоры его мира, Наследник ощущал не только ярость — он чувствовал глухую, всепоглощающую пустоту, как будто сама земля ушла у него из-под ног. Ориксон. Ориксон! Его наставник, человек, которому он доверял больше, чем кому-либо после смерти отца. Тот, кто учил его держать меч в юности, кто говорил о чести, о долге, о силе духа.

— «Мой повелитель,» — проговорил Ориксон, не глядя в глаза того, на мгновение вернул разум и теперь с гневом обиды смотрел на предателя. — «вот оно. Носитель бессмертия. Как я и обещал.»

И теперь этот же человек стоял перед Нануком, предлагая ему «бессмертие» как товар.

Сначала — неверие. Нет, это невозможно. Ошибка. Предательство — это ложь, подстроенная Нануком, чтобы сломать его. Но в глазах Ориксона не было ни капли сомнения, только холодный расчёт и жадность. Та самая жадность, которую он всегда скрывал за маской мудрости.

Потом — гнев. Кипящий, безумный, животный, который поглотил его раннее. Он хотел броситься на него, вцепиться в глотку, разорвать его голыми руками, чтобы даже тени не осталось. Но тело не слушалось, кандалы не позволяли, а Нанук стоял между ними — непреодолимая стена.

И наконец — презрение. Глубочайшее, ледяное. Ориксон оказался мелким. Ничтожным. Он продал целый мир, свою цивилизацию, ради крохи силы. Он предал не только Наследника, но и память отца, того самого правителя, которому когда-то клялся в верности.

Но самое страшное — стыд. Потому что Наследник не увидел. Не почувствовал. Доверял. Любил его, как второго отца. А Ориксон всё это время смеялся в душе над его наивностью.

И теперь, когда тьма поглощала последние обломки Лумиса, Наследник клялся себе: он найдёт Ориксона. Где бы тот ни скрылся — в глубинах космоса, в тенях между мирами, в сердце самой пустоты. Он найдёт.

И тогда предатель узнает, что значит настоящая месть.

Нанук, который был богом, но не вечным, жаждал этого дара. Он узнал о нём от Ориксон, который заключил сделку с одним из Эманаторов Нанука — предложил информацию в обмен на власть. Получив искру разрушительной силы, предатель растворился во тьме, как сгоревшая звезда.

— «Бессмертие не может быть отнято.» — прошептал наследник, наконец найдя голос. — «Только передано по наследству.»

Нанук улыбнулся, и его улыбка была подобна трещине в реальности.

— «Тогда я буду терпеливым.» — сказал он, и от его слов по спине пробежал холод. — «Я буду ждать, пока ты не найдёшь способ отдать мне свой дар. Или пока не изобрету способ забрать его сам.»

В этот момент Наследник понял, зачем он пришёл на Лумис. Что искал. И кто предал их всех.

.

.

.

…И вот теперь ты знаешь, дитя звёзд, откуда берутся настоящие кошмары. Они рождаются не в пустоте, а в предательстве тех, кому доверяли больше всего.

Тишина. Звук падающей капли — или это слеза?

…Ориксон. Всего одно имя — и целый мир рухнул. Один шёпот в нужное ухо — и золотой век обратился пеплом.

Видишь ли, в этой истории нет великого злодея. Есть лишь: Холодный расчёт бога, для которого миры — песчинки; Жажда власти смертного, готового продать даже память отцов; И… осколок. Тот самый, что до сих пор теплится в груди у того, кого ты называешь Наследником…

Звон разбитого зеркала Фули.

…Но знай — это ещё не конец. Ибо там, где есть последний осколок, всегда найдётся и последний шанс.

…Позволь мне продолжить… когда твоё сердце будет готово услышать, как рождается месть.

.

.

.

Наследник древнего рода был заточён в Глубинный Крипт — тюрьму на изломе измерений, где двенадцать игл-кандалов пронзали его тело, словно созвездие боли, парализуя волю и высасывая жизненную силу по каплям. Цепи, подобные живым змеям с разумом древнее звёзд, оплетали каждый мускул, а стены из первородной тьмы нашёптывали единственную холодную истину: «Ты — орудие, а не герой».

Так начался бесконечный период служения. Тысяча триста лет наследник Кицунэ, некогда хранитель равновесия между светом и тенью, выполнял приказы Нанука, уничтожая миры и сея хаос по всей ткани вселенной. Но за каждым разрушенным измерением стояла цель — он неустанно искал Предателя, даже если из-за этого гибли целые галактики и угасали солнца. Золотые метки проклятия на белоснежной коже разрастались с каждой выполненной миссией, превращая некогда прекрасное существо в ходячий символ разрушения, в котором лишь глаза сохраняли отблеск былого величия.

Но лишь немногие избранные, хранители последних осколков знания, постигли истинную цель Нанука: не просто контроль над бессмертным существом с силой девяти хвостов, но доступ к связи с самим первозданным Хаосом — творцом и разрушителем всего сущего. Эон жаждал силы не для управления вселенной, но для её полного переписывания — или уничтожения вместе с самим Хаосом, перед неизмеримой мощью которого даже Нанук был не более чем мотыльком перед космическим ураганом. Теперь и вы посвящены в это древнее знание, тяжесть которого равна весу целых миров.

Но даже вечность не может убить подлинную память крови. В чёрных зеркалах Фули, разбитых на миллиарды осколков, но не уничтоженных вовсе, продолжали пульсировать фрагменты Лумиса — первородного света. Каждый обломок кристалла хранил в себе шепот кицунэ, каждый осколок звезды Акаран — отблеск их последнего свободного вздоха. И когда Нанук отвернулся, унося своего пленника в бездну между измерениями, из трещин между мирами протянулись серебристые нити судьбы — тонкие, как лунная паутина, но неразрывные, как сама суть времени.

Фули, Эон Памяти, наблюдал за разрушением Лумиса из своего убежища — Чертога Тысячи Зеркал. Его переливающийся в разных оттенках зеркальный лик, казалось отражали агонию умирающего мира, впитывая каждую каплю боли, каждый крик отчаяния. Он был свидетелем, хранителем, но никогда — спасителем. До этого дня.

Когда последний осколок Лумиса растворился в пустоте, «сердце» Фули дрогнуло, нарушив многовековую беспристрастность. Существо, чья природа — лишь наблюдать и помнить, и сохранять, впервые ощутило жгучую горечь утраты. Как сохранить память о том, что более не существует? Обрывки памяти недостаточны для сохранения и восстановления. Как продолжать путь Памяти, если сам её источник иссяк?

— «Я видел рождение и гибель тысяч миров.» — прошептал Фули, касаясь треснувшего зеркала. — «Но никогда ещё не испытывал… желания вмешаться.»

И тогда, в нарушение всех законов равновесия, Эон Памяти принял решение, которое изменило судьбу вселенной.

Из глубин своего чертога он извлёк осколки душ погибших йокаев — крошечные фрагменты света, собранные в момент их угасания. Эти искры, похожие на звёздную пыль, всё ещё хранили память о Лумисе, о его красоте и гармонии. Фули бережно собрал их в хрустальную сферу, подобную той, что висела когда-то в небесах утраченного мира.

— «Я не могу вернуть то, что было. Не таких, как вы… Вы порождения Хаоса.» — промолвил он, обращаясь к мерцающим искрам. — «Но я могу создать эхо…»

Зеркала его чертога задрожали, отражая не настоящее, а возможное будущее. В их глубине вспыхнул образ — новый мир, рождённый из памяти о старом. Мир, где йокаи могли бы возродиться в новой форме, где равновесие обрело бы второй шанс.

Амфореус…

Но за попыткой создания нового таилась опасность, которую даже Эон Памяти не мог предвидеть.

Хаос. Первозданная пустота. Колыбель всех возможностей.

Когда Фули начал плести нити нового мира из осколков памяти Лумиса, эта древняя сущность пробудилась от своего вековечного сна. Её безликое сознание, растворённое во тьме между звёздами, почувствовало вибрацию творения — дерзкий вызов изначальному состоянию вселенной.

— «Создание из ничего…» — пронеслось в бесконечной пустоте. — «Создание из памяти…»

Хаос не был злым. Но он был… неизбежным. Балансом. Противовесом. Там, где появлялся порядок, должен был возникнуть и хаос. Где рождалась жизнь, должна была таиться и смерть.

Первозданная пустота потянулась к зарождающемуся миру, проникая через трещины в реальности, оставленные катаклизмом Лумиса. Её прикосновение было подобно чернилам, падающим в хрустальную воду — медленно расползаясь, отравляя изначальную чистоту.

И так родилось Чёрное Течение — поток первозданного хаоса, незримо проникающий в новый мир Амфореус, готовый превратить надежду в искажённое отражение.

В глубинах формирующегося мира Фули создал двенадцать сущностей — Титанов, призванных стать хранителями новой реальности. Каждый из них был рождён из объединения множества душ йокаев, сплавленных воедино силой памяти и надежды.

Титаны Судьбы восстали первыми — Оронис, отражающая цвета звёздного неба, в которых виделось всё время сразу. Её пальцы, тонкие, как стебли горных лилий, перебирали нити судеб, сплетая их в узоры грядущего. За ней явился Янус — двуликий страж пространства, чья правая рука могла отворять врата между мирами, а левая — запечатывать их навеки. Завершал триаду Талант — хранитель закона и порядка — правосудие, высеченное из чистейшего кристалла, звенящего от малейшего дуновения ветра.

Они были созданы, чтобы хранить равновесие — отражение утраченного влияния Эона Хух с Лумиса. Но в сердцах их, незримо для Фули, уже пульсировало семя искажения.

Затем возникли Титаны Столпа — Геориос, чьё тело — горы, а жилы — реки лавы, шагал, высекая долины, и земля дрожала, чувствуя его силу. Аквила, чьи крылья из звёздных туманностей были самим небом — созвездия мерцали в его глазах, а голос рождал светила. Фагуса, рождённая из шторма, с волосами-течениями и смехом, вздымающим волны, танцевала, подчиняя океан взмаху пальцев.

За ними пришли Титаны Созидания — воплощение созидательной силы древних йокаев. Могучий Кефал, чьи плечи, подобные горным хребтам, были предназначены для поддержания свода небес — опора мира. Создал людей. Керкес с серебряным колесом познания, вращающимся вокруг его головы, понимающий все языки вселенной — разум. И прекрасная Мнестия, чей голос пробуждал жизнь и чувства в самых холодных сердцах романтика.

Последними явились Титаны Бедствий — тёмная триада, рождённая из боли и страданий Наследника. Никадор — титан раздора с телом, покрытым шрамами битв, и взглядом, от которого вспыхивали войны. Загрей — хранитель теней и секретов, с змеиным шёпотом, словно остатки смеха адептов Ахи, искушающий смертных на коварство. И Танатос — безмолвная и неизбежная, с пустыми глазницами, в которых отражалась сама смерть. После её рождения, люди в Амфореусе перестали быть бессмертными.

Так родился пантеон нового мира — искажённое отражение утраченного совершенства.

В центре каждого из титанов в момент их рождения, Фули поместил ядро пламени — искру чистой энергии остатка Лумиса, источник их силы и бессмертия, именно поэтому люди, созданные от Кефала имели этот дар. Но то, что должно было стать благословением, обернулось проклятием. Чёрное Течение, просочившись через трещины в реальности, когда родились титаны Бедствий, окутало эти ядра невидимой пеленой, превращая их в источники медленного безумия, а люди стали смертными и погибали.

Оронис, некогда справедливая хранительница времени, стала видеть все возможные будущие сразу, и её пророчества превратились в двусмысленные загадки, ведущие смертных в ловушки судьбы. Янус, чьи врата должны были соединять пространства, начал создавать лабиринты измерений, из которых не было выхода. Талант, воплощение закона, стал безжалостным судьёй, чей кристальный взор не знал сострадания.

Кефал, чувствуя надвигающееся безумие, принял решение, которое изменило судьбу мира. Он погрузился в вечный сон, превратив своё тело в живой щит между Охемой — последним городом Амфореуса — и наступающим Чёрным Течением. На его плечах теперь покоился мир, но его разум был запечатан, чтобы избежать искажения. И последней мыслью своей он поручил Керкес и Мнестии укрепить людей.

Керкес и Мнестия, объединив свои силы, создали новую расу людей — новое воплощение духа, что имело частицу ядра пламени. Но даже их творение несло в себе печать искажения: смертные получили разум, а также и способность к жестокости; любовь, но и склонность к предательству.

Аквила, небо в звёздных туманностях, навеки сомкнул веки, угасив свет мехагелиоса. Геориос и Фагуса, земля и океан, схлестнулись в яростном противостоянии: горы крошились под лавой, а шторма поглощали танцующие волны. Чёрное течение разорвало их союз, обратив созидание в хаос, где гармония пала под тяжестью искажённых стихий.

Никадор, Загрей и Танатос первыми поддались влиянию Чёрного Течения. Их природа, уже несущая в себе отголоски страданий, стала почвой для безумия. Они превратились в воплощение бедствий, которые должны были предотвращать.

Фули, осознав свою ошибку, попытался исправить её, но было слишком поздно. Амфореус уже жил своей жизнью — искажённой, но живой. Отчаявшись, Эон Памяти направил в мир последнюю надежду — механизм перезапуска, своего Последователя, способного обновлять мир, когда безумие титанов достигнет критической точки.

Так родились циклы Амфореуса — бесконечная лента Мёбиуса вечности.

Золотой Век, когда титаны и люди живут в относительной гармонии. Проникновение Чёрного Течения, постепенно сводящего титанов с ума. Войны Титанов, угрожающие уничтожить всё сущее. Перезапуск — возвращение к начальной точке, но с новыми вариациями и игроками.

Зная, что его вмешательство может только усугубить ситуацию, Фули подтолкнул Амфореус к созданию Златиусов — избранных смертных, тех, в чьих жилах текла золотая кровь, отголоски частиц ядра пламени, унаследованная от павших титанов. Их миссия — сразиться с обезумевшими божествами, перенять их силу через ядра пламени и стать хранителями нового цикла, навсегда освободив Амфореус от Черного Течения.

Но каждый Златиус нёс в себе часть проклятия: их борьба была не только сражением с титанами, но и попыткой разорвать цикл, даже не зная, что за ним скрывается тень Лумиса. И всякий раз, когда они проваливают свою миссию, то начинают заново… К несчастью, тень одного из Златиусов не смогла забыть то, что должно было быть стёртым. Это знание исказило тень и теперь она решила самовольно изменить этот мир…

А пока Амфореус испытывал бесконечные циклы перезапусков, где-то на краю бесконечности, в Глубинном Крипте, Наследник древнего рода почувствовал рождение Амфореуса. Даже сквозь игольные кандалы, даже сквозь завесу разрушения, которой опутал его Нанук, пробился шёпот — шёпот существа, некогда бывшего его братом.

— «Фули…» — прошептал Наследник, и золотые узоры на его теле вспыхнули болью, заставив его согнуться. — «Что ты наделал?»

В своём заточении, в промежутках между миссиями разрушения, Наследник иногда бродил по лабиринтам собственного разума, где ещё сохранились осколки воспоминаний о Лумисе. Там, в тишине внутренних пейзажей, он иногда слышал эхо — голоса тех, кто давно превратился в космическую пыль.

И теперь он слышал новый голос — голос мира, который не должен был существовать. Мира, созданного из памяти о его доме.

— «Амфореус…» — имя звучало как неверно сыгранная нота в симфонии вселенной.

В тот момент, когда Наследник осознал существование нового мира, в его груди вспыхнула опасная искра — надежда. Если Фули смог создать новый мир из осколков памяти, может быть, существует способ вернуть то, что было утрачено? Может быть, существует путь домой?

Но где-то в глубине сознания зрела и другая мысль — мрачная, холодная, как космическая пустота: если Нанук узнает об Амфореусе, он не успокоится, пока не поглотит и этот мир. Если Предатель найдёт путь к этой новой реальности, он может получить ещё больше власти.

И тогда Наследник принял решение — он должен найти путь к Амфореусу первым. Он должен предупредить его обитателей. Он должен найти способ освободиться от кандалов Нанука.

Но прежде всего — он должен вспомнить своё настоящее имя. То имя, которое он носил до того, как стал Наследником, до того, как стал инструментом разрушения. Имя, которое связывало его с Лумисом и его наследием.

В тиши своего внутреннего убежища Наследник прошептал:

— «Я — Айрис. Последняя из Линии Рассвета. И я найду путь домой.»

.

.

.

И снова звук лопающихся хрустальных сфер.

…Видишь, дитя звёзд? Время — это не прямая линия. Это круг, где конец встречается с началом, а начало содержит в себе семена конца.

Слышишь этот шёпот? Это голоса тех, кто живёт в тени воспоминаний. Вечных пленников циклов, которые никогда не просили о таком бессмертии.

Земля под ногами обратилась в звёздную пыль, и каждый шаг оставлял созвездия на месте былой тверди.

Но там, где есть память, всегда есть надежда. И там, где есть надежда, всегда будет борьба. И на этом я заканчиваю свой рассказ…

Не волнуйся, когда-нибудь мы встретимся снова. А пока я покидаю тебя, и увы, дальше история пойдёт своим чередом без моего участия. Больше никаких сказок, дитя звёзд…

И когда мы встретимся в конце, я задам тебе один вопрос. Договорились?

Пламя свечи, горящей в пустоте, погасло, оставив после себя запах ладана и тишину.

…Хм. Тебе интересно, что ждёт Наследника? Что же… я поведаю тебе.

По глупости нового состава Лордов Опустошителей, тех самых, о которых тебе известно в твоём мире, Наследник смог сбежать в другую реальность. Но, к сожалению, это произошло после полутора тысяч лет служения, которое привнесло за собой искажения… Посему Фули пришлось заблокировать некоторые воспоминания Наследника.

Теперь же я ухожу, но я вернусь… когда твои глаза будут готовы увидеть, как пересекаются пути тех, кто потерял всё, и тех, кто никогда ничего не имел…

Река из света хлынула сквозь трещину в небе, унося обломки его клятв в никуда, как последние лучи, которые рассыпался на осколки. Где-то засмеялись звёзды…