Благочинный

Благочинный Василий — человек молодой и весьма образованный. Не так давно он закончил Московскую духовную академию и на выпуске был среди отличившихся. Он славился большим прилежанием и снисхождением, но к чему у него действительно был дар, так это к изучению Священного Писания. Знал Василий Библию практически наизусть, а со словарём мог читать на греческом и на латыни. Не смотря на его юность, правящий архиерей назначил Василия благочинным. И не ошибся: тот всегда мог отстоять православие и перед сектантами, и перед атеистами, и просто перед заблуждающимися.

Ещё в академии профессора приметили молодого студента и хотели оставить в Москве, но увы: уж слишком Василий любил родные края, отца, который служил псаломщиком, и матушку, несколько лет назад лишившуюся левой ноги.

Осеннее солнце уже перевалило зенит и пока медленно, но верно катилось вниз. Его лучи, словно маленькие ручейки, растекались по ярким листочкам деревьев. Впрочем, даже если свет был насыщенным, на улице господствовал холод.

Благочинный сидел за столом своего кабинета и что-то писал. По левую руку от него трещали дрова, горящие в красивом английском камине. Языки пламени, словно птицы, танцевали в топливнике и наполняли комнату теплом.

Окно помещения выходило прямо на городскую площадь. Там, невдалеке, стоял малец и умело играл на свирели — то грустную музыку затянет, то весёлую заведёт. А играл он, надо признать, прекрасно, едва ли кто в Петербурге с ним сравнится. Василий не мог наслушаться даровитого музыканта.

Вдруг гармонию нарушил скрип двери — в комнату вошёл Пафнутий, старый священник. Вид у него был строгий, росту он на две головы выше Василия. Лицо у него круглое и старое, больше походило на печёное яблоко. Тело худое и сгорбленное, а всё из-за сугубых постов. В широком чёрном плаще он сильно напоминал летучую мышь.

Насупив брови, Пафнутий оглядел кабинет. Он перекрестился перед иконой Богородицы, висевшей позади благочинного, и поклонился в пояс, после чего, выпрямившись, уставился на Василия. Недовольства старик не скрывал, ведь как же так: его, постника и молитвенника, теперь будет отчитывать юноша! Это при том, что отец Пафнутий старше отца Василия в два раза.

— Ну, здравствуйте, Пафнутий Семёнович, — улыбнулся благочинный и поднял голову от бумаг.

— Здравствуйте, высокопреподобие, — сквозь зубы поздоровался Пафнутий.

— Как вы добрались сюда?

— Благополучно, — буркнул старик.

Видя его неприкрытое возмущение, Василий решил перейти сразу к делу.

— Батюшка, на вас стали прихожане жаловаться, — Лицо юноши сменилось с приветливого на строгое, — говорят, вы чуть ли не полсела на порог храма не пускаете. Наш архиерей требует, чтобы вы дали отчёт. Что случилось?

— Безбожие случилось, безбожие, — потянул басом Пафнутий. — Все преступают Божьи заветы, живут, как язычники. Кузнец пьёт не просыхая; Агап и Архип — гуляки, охочие до драки; Прасковья была замечена в воровстве; а Аглаша так и вовсе изменяет мужу.

Благочинный почесал затылок: слова старика озадачили его. Вроде бы тот всё правильно говорил, да только что-то не то в его словах было, что-то неуловимое крылось за ними, какая-то фальшь.

— А что это я слышу? — Пафнутий навострил уши.

Секунды три он стоял, прислушиваясь к свирели, а потом решительным шагом подошёл к окошку. Прищурив глаза, старый священник быстро приметил источник звука.

— Тьфу, ты! — фыркнул он. — Каиново отродье. Чёрт бы тебя подобрал.

— Вы это о ком? — спросил благочинный и начал тереть пальцами лоб.

— Как о ком? — возмутился Пафнутий, продолжая глядеть в окно. — О дудочнике!

Василий нахмурился и глянул из-под ладони на старика.

— Почему вы его так назвали?

— Эх, ты! А ещё благочинный, — нарочито высокомерно прошипел Пафнутий. — Иувал, сын Ламеха. Он был отцом всех играющих на гуслях и свирелях. Они потомки Каина. Именно они растлили землю, сбили с правого пути и наполнили землю злодеяниями.

— Похвально, что вы знаете Библию! — любезно сказал Василий.

Его похвала понравилась старому священнику. Тот, подбоченившись, обернулся к юноше и ухмыльнулся.

— Но ведь свирель доставляет радость сердцу, — неожиданно продолжил благочинный после недолгого молчания. — Вспомните книгу Царств: «И весь народ провожал Соломона, и играл народ на свирелях, и весьма радовался, так что земля расседалась от криков его». Или другое место: «После того ты придёшь на холм Божий, где охранный отряд Филистимский; и когда войдёшь там в город, встретишь сонм пророков, сходящих с высоты, и пред ними псалтирь и тимпан, и свирель и гусли, и они пророчествуют».

Всё то время, пока юноша цитировал Библию, он внимательно наблюдал за реакцией ревнителя благочестия.

— Вот видите, отец Пафнутий, — настаивал Василий, привстав со своего кресла и разведя руками, — Господь не побоялся подать пророкам Духа своего там, где были, по-вашему, богомерзкие свирельщики. Но кто мы такие, чтобы их осуждать?

Его ответ удивил старика: тот никак не рассчитывал, что кто-либо знает Библию лучше, чем он. Однако вместе с удивлением пришло и раздражение — неистребимое желание одолеть этого молодого наглеца вдруг поселилось в сердце старого священника. Жажда доказать свою правоту была сильнее жажды правды.

— «Посему», — начал Пафнутий, — «когда все народы услышали звук трубы, свирели, цитры, цевницы, гуслей и всякого рода музыкальных орудий, то пали все народы, племена и языки, и поклонились золотому истукану, которого поставил Навуходоносор царь», — ловко парировал он. Этой цитатой он как бы заявлял, что музыканты играют и когда богоугодный праздник, и когда это просто пьянка. Им бы лишь заработать денег.

— Отрадно, очень отрадно, что вы знаете Даниила. Но у пророка Исаии сказано: «А у вас будут песни, как в ночь священного праздника, и веселие сердца, как у идущего со свирелью на гору Господню, к твердыне Израилевой», — мягко ответил благочинный. — «Идущего со свирелью», — повторил он.

— «И цитра и гусли, тимпан и свирель и вино на пиршествах их», — злобно ответил Пафнутий, — «а на дела Господа они не взирают и о деяниях рук Его не помышляют». — Он с довольством вырвал кусок главы книги Исаии, видимо, желая сказать, что у пророка много чего сказано и мало что найти можно. Важно другое: они готовы брать деньги из любой руки и дудеть.

Василий снисходительно улыбнулся. Душой он чувствовал, что старик положил целью победить в этом споре, и потому засомневался, стоит ли вообще продолжать разговор.

Улыбка юноши подействовала раздражающе. Пафнутий надеялся увидеть удивление или испуг, но уж никак не высокомерную физиономию нахала. У старого священника перекосился рот, и он стиснул зубы с такой силой, что их скрежет заглушил хруст дров в камине.

— «И увидел свирельщиков и народ в смятении, сказал им: выйдите вон, ибо не умерла девица, но спит. И смеялись над Ним», — решил добить Пафнутий цитатами из Нового Завета, а затем и вовсе закончил книгой Апокалипсиса: — «И один сильный Ангел взял камень, подобный большому жернову, и поверг в море, говоря: с таким стремлением повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его. И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет».

Пафнутий сверлил надменным взглядом Василия. Он был бесконечно горд собой: святой или даже равноангельский старец, просвещённый Святым Духом, знает куда больше, чем учёный благочинный. Он, можно сказать, одной левой одолел столичного богослова.

Старый священник развернулся и демонстративно ушёл прочь, а Василий размышлял. Конечно, он, подобно Пафнутию, мог бы спорить до седьмого пота и объяснять, что дело вовсе не в свирели, что Библия полна мест, где о музыкантах говорится как о божьих слугах. В общем, не стоит на них ополчаться. Взять бы тот же сто пятидесятый псалом, который, можно сказать, посвящён музыкантам. Или взять того же Давида, который очень любил играть на арфе. Но стоит ли этот спор того? Очевидно, нет.

И что юноше делать в этой ситуации, совсем не ясно. Ко всему даже в академии не подготовят.

Отец Василий упёр тыльную сторону ладони в лоб. Ему должно что-то сказать архиерею, но что именно, он не знал. Безусловно, отец Пафнутий — благочестивый человек, который хорошо знает Священное Писание, ещё и наизусть. Он требователен к себе и к окружающим, но обладает ли он при всём при этом самым главным качеством, которым должен обладать священнослужитель, да и вообще любой христианин — любовью? Определённо нет. Скорее, наоборот, ненависть застилает старику глаза, он не видит, что не любит свирельщика, даже не зная его.

Озадаченный благочинный рухнул в кресло, закрыл глаза, положил руки на подлокотники и откинул голову. А его комнату, как и прежде, наполняла прекрасная музыка свирели.