Блаженная

В начале ХХ века английский физик сэр Оливер Лодж выдвинул гипотезу, согласно которой привидения представляют собой призрачное отображение какой-то длительной трагедии. Он предположил, что мощные эмоции могут запечатлеться в окружающей обстановке и восприниматься людьми. Поэтому призраки появляются именно в театрах, переполненных эмоциями актеров и зрителей.

***

Дама элегантного возраста в элегантном черном костюме не сводит с меня тщательно подведенных, припухших глаз.

Смотрит как маленькая девочка на фальшивого Деда Мороза — с очевидным недоверием и плохо скрытой надеждой.

Недоверие я могу понять. Здравомыслящий человек не станет планировать свою жизнь, опираясь на магические прогнозы. И уж тем более решать серьезные проблемы.

Но дама твердой рукой подрисовала заплаканные глаза, облачилась в дорогой костюм, и пришла ко мне в надежде на помощь.

Значит она наполовину здравомыслящая, а наполовину… в общем, как все люди. Поэтому ее надменный вид и поджатые губы меня не смущают.

Когда я делала первые шаги на скользкой тропке шарлатанства, совесть грызла меня, как собака палку. Но я сумела с ней договориться с помощью нехитрой медитации.

“Я не делаю ничего плохого!” — твержу я по утрам перед зеркалом, приводя себя в порядок в ожидании первого посетителя,— “Я просто разыгрываю маленький спектакль. Мой зритель получает свое успокоительное. Или болеутоляющее. Или оба сразу. А я получаю гонорар взамен аплодисментов.”

Мое отражение криво усмехается, понимающе подмигивает и я иду трудиться. Уже год как я не имею права выходить на сцену, но комедиантскую сущность ничем не вытравишь.

Дама в элегантном костюме пришла в первый раз. Мой доверчивый зритель. В глубине души она надеется на чудо. Станет ли она моей постоянной гостьей во многом зависит от того, насколько точно я угадаю цель ее визита.

Угадывать я умею — не нужно быть экстрасенсом, чтобы отличить обманутую жену от разлучницы. Диагноз вспыхивает у меня в голове в первые пару секунд, а дальше начинается чистой воды цыганщина.

По малейшим изменениям мимики я угадываю, куда двигать свои фантазии на заданную тему. Наблюдательность развивается очень быстро, когда от нее зависит кусок хлеба с маслом. А еще необходим хорошо подвешенный язык и магнетический взгляд. Тут меня выручают начитанность, природная болтливость и упомянутое выше сценическое прошлое. Но каждый раз холодный пот струится вдоль позвоночника, когда я озвучиваю клиентке свои озарения. Я боюсь погореть на какой-нибудь ерунде, которая рентгеновским лучом высветит мою насквозь фальшивую сущность.

Я надеваю на свою бесстыжую физиономию выражение, соответствующее обстановке. А обстановку я завела что надо.

Целую комнату в огромной, опустевшей квартире я отвела под кабинет.

Моя сцена. Я не пожалела ни сил ни денег, чтобы выстроить на ней впечатляющие декорации и подобрать реквизит.

Здесь царит вечный полумрак. Высокие окна выходят во двор-колодец, а лиловые бархатные портьеры не оставляют ни малейшего шанса чудом заблудшему лучику солнца. Лиловый бархат мне подарила знакомая костюмерша. У них в театре прорвало трубу, отрез подмок и пошел пятнами. Для костюмов не годится, а для кабинета гадалки в самый раз.

Посреди комнаты стоит старинный дубовый стол, изукрашенный резьбой. Он оказался тяжелым, как слон. Чтобы притащить его сюда из гостиной, мне пришлось звать на помощь дворника. Бабушка застилала его белоснежной скатертью, а я накрыла лиловым шелком и делаю на нем расклады.

За моей спиной высится шкаф из дедовой библиотеки. Мастодонт, под стать столу. За его стеклянными дверцами дремлют книги — пророчества Нострадамуса, жизнеописания знаменитых шарлатанов, мемуары Вольфа Мессинга, магия теоретическая и практическая — хватит на эзотерический отдел в книжном супермаркете. Эти книги не для меня, это реквизит. Я открываю их лишь изредка, чтобы не впадать в самообман и помнить, кто я есть на самом деле.

На изящном столик, на котором стоит серебряное блюдо для вознаграждений. Блюдо фамильное, бабушкино. Она выкладывала на него горячее печенье и мы с ней пили чай за тем самым круглым столом. Теперь я пью чай на кухне. За маленьким кухонным столиком не так остро чувствуется одиночество.

В простенке между окон — афиша, датированная 1837 годом. “Юбилейный спектакль “Федра” в честь пятилетия Александринского театра с участием звезды императорских театров блистательной г-жи Блаженной”.

Ее подарила мне бабушка в день моего поступления в театральное училище.

Беспощадные пальцы времени истрепали в тончайшее кружево ее края. Пожелтевшая, хрупкая, она покоится под стеклом в тонкой серебристой раме, как в хрустальном гробу. Одна Мельпомена знает, каким чудом этот хрупкий артефакт дотянул до наших дней.

В семье Блаженных живет легенда, что звезда императорских театров — наша прародительница. И я склонна верить этой легенде, очень уж редкая и странная у нас фамилия. Она передается из поколения в поколение, хотя в семье рождаются в основном девочки.

А еще у меня полно всяких штучек вроде кристаллов, хрустальных шаров, баночек и прочей ненужной дребедени я приволокла с индийской ярмарки.

Впрочем, я немножко привираю: дребедень эта очень даже нужная. Она отвлекает внимание зрителя от моей профнепригодности. Бабушка все это выкинула бы вон. Она обходилась одной-единственной колодой Таро. К бабушке приходили женщины с встревоженными лицами и мне приходилось отправляться в мою комнату. Я делала вид, что ушла, а сама скидывала тапки, тихонько прокрадывалась в темный коридор к плотно закрытой двери и подглядывала в замочную скважину. А там бабушка раскладывала на столе старинную колоду и что-то тихонько рассказывала.

Она очень неплохо зарабатывала своим ремеслом нам на жизнь, а со мной даже в петушка или курочку отказывалась играть и к картам не подпускала. Говорила — не время. Я спрашивала: а когда время? А она отвечала — надеюсь никогда.

Время настало, когда меня с треском вышибли из профессии, о которой я мечтала и которую добыла потом и кровью.

Надеюсь, бабушка не слишком сердита на меня за это. Что бы она сказала, узнав, чем я тут занимаюсь? Отходила бы крапивой по ногам или похвалила бы, что я не пропала, а выгребаю как могу?

***

Я сканирую даму пристально-рассеянным взглядом и, чтобы выиграть время я медленно тасую старинную колоду Таро, ту, самую, бабушкину.

На обманутую жену дама не похожа. Даже сейчас, когда она расстроена и не в пике формы, я чувствую — она тверда, несгибаема и уверена в себе.

За таких держатся обеими руками и не бросают, даже если предают.

И на разлучницу она не тянет — для этого ей не хватает особого огонька в глазах. Я этот огонек сразу засекаю, его не спрячешь за маской добропорядочности. Здесь не тот случай. К таким не убегают.

Чего же хочет от меня дама с прямой спиной и заплаканными глазами?

Она тоже изучает меня, хочет убедиться, что я та, за кого себя выдаю.

Похоже, в сегодняшнем спектакле первую реплику должна произнести я.

В приоткрытую форточку потянуло жареным мясом. Я поморщилась. Ни к селу ни к городу вспомнился Виталик, мой однокурсник, верста коломенская под центнер весом. У него было два брата, такие же громилы, и их миниатюрная мама жарила котлеты ведрами. Еще бы — муж и три сына! Что за дурь мне в голову лезет? При чем тут три сына?

Вытягиваю карту. Паж жезлов. Хм… Юноша, рвущийся к успеху.

— Сын? — брякаю я наобум.

Тщательно подведенные глаза наполняются слезами и я понимаю: попала. Опять повезло. Каждый раз я каким-то чудом выкручиваюсь. И каждый раз удивляюсь тому, как моя память подбрасывает нужную ассоциацию.

Следующую карту можно не вытягивать — мой вопрос будто пробку вышибает. Дама начинает говорить. Банальная, в общем-то история.

Связался мальчик черт-те с кем, та, неровен час, залетит, женит его на себе и тогда все, все пропало!

Дама аккуратно промокает уголки глаз согнутым пальцем.

Прошу показать фотографии сына. На маму похож. Красавчик. Подбородок как у Альберта… Губы твердые. Упрямец. Может быть жестоким.

Девицу покажите. Вот их общее фото. Девочка как девочка — нежное, немного капризное лицо. Ничего угрожающего.

Отворо-о-т? Нет, я такими делами не занимаюсь.

Я хоть и шарлатанка, а из ума не выжила даже понарошку такое изображать. Расклад могу сделать, по картам Таро историю сплету — заслушаетесь. Но осторожненько, выбирая выражения, чтобы не напугать человека. И чтобы была возможность подкорректировать свой прогноз, если уж совсем промахнусь. Мои гадания… Стыд и позор. Я почти механически описываю то, что вижу и ничего не чувствую.

Вот и сейчас. Я смотрю и рассуждаю. И все время сверяюсь с лицом дамы — туда или не туда?

— Видите — Паж жезлов. Мальчик ваш сильный, твердый, своевольный. Рвется к покорению новых вершин. Такого сложно окрутить, если сам не захочет. Ваша порода.

В заплаканных глазах вспыхивает гордость. Опять я угадала. Сказала то, чего от меня ждали.

— Это верно. Он еще когда в восьмом классе учился… Мне из школы звонят и говорят: срочно приходите, ваш сын документы забирает!

— Забрал?

— Я забрала. Он меня вынудил. Захотел в гимназию.

— Ну вот видите, какой он у вас! А вы девочки боитесь.

Теперь, имея на руках предварительный диагноз я смело раскладываю карты.

Собственности вы точно не лишитесь, ясно вижу. Сын ваш ее преумножит. А девочку не троньте, безобидная. Тем более, она уедет скоро. Видите — колесница ей выпала.

Дама глубоко и радостно вздыхает.

Даю ей розовую соль в красивом мешочке — на всякий случай, чтобы отвадить недобрых людей. Начинаю водить вдоль дамы руками.

Руки у меня белые, гибкие. Я замечала, что люди любят на них смотреть. Вот и эта. Я перед ней руками танцую, а она смотрит как зачарованная.

Как бы невзначай спрашиваю, проверяла ли она щитовидку — очень уж характерные припухлости у нее под глазами, никаким консилером не замажешь. У подружкиной мамы такие были, она тироксин принимала.

И снова попадаю в цель.

Конечно проверяла, никуда не годится щитовидка, с такими-то волнениями.

Еще один мне плюсик. Ну тут, понятное дело, надо успокоить человека, погладить ласково по шерстке.

Из черного бархатного мешочка я достаю маленький кристалл. С индийской ярмарки, как и прочий реквизит. Даю даме в руки, велю каждое утро смотреть на него и глубоко дышать. Вдыхать свет, выдыхать тьму. И к эндокринологу сходить обязательно. И беречь себя, холить и лелеять.

Дама клятвенно обещает.

Я до сих пор не перестаю удивляться, как мне, девице двадцати четырех лет от роду, удается словно малых детишек успокаивать почтенных матрон. Природная самоуверенность, я считаю.

Ну вот и скажите, что плохого я делаю? Полегчало ведь человеку? Значит не такая уж я шарлатанка.

Дама бережно прячет соль и кристалл в дорогущую сумку и уходит, оставив солидный гонорар на серебряном блюде.

Возможно, она еще вернется за порцией душевного комфорта. А может посолит своему мальчику еду моей волшебной солью и покажется ей самой, что все не так уж страшно. Так тоже бывает. Приходят, говорят, что все вдруг само собой разрешилось. Благодарят, конечно, за помощь. А я беру. Шарлатанкам тоже кушать хочется.

***

Проводив даму, я бреду в ванную. Я умываюсь после каждого посетителя, иначе к вечеру голова треснет от боли.

Брызгая в лицо холодной водой, задумываюсь. Я даже близко не подхожу к тем пределам, за которыми вспыхивают протуберанцы магических битв, где обитают люди, видящие по-настоящему. А им, беднягам, каково, если даже у меня, притворяшки, болит голова после рабочего дня?

Едва я переступила порог своей мастерской, как спинным мозгом ощутила — я здесь не одна.

А-а-а… Клиентское кресло фонит. Обеспокоенная мамаша оставила в нем шлейф своей печали. Я такие штуки хорошо улавливаю. Надо проветрить.

Я делаю шаг к окну и шарахаюсь в сторону с тихим писком.

В кресле с высокой спинкой притаился человек. Сидит себе спокойненько, смотрит на меня и улыбается одной стороной рта.

— Как вы… что вы… — лепечу я.

— Прошу прощенья, если напугал. Дверь была открыта. — произносит человек мягким баритоном.

Ой, как глупо! Потерять лицо перед посетителем! И как я после этого буду вешать ему лапшу на уши? Во избежании подобных конфузов нужно завести клиентское кресло с низкой спинкой.

Я беру себя в руки, с величавым достоинством усаживаюсь на свое место и, включив магнетический взгляд, рассматриваю посетителя. А он, все так же криво улыбаясь, не сводит с меня своих неподвижных, черных глаз. И вдруг меня как будто током пробивает.

Господи, боже мой! Как я могла забыть? Это же тот самый человек, что накаркал мне беду.

И теперь прилетел, чтобы расклевать мои кости.