Билли-Дейв: Под тяжестью света

Это пространство не имело начала.

Оно не возникало — оно оседало.

Словно когда-то здесь существовал воздух, движение, возможность, но всё это медленно, слой за слоем, пропиталось сыростью и стало плотным, вязким, почти осязаемым. Небо — если верхнюю часть этой массы можно назвать небом — нависало низко, как потолок давно заброшенного склепа. Никакого горизонта не существовало: границы растворялись в серой гниющей мгле.

Здесь не было ветра.
Не было направления.
Не было времени в привычном смысле.

Только тяжесть.

Билли ощущал её раньше, чем осознавал себя.

Она давила не извне — она проходила сквозь материю их общего существования, пропитывала её, делала вязкой. В этом пространстве невозможно было быть лёгким. Любая попытка подняться — даже мысленно — требовала усилия, сравнимого с борьбой против невидимого слоя ила.

И всё же внутри него было нечто иное.

Не яркое пламя. Не сияние.
Скорее тонкая световая нить, почти прозрачная, но упрямо живая.

Этот свет не освещал пространство вокруг — он едва удерживал форму самого Билли. Он собирал его, как внутренний каркас, как хрупкую геометрию, не позволяющую окончательно распасться под давлением материи Дейва.

Билли не знал, откуда в нём эта нить. Возможно, она возникла в момент их слияния — как остаточное напряжение между двумя несовместимыми началами. Возможно, она была ошибкой. А может — последним доказательством того, что даже в прогнившей среде способно возникнуть нечто не совпадающее с ней.

Он пытался развернуть этот свет.

Не наружу — пространство не отражало его —
а внутрь, в саму структуру их материи.

Если напитать её теплом, думал он, она станет менее плотной. Менее подверженной распаду. Менее глухой к изменениям.

Но материя отвечала иначе.

Она не сопротивлялась открыто.
Она впитывала.

Каждый импульс света погружался в неё, как в мокрую почву, и терял очертания. Не гас сразу — растворялся. Становился частью общей серости.

И там, в глубине, начинал двигаться Дейв.

Он не просыпался — он усиливался.

Тяжесть пространства совпадала с его природой. Он не стремился изменить его — он чувствовал себя в нём органично. Его тьма не конфликтовала с окружающей гнилью; она лишь углубляла её, делала насыщеннее, устойчивее.

— Ты пытаешься осветить то, что не нуждается в свете, — произносил он беззвучно.

И в этих словах не было ярости.
Только спокойная уверенность.

Билли чувствовал, как его нить становится тоньше.

Не потому что Дейв рвал её.
А потому что сама среда предпочитала плотность.

Свет требовал напряжения, внутренней собранности, ясности.
Тьма существовала без усилия.

Чем дольше длилось их пребывание в этом пространстве — если это вообще можно было измерить длительностью — тем заметнее становилось различие. Свет Билли требовал постоянного подтверждения. Ему нужно было быть выбранным снова и снова.

Материя Дейва просто была.

И постепенно их общая форма менялась.

Границы Билли становились размытыми, как линии, проведённые по сырой поверхности. Его свет уже не удерживал чёткую структуру; он колебался, дробился, превращался в рассеянное свечение, едва различимое в толще серой массы.

Пространство не реагировало.
Оно не замечало его попыток.

Его тяжесть оставалась одинаковой — равнодушной, медленно разлагающейся.

И тогда в Билли впервые возникло сомнение.

Если свет не отражается — существует ли он?
Если он не меняет ничего вокруг — имеет ли он вес?

Дейв чувствовал этот вопрос.

Он не торжествовал. Он уплотнялся.

Материя становилась холоднее, устойчивее, монолитнее. Их общее существование всё меньше напоминало внутреннюю борьбу и всё больше — постепенное оседание в однородность.

И это пугало сильнее любого разрушения.

Потому что разрушение — это движение.
А однородность — это конец движения.

Где-то в глубине, почти на границе исчезновения, свет Билли ещё дрожал. Не как надежда — как инстинкт. Как последняя реакция живого на давление.

И в этом дрожании было нечто странное.

Оно не ослабевало дальше.

Не усиливалось — но и не исчезало.

Будто достигло предела истончения, за которым должно было погаснуть… и остановилось.

Дейв почувствовал это тоже.

Впервые тяжесть пространства дала едва уловимую трещину — не во внешней среде, а в их материи.

Не вспышку.
Не победу.

А точку, в которой дальнейшее угасание перестало быть линейным.

И тогда возникло нечто новое: не свет и не тьма, а напряжение между ними, сжатое до предела.

Если оно разрядится — кто изменится первым?

Пространство.
Дейв.
Или сам Билли.

Ответа не было.

Но впервые тяжесть перестала казаться окончательной.

И это было опасно.