Битва за Шир

В жопу канонистов! (ц)

— Занятные гости у нас сегодня, Рудбекия, ты только глянь.

— Мое ли дело, Дрого, гостей в зале разглядывать? — повариха тетушка Рогодуй неспешно дорубила последнюю на сегодня порцию рагу, размашистым движением поварского ножа смахнула ее в котел, и только тогда выглянула из дверей кухни. — Ну, где твои гости?

Дрого Большеног, хозяин и бармен «Зеленого дракона» едва заметным движением подбородка указал в угол, где склонились над мисками две головы: золотая и угольно-черная. Ложки орудовали бодро — гости были голодны. И обуты.

— Нешто и вправду гномы, Дрого? Чудные дела. Погоди, а бороды где?

— Эти мальки еще, не отрастили пока. Но идут издалека, старший обмолвился, будто от самых Синих гор, и будто бы им в наших местах назначена встреча. Так что будут еще.

Тетушка Рогодуй покачала головой и поцокала зубом как будто в знак неодобрения. Гости сидели смирно, однако в зале ввиду присутствия чужих чувствовалось некоторое напряжение. Никто их пока не задирал, но и разговор шел потише, и никак не становился общим — мало ли что. А их, пожалуй, позадираешь — у ног незнакомцев лежали пара узорчато окованных секир, лопата, меч и лук со стрелами. Что у них было в сапогах и под одеждой, можно было только гадать.

— Слышишь, Рудбекия, а вот пожалуй надо бы их из зала-то убрать, пока наш молодняк не надрался да не полез попробовать на прочность гномью кость. Потому что если полезут, то лавки и столы точно поломают, и посуды побьют без счета.

— Ну так отправь их спать на сеновал: если они издалека идут, то поди и радехоньки будут головы преклонить.

— Они о сеновале-то и спрашивали, да кто за ними на сеновале доглядит, если вдруг чего? Вот не надо бы, чтобы они по округе куда ни попадя шастали. У тебя в норе комната свободная есть, ты уж извини, что напоминаю, может, возьмешь одного? — Миссис Рогодуй была вдова. — А второго я в кладовке под лестницей положу. И глаз за ними будет, и шерифу хлопот меньше. И нашим молодцам спьяну не на кого раздражаться. Что скажешь?

— Пойду пива им отнесу, — решилась тетушка Рогодуй. — Посмотрю заодно, мож и выберу.

Через минуту она вернулась, поставила на стойку пустые кружки, вытерла передником руки и только тогда повернулась к Дрого.

— Пойдет, — заявила она. — Забираю младшенького.

* * *

Секира звякнула о напольную плитку, лук и колчан тетушка Рудбекия забрала у гостя прямо из рук и повесила на крючок на стене, попутно отметив про себя, что они тут неплохо смотрятся — как будто мужчина есть в доме. Гноменыш выглядел малость растерянным. Ему, впрочем, шло. Она и выбрала его, потому что старший показался ей более искушенным. У старшего уже были усы, весьма щегольские, заплетенные и скрепленные золотыми колечками.

— Так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Вот комната. В комнате разведен огонь, над огнем котел, подле огня лохань, в лохани вода. Пока не вымоешься, в чистую постель не ложиться. Если у гномов мыться не принято, меня это не касается. В моем доме мои правила. Я ясно выражаюсь?

— Предельно, мэм, благодарю вас.

Рудбекия проследила взглядом, пока круглая дверь за ним не закрылась. Там за дверью звякнуло, брякнуло, стукнуло… признаться, она никогда не видела, чтобы мальчик носил на себе столько железа. Складный какой мальчик. Хорошенький.

Через полчаса вдова постучала и с тщательно рассчитанной бестактностью отворила дверь, невзирая ни на какие предупредительные «эй».

— Я пришла забрать грязную одежду! — заявила она. — Чистая у тебя есть?

Парень съежился в лохани по самые уши. Пахло ароматным травяным отваром. Огонь прогорел, лишь угли светились багровым, как предсказание великой и страшной судьбы.

— Боюсь, мэм, это и была чистая.

— Ясно. Нет, в вещах твоих я копаться не стану, завтра с утра достанешь сам, постираем и ту. Я тебе пока мужнину найду.

Пауза.

— Спасибо. Я заплачу.

— Да ничего, договоримся, — тетушка Рудбекия, не без труда наклонившись, подобрала с пола то, что там валялось. — Красивая вышивка, если под грязью рассмотреть. И цвета богатые: синий грозовой и иссиня-черный. Прямо королевские цвета.

— Это цвета моего дяди, Торина, сына Трейна, внука Трора, прозванного Оукеншильдом в битве при Азанулбизаре. Нет, мэм, кольчугу стирать не надо, она испортится!

— Дядя-то… не из простых поди?

— Ну он предводитель. Вождь.

— Не король?

Парень как будто замялся.

— Формально король, но на самом деле ему еще предстоит отвоевать свои владения.

— Ладно, — сжалилась Рудбекия, — не мое это дело — чужие мусомные амбары ворошить. Давай я тебе волосы промыть помогу. Вот чего никогда я в вас, гномах, не понимала — так это зачем такую гриву мальчикам отращивать: что на голове, что на лице. Вы ж поди это и не промываете никогда, заплел в косички, заткнул за пояс, и все — красивый пошел!

* * *

Солнце, заливавшее комнату, не разбудило Кили, это сделал осторожный стук в дверь. Он на мгновение сощурился, пытаясь припомнить, видел ли он вчера это существо — нет, не видел!

Существо конфузливо протиснулось боком в приоткрытую дверь, неся перед собой стопку его выстиранной одежды. Стопка достигала носа существа, поверху золотым облачком вились русые кудряшки, а глазки у существа были озорные, серые. Когда Кили догадался посмотреть не выше стопки, а ниже, обнаружилось, что на существе юбка. Девчонка.

— Меня зовут Лаванда Рогодуй, вчера тебя привела моя матушка. Она велела сказать, что если ты позаботишься добраться до кухни в течение десяти минут, то получишь горячий завтрак. Я принесла тебе умыться.

— А вы еще что-нибудь делаете, кроме как моетесь? — брякнул Кили, и только тогда сообразил, что это невежливо, но на него, кажется, не обиделись.

Девчонка рассмеялась и сообщила, что у него брови в саже. Кажется, они тут думали, будто в саже на бровях есть что-то предосудительное, как будто она не есть свидетельство честной работы. Едва дождался, пока она убралась вон. К слову, и не было ведь никакой сажи. Что они, чернобровых никогда не видели?

Однако в чужих землях в чужом доме следовало вести себя повежливее, а для этого придется включить всю свою врожденную наблюдательность. Они ходят в доме босиком. Они, эти хоббиты-дикари, везде ходят босиком. Кили оценивающе посмотрел на свои дорожные башмаки, подбитые железом, потом — на плитку, которой был выложен пол. Понятие о сопромате подсказало ему, что два эти материала плохо сочетаются друг с другом, и что, войдя в соприкосновение, плитка уступит.

Шерстяную рубаху поверх льняной он тоже надевать не стал: в доме было тепло, а наступающий день обещал быть жарким. Верхняя же туника в родовых цветах его великого дяди показалась ему слишком пафосной для домашнего завтрака. Отделил гребешком две пряди на висках, стянул их на затылке золотой заколкой, чтобы буйная черная грива не казалась такой неухоженной. Так и вышел, кухню нашел по запаху, и по теплу, которым его там окатило, понял, что все сделал правильно.

На завтрак была вкуснейшая овсянка с молоком, маслом и сахаром, а к ней оладьи с медом. А ко всему этому — привычка есть и не отказываться, когда предоставляется возможность.

Проследив, что гость накормлен, и что они с Лавандой не дичатся и не дуются друг на дружку из разных углов, тетушка Рудбекия сообщила, что ей пора в «Зеленый дракон», и что там в преддверии ярмарки скоро народу будет столько, что, возможно, и Лаванде придется прийти помогать. В общем, молодежь, займите себя сами. И ушла.

— Если у вас что-то сломано, — со всей деликатностью предложил Кили, — я могу починить.

— А сумеешь?

— Обижаешь, я же гном.

— Я видала гномов на ярмарке: у них грудь как бочонок и бородища до колен.

Кили машинально потрогал щеку. Возможно, ему мерещилось, но в последнее время ладонь от этого покалывало.

— Борода будет, — сказал он как мог более спокойно. — И телосложение изменится лет через двести, если буду в кузне каждый день. Видела бы ты моего дядю, знала бы, как выглядит благородный гном в расцвете силы и красоты.

— Я не ослышалась? Ты сказал «двести лет»?

— Ну да. Мы практически вторая бессмертная раса, просто мы, так сказать, в тени эльфов, чье бессмертие разрекламировано куда сильнее.

— А ты похож на дядю?

— Я сын его родной сестры, и да, я на него похож. А мой брат похож на нашего отца, из другого рода.

— Ты носишь дядины цвета, потому что ты его наследник?

— Да. Брат наследует за отцом, как старший, а я за дядей, если у него не будет сына… если будет что наследовать, конечно. У нас на Севере так принято.

— Твой дядя — бедный гном?

Кили против воли рассмеялся:

— Бедных гномов не бывает. Бывают более или менее состоятельные, богатые и несметно богатые. Наш род из последних, но нас дважды сгоняли с места, и приходилось начинать все заново. У дяди и правда нет ничего, кроме верности его людей, которые приходят к нему по его слову. Ну говори, есть для меня работа, а то я пойду к брату в этот, как его… в «Зеленый дракон».

— Работа-то найдется, — Лаванда сказала об этом как-то неохотно. — В доме, где живут две женщины, вечно что-нибудь нужное сломано и так брошено.

— А отец твой где?

— Умер.

— Убит?

— Ну можно и так сказать.

— Надо же. Извини. Я думал, у вас тут такой мирный край, ничего такого и не происходит.

— Да! — выкрикнула Лаванда. — Убит. Найден в канаве с проломленной головой и свернутой шеей, пьяным. У нас тут мирный край, армии не сходятся. Свои только, по пьянке. У нас и землю отняли, потому что мы ее обрабатывать не можем. Мать вон, чтобы дом содержать, ходит стряпать в «Зеленый дракон» к Дрого Большеногу. Они, наверное, поженятся в конце концов, он тоже вдовец. Собственно, это уже дело решенное… для всех, кроме них самих. А почему ты волосы не заплетаешь? Я видела у других гномов…

— Мне мастерский статус не позволяет. Пока не позволяет. Я, собственно, экзамен на подтверждение сдаю.

— Как это?

— А так. По достижении определенного возраста мы уходим из дома на год, с тем, чтобы год кормиться собственным мастерством и ничем более. Брат даже отложил свой экзамен, чтобы нам вместе пойти, и я ему благодарен — вдвоем и проще, и веселее.

— А брат в каком деле мастер?

— Он мастер по золоту. Ювелир. Между прочим, фантастические безделушки делает. Заколка, что у меня в волосах — его работа.

— А ты?

— Я оружейник. Как Торин. Я в прибыли, когда война, а брат — во время мира. Сейчас мир. Определенно не мое время.

Говоря обо всем этом, Кили починил грабли и наточил лопату, исправил замок, поставил новый шарнир на двери и придумал буквально из ничего забавное устройство, поднимавшее тяжелую крышку в погреб от того только, что Лаванда нажимала ногой на педаль. Потом на паре кольев растянул во дворе свою кольчугу, натер ее мазью из баночки, отполировал ветошью — все это под восхищенными взглядами хоббитят, прильнувших к плетню с другой стороны! — и стальной доспех засверкал переливчато-сизым блеском под майским солнцем, накрывшим Шир зеленым шелковым платком.

* * *

Фили в «Зеленом драконе» тоже не обижали: не потому, что не хотели, а потому, что в отведенную каморку он убрался своевременно. Он отлично понял Дрого. Один гном — это чудо-мастер, а два гнома — дебош с непредсказуемым исходом. Не то, чтобы сам он был против дебоша, в компании с Кили это почти всегда того стоило, но им была назначена встреча в этих краях, а они сглупили и явились на неделю раньше. И если испортить отношения с местными, придется куда-то убираться и возвращаться потом, выслеживать появление остальных и не пропустить их, притом, что те постараются явиться по возможности тайно. Вот зачем эти хлопоты?

Поэтому он провел утро на дворе, опираясь на плетень и ловя на себе взгляды местных босоногих девиц, среди которых попадались хорошенькие.

Что поделать, гномы как раса менее всего отличаются красотой. И более всего это «менее» касается гномьих женщин. Мало того, что их почти нет, так это «нет» еще и прячется по самым глубоким и темным норам, потому что сокровище. Потому что их почти нет, ага.

Очень досадно при том, что гномы более других понимают в красоте.

Место, найденное Фили, было тем еще хорошо, что в открытое окно за его спиной слышались обрывки беседы между Дрого и той теткой, на постой к которой определили Кили.

— Лаванда самая хорошенькая девчонка отсюда до Бри, и я понимаю, Бекки, что ты хочешь ей самого лучшего, но по-моему это перебор. Любой из местных был бы до смерти рад, если бы она его выбрала.

Ответом на это был раздраженный стук ножа о разделочную доску.

— Не говори со мной о смерти, Дрого.

— Да я с тобой о жизни говорю, глупая ты крольчиха! Даже если тебе вдруг втемяшилось, что гномий принц с неизвестными перспективами, будь он даже собой красавчик, лучше недалекого простого парня, и даже если каким-то образом вы донесете эту мысль до самого принца, думала ли ты, что его пресловутый дядя может понять вас обеих эээ… правильно? А сдается мне, что его слово тут последнее.

Фили покачал золотой головой. Мало того, что Дрого более чем точно предугадал мнение Торина в данном вопросе, он еще и избавил его, Фили, от объяснений.

Кили явился ближе к полудню, и братья отправились прогуляться: мол, младший между делом выяснил, где у них тут кузня.

Кузня не впечатлила. Во-первых, она была заброшена. Из-под порога рос бурьян. В щели крыши сквозило небо. При виде инструментов оба не сговариваясь сморщили носы — уже пару Эпох уважающий себя гном не взял бы в руки ничего подобного. Берлога тролля, а не храм труда и искусства. При этом нос Фили оставался сморщенным чуточку дольше.

— От тебя пахнет медовым лугом, — сказал он брату. — Сажа, железо, порох, антикоррозийка — все это присутствует, но сегодня утром ты определенно валялся на травке среди цветов.

— У тебя длинный нос. А язык еще длиннее. Да, я прогулялся вдоль реки. С девушкой.

Фили выразительно присвистнул.

— Не завидуй.

— Я не завидую. Представляю себе Торина — и, знаешь, более чем не завидую. Подари ей колечко с камушком, и…делай ноги, пока по уши не увяз, потому что именно эту ловушку они тебе и расставляют.

— Не вижу, как Торин пересекается с девушками, сколько бы их ни было в Шире.

Фили глубоко вздохнул.

— Ты так невинен, братец, что я иной раз не знаю, куда бежать. При том, кто ты есть, и при том, каков ты на вид, лучшая половина Шира жаждет тебя совратить, а вторая половина — убить за то же самое. Что, так уж она хороша, эта твоя Лаванда Рогодуй?

Кили не ответил, но улыбнулся в полутьме столь ослепительно, что Фили охнул и ухватился за наковальню, словно его под-дых ударили.

— Не говори мне, брат, будто я ничего не понимаю.

— Вот как? А ты, стало быть, понимаешь?

— Отож. Собственная женщина — это драгоценность, клад, награда. Вручается за особые заслуги, и даже не потому, что тебе нравится именно эта. Сам Торин не женат. Кто ты такой, чтобы лезть вперед вождя? Нас с детства приучают: желаешь странного — марш в кузню!

— А где мы сейчас, по-твоему?

Фили выразительно скривился.

— Едва ли ты можешь тут что-то сделать. Я имею в виду — действительно что-то, а не подковать пони или починить лемех.

— Да не дергайся ты так. Я не знаю, о чем разговаривать с девушкой. Отвечаю на ее вопросы, говорю о работе…

— Когда ты говоришь о работе, у тебя глаза горят. Она умнее, чем я думал?

— …, но чувствую, что вот еще минута — и не о чем будет. Да. Она умнее, она ведет разговор, а я только не даю ему упасть.

— Ну, ты ей интересен более, чем она тебе. Это нормально.

Кили покачал головой.

— Я чувствую себя более чем странно. Я … хочу сделать ей больно. Но так, чтобы ей это понравилось.

Фили хохотнул.

— Мы уже в кузне, — напомнил он. — Но ты не знаешь, что делать с девушкой. Пара советов, а?

— Я не уверен, что они без подвоха, мой длинноносый брат.

— Разумеется. Когда я давал другие? Сними рубаху и встань ко мне спиной.

Полминуты Фили ждал, сработает или нет. Потом Кили усмехнулся, в глазах заплясали черти, и он стянул рубаху через голову. Спиной, да. И головой встряхнул, буйной гривой до самых лопаток. Фили прикусил губу и золотой ус вместе с нею. Отвел прядь волос от виска, легко, будто ветерком коснулся, не пальцами. Кто он есть. Мастер. Художник. Красота рождается на кончиках его пальцев — поющих пальцев, золотых пальцев. Будто распускается под ними золотой цветок, украшенный жемчугами. Впрочем, почему будто? От прикосновений этих словно музыка струится по жилам. За ухом, по жилке вдоль шеи, вдоль спины под лопатку, вдоль бока по ребрам — тут эта воздушная ласка точно точечный ожог, раскаленная игла под кожу. Вознагражден трепетом. Выдохнул:

— Я от тебя с ума сойду…

И сойдет, непременно сойдет, потому что именно тут Кили приспичило перехватить его руку. Рука оружейника тверже руки златокузнеца.

— Я не против сделать это с ней, — сказал Кили. — Но я не позволю тебе делать это со мной. Усек?

— Барлог тебя забери, — ругнулся Фили. — А я еще хотел тебя в губы поцеловать. А чего? Второй возможный вариант, если кузни недостаточно.

* * *

Залитый солнцем пятачок у самой реки: с одной стороны отгорожен корягой, с другой ива полощет свои косы. Никто не подойдет незамеченным, и река плещет у самых ног то голубая, то сизая, как кольчуга, если вдруг набегают облака.

— Когда вы уходите?

— Через неделю где-то, если все пойдет, как договорено.

— И ты не вернешься?

А что тут ответить? Только плечами пожать.

— Едва ли. Королевство моего дяди лежит далеко на востоке, и, разумеется, я пойду. У него каждый меч на счету.

— Ты и сам этого хочешь?

— Больше всего на свете!

— Понятно, — протянула Лаванда, подбирая босые ноги под юбку. — Тебя будоражит эта… как ее… опасность?

— Ну… не без того.

— Ну да, Ширу в этом смысле похвастать нечем. Тут все как было сотни лет назад, и так же и будет, если позволят Светлые Силы. А брови у тебя все-таки в саже! Вот никогда не видела, чтобы мальчики чернили брови. Нет, ты не видишь. Дай уже ототру.

Кили дернулся и угодил удачно, лицом в лицо, а ладонью… ммм… туда, где эта ладонь желала бы оставаться вечно. Так и замерли оба, стараясь даже не дышать, сколько могли, пока Кили не понял, что сейчас сморозит какую-нибудь глупость.

— Тебе что, и вправду приятно? У меня же грубая рука…

Лаванда что-то пискнула, мол, есть вещи явно неуместные к моменту, и уткнулась лицом ему в шею. Ничего не оставалось делать, кроме как обнять ее свободной рукой: вышло куда как неловко, но, похоже, это было единственно правильное решение.

Так что они были весьма заняты друг другом, когда их прервал далекий низкий звук рога.

— Тревога? — вымолвила она, словно сама себе не веря. — И общий сбор? Да что стряслось-то?

Губы ее побледнели, руки сами собой стягивали сорочку на вороте. Кили ничего не сказал звук рога, но смысл сказанных слов сработал по мозгу намного быстрее, чем у девушки. Он вскочил на ноги, схватил ее за руку и, таща ее за собой, как мог скоро помчался к «Зеленому дракону».

* * *

Они не были там первыми, но особого внимания на них никто не обратил. У коновязи стоял шерифский пони, Дрого в переднике — в дверях трактира, а в окне Кили с немалым облегчением увидел встревоженное лицо брата. Местные стягивались сюда, как на площадь — а это и была их деревенская площадь. Расхлябанные, рассупоненные, только что в носах не ковыряли. Оружие было только у помощников шерифа, но едва ли они знали, что с ним делать.

— Отозвали работавших на полях? — спросил шериф. — Все должны быть внутри плетня, детям запрещено выходить на улицу. Каждый погреб — убежище. С Севера не разбирая дороги идет стая варгов.

— Так может… обойдут?

— Не обходят они. На запах жилья и скота лезут. Не первую деревню на своем пути смели, вот выжившие весть донесли, по графству объявлена тревога.

— Так-то не время для варгов, — заметил Дрого. — Они все больше зимой, когда ночи длинные. Не любят они света.

— Словно от лесного пожара спасаются, — пояснил шериф специально для него. — И, вы конечно не в курсе, но варги обычно одни не ходят. У них кое с кем договор, а у этих кое-кого есть кое-что похуже клыков и тяжелых лап с когтями.

— Так может нам собраться да бежать куда… ну например в Бри? У них и стены повыше, и ворота покрепче, и стража городская есть… Дома… ну что дома? Дома — не жизни.

Это Рудбекия Рогодуй предложила.

— Едва ли мы успеем, — возразил Дрого, взявший на себя роль разума и трезвости. — Уходить лесом от волков с их нюхом, с их кровожадностью — нет, не вариант. Примем за данность, они не глупы. Они не станут крушить деревню, если в деревне никого нет, они сразу пустятся в погоню по лесным тропам. Что нам следует сделать, шериф?

— Вооружиться и отразить врага. Отражать столько времени, сколько надо, чтобы собрать ополчение и двинуть его навстречу. Задержать. Вы не первая деревня на их пути, но и не последняя. Я вас оповестил, теперь займитесь делом.

На этом шериф вскочил на пони и умчался, а его помощники умчались следом — оповещать остальное графство. Над деревней нависла звенящая тишина, в которой каждое ухо тщилось различить отзвуки далекого волчьего рыка.

* * *

— Дрого спрашивал уже о тебе, — шепнул Фили. — Мол, где ты можешь быть.

— И что ты ответил?

— Ну я рискнул предположить, что ты изобретаешь велосипед для одной симпатичной зайки.

— Велосипед?

— Ага, вижу, творческая мысль пошла работать. И вот что, Кили, а не пора ли нам, извиняюсь, валить? На нас тут движутся варги.

— Они на деревню движутся. Я это… хочу посмотреть.

— Ты с ума сошел? Нас ждет Торин.

— Торин, насколько я помню, ждет нас здесь. Ну где-то здесь.

— Кили, ты варга видел? У него такая пасть, что если он возьмет тебя поперек, то перекусит. А если тебя перекусят, ты подведешь Торина. Это я уж не говорю о том, что на варге в последнее время непременно кто-то сидит. Кто способен с умом распорядиться дикой мощью варга. Кили, я сам никогда не прочь пустить кровь Силам Зла, но при нашем раскладе полезно вспомнить, что это не наше дело.

— Они меня кормили.

— Ага, и купали. И что-то еще?

— Пойдем, — сказал Кили, — послушаем, как они намерены обороняться.

Дрого Большеног оказался одним из старост деревни, и сейчас под его громогласное руководство хоббиты стаскивали к трактиру все оружие, скопившееся в их норах за последнюю эпоху. Дрого внимательно осматривал потенциальных бойцов, тыкал их пальцем в грудь, и если этот тест бывал пройден — записывал в ополчение, не принимая возражений.

— Куча хлама, — прокомментировал Фили. — Да, и оружие тоже. Меч против варга должен держать не хоббит. Лучше бы и гному в это дело не встревать. В две секиры мы, может, одного бы и завалили, но кто сказал, что там будет один?

— Варгов можно бить из луков, — возразил Дрого. — По крайней мере это искусство не утрачено, у нас регулярно проводятся состязания на ярмарках.

— Варги ночные твари, — заметил Кили. — Да и наездники их тоже. Если бить их из луков, то было бы предусмотрительно приготовить место, где они застрянут, осветить его, и еще сделать так, чтобы они оттуда не слишком быстро выбирались. Что у вас вокруг деревни? Плетень?

Воображение услужливо предложило ему картину: варги носятся по улочкам деревни, круглые двери вылетают под ударами их лап.

— Есть возможность сложить стену? — спросил Фили. — Из камня, прочее их и на вдох не задержит.

— Мы не умеем работать с камнем, господин гном. Да в этих краях строительного камня почти и нет.

— А что вы умеете?

— Рыть.

— Тогда ройте!

Дрого прищурился.

— Вырыть вокруг плетня канаву, неглубокую, но широкую. Вынутой землей укрепить плетень. Это даст двойную высоту, им придется прыгать снизу. И колья!

— Верно. Колья, врытые на правильной высоте под правильным углом, заставят их прыгать в неудобной позе, снизу вверх. Если бы сверху вниз, варги могли бы сбивать их весом, а так их вес им не в помощь, а в помеху.

— Ночью! — продолжал вслух размышлять Дрого, и народ стягивался вокруг него. — Нам надо сложить в канаве хворост, так, чтобы поджечь его. Так мы будем их видеть. И расстреливать в упор. Есть ли в моих рассуждениях слабое звено?

— Сколько залпов вы сможете сделать? Потому что вы держите стаю ровно столько времени, сколько можете по ним стрелять. Сколько у вас стрел?

Груда хлама на площадке у коновязи выглядела очень жалкой. Стрелы там были, но… разве ж это стрелы.

— В нашей деревне нет кузнеца, — сказал Дрого. — Чинить утварь и ковать пони ездим за реку. А оружейника нет на двадцать лиг в любую сторону.

— Оружейник, — ровным голосом сказал Кили, — у вас есть.

* * *

— А ювелир им в этом деле не нужен, — скучно подытожил Фили, стоя на пороге разрушенной кузни. — Прикажешь мне идти копать? Или я могу быть полезен как-то иначе? Я говорил, что из-за твоей зайки будут неприятности, но эээ… я не рассчитывал оказаться настолько правым!

Брат не рассмеялся.

— Пойдешь ко мне в помощники. Твое дело держать огонь, потому что на меха и молот одного меня не хватит. Хоть крышу спали, но жар мне нужен ровный и сильный… все время.

— Без крыши весь жар уйдет в небо, а нам он нужен для дела. О, а вот и металл.

К кузне по заросшей тропке подошел пони, запряженный в тележку с металлической посудой. Молодой хоббит, погонявший его, назвался Гоббером Гэмджи и обещал, что еще привезет.

— Будешь еще собирать по норам, скажи, чтобы детей прятали в погреба. И девчонок тоже.

— Не беспокойся, уж про девчонок не забуду.

— А вот и ревнивец, — заметил Фили ему вослед. — На твоем месте спиной я бы к этому молодцу не поворачивался. Э, ну то есть я не в том смысле…

— Заткнись и дай мне жару. В нужном смысле.

Кили связал волосы на затылке, взвесил на руке инструмент.

— Мне не нужны стрелы, которые они будут выставлять в своем музее через тысячу лет, — сказал он. — Мне нужны стрелы, которые единожды вопьются в плоть и пройдут глубоко. Мастеру достаточно трех ударов. Я это сделаю, — он глубоко вдохнул.

Фили поднял голову от топки, куда запихивал дрова.

— Сколько стрел ты намерен сделать?

— Сколько смогу, — и скосил глаза, словно хотел увидеть обоими кончик своего носа.

— Барлог, — сказал Фили. — Барлог-барлог-барлог. Я знаю, что ты собираешься делать. Тебе нельзя! Ты еще слишком молодой для красного коридора!

— А куда деваться-то?

Фили хотел было сказать «через плетень и в лес», но почему-то промолчал.

* * *

Когда пришли варги, было страшно. Ходили вдоль канавы взад и вперед, оценивая укрепление, скорее как большие кошки, чем как честные волки. Рычали, скалились, капали тухлой слюной. Попробовали взять наскоком, но дружный залп их отбросил. Их огромные мечущиеся тени на фоне костров были видны хорошо, но хоббиты и вообще-то неплохо видят в темноте. Одному или двум все же удалось перемахнуть через стену-плетень, но там их встретили сулицами и вилами.

Гоббер не был в ту ночь с лучниками. Он бегал с тачкой на холм к кузне и обратно, забирая готовые, горячие наконечники, и тащил сюда, где старики насаживали их на древки и оснащали перьями. Стрела вонзалась в варга через пять минут после того, как покидала наковальню, еще горячей. Искры озаряли темно-синее небо, как фейерверки заезжего волшебника, и стук молота ни на полсекунды не нарушал ритм.

Но за стеной, ощетинившейся копьями и стрелами, мычали коровы и хрюкали свиньи, оттуда пахло страхом, плотью и кровью, там была еда. Варги сами по себе не способны применить никаких военных хитростей, но что они умеют в совершенстве — это давить массой. Позволить обороне истощить ресурс — и тогда решительно прорваться.

Это была майская короткая ночь, и они выстояли до первых лучей рассвета, когда наступавшим пришлось отступить под сень густого леса, чтобы переждать день, залечить раны и выработать военные хитрости. Хоббиты, стоявшие в обороне ночь, все попадали, где были. Из погребов выбрались дети, спустились в канаву и собрали стрелы, а после шныряли по деревне в поисках, что еще можно переплавить. Женщины перевязывал раны и готовили еду в больших котлах. Дрого выставил два бочонка холодного эля.

Стук молота в кузне на холме не прекращался, хотя теперь, днем, не видно было снопов искр, улетавших в яркое небо. Лаванда Рогодуй смотрела в ту сторону поминутно, а когда терпению ее пришел конец — довольно быстро! — подобрала юбки и побежала туда выяснять. И еды какой-то прихватила.

На пути встретила Гоббера с полной тачкой, тот мрачно зыркнул на нее, но ничего не сказал, да она и не спрашивала. У нее дыхания на все не хватало: бегать, да еще и бояться…

Фили принял у нее узел и флягу с водой, с жадностью посмотрел на жбан с элем, но отстранил: не время. Кили даже глаз не поднял, продолжал с остервенением стучать.

— Что с ним? Он ровно света белого не видит.

— А он и не видит. Ни света, ни тебя и ни меня. Он вроде как спит. Загнал себя в красный коридор, теперь так и будет ковать, пока не свалится.

Глаза Лаванды округлились, но было что-то непохоже, чтобы над ней смеялись.

— А если его ну… разбудить? Не поможет?

— Тогда он свалится прямо сейчас. А дело-то не сделано.

— Это у вас, гномов, так принято?

— У нас, ювелиров, так не принято. В нашей специальности в красном коридоре нет нужды. А вот оружейники, те сплошь да рядом, особенно на войне.

— А… для здоровья это не вредно?

— Жару, Фили!

— А, да, конечно, извини.

Некоторое время Фили был занят горном, однако после обнаружил, что Лаванда все еще торчит в дверях.

— Это абсолютно запрещено до полной бороды. Сердце может не выдержать. Нет, не надо вот этого — обнять и плакать. У него сердце из алмаза. * * *

Вечер накатывал неотвратимый, как гигантская волна, только по небу. И хотя сейчас у защитников деревни было в три раза больше стрел, чем вчера в это самое время, даже самым неискушенным становилось ясно, что не все и не всегда выигрывает лук.

Пожалуй, самым страшным врагом была темнота. Огонь горит ярко, но прогорает быстро, потому Дрого велел палить не все костры, а один через три. Так, чтобы другие можно было поджечь огненной стрелой в нужное время. Чтобы сразу вспыхнули, сучья и хворост полили маслом.

И все же сегодня было страшнее, чем вчера: наверное потому, что хоббиты понимали — вчера врагом двигал лишь голод и желание пройти тут. Сегодня в них была разбужена злоба, а со злобой — хитрость. Вчера это была случайная стычка, сегодня придется принять тяжелый бой.

Три удара, пауза, три звонких удара молотом о сталь, слышимые с холма отовсюду. Это у них было что-то вроде барабана, задающего ритм. Кровь в висках пульсировала на три счета, а поскольку так она пульсировала у всех, возникал своего рода резонанс, который поднимал на ноги, бодрил, заставлял крепче сжимать оружие, как бы банально это ни звучало. Это был естественный ритм выживания деревни, созданный именно для этого. Правда, едва ли кто-то здесь выразил бы это словами. Поэтому просто смотрели в ту сторону и изумлялись: «Еще стучит?!»

В сумерках варги начали скапливаться у канавы. Верхом на них ехали орки — с серой кожей, безволосые, покрытые шрамами. В диковинных лохмотьях и причудливо украшенные костями и перьями. У орков были луки, а также при них были арканы и крючья, которыми они начали захлестывать колья и заставлять варгов выдергивать их. А на стрельбу из луков отвечали стрельбой из луков. И хотя потери осаждавших были более тяжелыми, они несли их, казалось, куда с большим равнодушием, чем хоббиты.

Хоббиты сделали ставку на плотный заградительный огонь, не позволяя врагу ни на долю секунды сосредоточиваться на выполнении боевой задачи. Однако под руководством своего командира орки и варги крючьями растащили костровища, а также им хватило ума ответить противнику его же монетой — выпустить по деревне горящие стрелы. Горящая собственность за спиной, рев перепуганной скотины посеяли панику. Женщины и дети повыскакивали из нор и принялись заливать пожар. Исход этой ночи был настолько ясен, что орки потратили некоторое время не на то, чтобы развить успех, а чтобы насладиться его предвкушением: хохотали и описывали защитникам, что и как они будут делать с ними, их женщинами и их детьми, ибо никто не может безнаказанно противиться Силам Зла.

Однако три звонких удара с чуть заметной паузой действовали и на них, как проклятый символ несломленного сопротивления. Слишком долго. Невероятно долго для одной руки.

— Не хоббит у них там, — пролаял вожак. — Подожгите кузню, посмотрим, кто оттуда выскочит.

Огненные стрелы тотчас полетели в указанную сторону. Сухая и щелястая крыша вспыхнула мгновенно, как факел, но никто оттуда… Багровое зарево стояло и внутри, это зарево было отлично видно через распахнутую дверь, там все гудело, как в трубе, но три звонкие удара с крохотной, почти неразличимой ухом паузой… Только одна раса в Средиземье может быть настолько безумной.

— Ладно, — воскликнул вожак, — пора кончать. На прорыв!

И первым пустил своего варга в темную брешь среди кольев, надеясь смять его могучей грудью любое оружие, которое его там встретит.

Его и встретили молча и в темноте, и помощь своих к нему не пришла, а наоборот, раздались крики, звон тяжелого оружия и топот железных башмаков.

Много чего могут натворить десяток гномов, свалившихся из темноты в полном боевом вооружении.

* * *

Через час все было кончено: если и не раз навсегда, то по крайней мере с этой партией орков и варгов. Дрого, смертельно уставший, уступил место командира чернобородому гному в вороненой кольчуге со шкурой седого волка на плечах. По всей деревне тушили пожары. Хоббиты падали наземь без сил. Создавалось такое впечатление, что деревню захватили гномы, но сейчас это было все равно. А чуть позже подоспели и шериф с ополчением: разинули рты и спросили, что им тут делать. Торин Оукеншильд высокомерно предложил им убрать трупы.

— Где-то здесь должны быть два моих молодых родича, — сказал он Дрого. — Я поспешил им на помощь, как только услышал, что место, где им назначена встреча, находится под ударом. Но похоже, я помог всем, кроме них. Если окажется, что я потерял их, я могу пожалеть о том, что сделал для вас.

— Где им и быть, кроме как в кузне, — сказал старый хоббит. — И мне не показалось, что они о чем-то жалели.

От обугленных развалин шел такой жар, что подойти к ним близко мог разве только гном. Торин подошел, ступая неожиданно мягко, по колено в майской траве. Луна катилась к закату.

— Где Кили? — спросил он у старшего племянника, с трудом поднявшегося к нему.

— Да куда он денется. Вытащил я его. Сразу и вытащил, как он на наковальню повалился. Вы вовремя успели, я уже думал, мне вставать вместо него. Благо, жара там было предостаточно.

— Помолчи.

Торин встал в траву на колени, приподнял голову Кили, всмотрелся пристально, отмечая и неестественную белизну его лица, и судорогу, приподнявшую и выгнувшую брови. Достал нож и приложил его к губам Кили, а потом долго высматривал на лезвии следы дыхания.

— Красный коридор. Почему ты ему не запретил?

— Ему и ты бы не запретил. Он просто спит.

— Засранцы, — сказал Торин. — Куда вы торопитесь геройствовать-то? Или думаете, я вас опасными приключениями обделю?

— Ну что касается меня, ты несправедлив, дорогой дядя.

Торин хмыкнул и вскинул бесчувственного племянника на руки.

— Иди вперед, показывай дорогу.

* * *

Гномы оккупировали зал «Зеленого дракона» и шумно праздновали там победу. Местные им не мешали: одно дело варги с орками, они всеобщие враги, а вот поссориться с гномами именно сейчас не хотел никто. Кили валялся в дальней комнате, самой тихой, с окнами на реку и лес, а Торин и Фили сменялись подле него, справедливо рассудив, что вредные последствия красного коридора лучше всего смываются ледяным элем, и все время возобновляя запасы лекарства. Их подопечный все еще был не в состоянии пить самостоятельно, но не пропадать же добру.

Возник небольшой конфуз, когда Торин застал в святая святых мелкую девчонку из местных: всю в слезах, на полу, в ногах кровати. Барышню решительно выставили, а Фили получил трепку за то, что ее пустил.

— Кили сейчас слишком беспомощен, — заявил он. — Если сейчас отдать его женщинам — обратно не вырвем. Залюбят.

— Я полагаю, он никогда не простит, если ты уйдешь без него.

— Не знаю, что и делать, — задумчиво произнес Торин. — С одной стороны, я страшусь его потерять. С другой… я полагаю, ему более чем следует принять участие в этом походе. По политическим причинам. У него должны быть зримые права на Эребор, не только по родственной крови, но и по пролитой. Он же мой наследник.

— Да. Пока у тебя нет законного сына. И непохоже, чтобы ты пытался его завести — законного.

— Я не могу жениться на ком попало, это было бы политически неправильно. А для того, чтобы получить в жены деву из королевского рода, я сам должен быть королем не только по названию.

— Ты великий гном, герой Азанулбизара.

— Геройство в прошлом не гарантирует будущего, а при заключении брачных союзов важны только перспективы.

— В любом случае, передать наследство и титул младшему племяннику — это благопристойно, и народ едва ли станет возражать.

Лицо Торина окаменело.

— Если ты к чему-то клонишь…

— Я клоню к тому, что хорошо, когда можно назвать родство как-то иначе.

— Тебе сказала Дис?

— Я же художник, Торин, и у меня музыкальный слух. Я вижу наши с ним лица, твои с ним лица, смену выражений на твоем лице. Слышу обертоны в твоем голосе. Этот малый для тебя дороже Аркенстона Трейна. Никто в здравом уме никогда бы не предположил, что мы братья.

— Ты с ним, я вижу, тоже довольно нежен.

— Ну так мне и нужды нет скрывать. Я мог бы спросить, кто его мать, но подозреваю, что это не имеет особого значения, умерла ли она… или уплыла далеко на некоем корабле?

— Это уже слишком, ты не находишь?

— А я подозреваю, что там и было «слишком», потому что иначе зачем тебе наворачивать этакую мелодраму. Внебрачный ребенок, какой стыд. Тебе бы этим тысячу лет глаза кололи, попади это в летописи. Договоримся на том, что я знаю. Ты знаешь, что я знаю. Ну и забудем об этом. Твой младший племянник наследует тебе. И никаких межрасовых связей. То есть совсем никаких.

И они отправились в путь. Где-то через неделю.