Благодать

Я стоял на своей пыльной улице, где песок смешан с прошлогодними листьями и окурками, где кусты акации давно не видели секатора и тянут к небу колючие лапы. Весенний ветерок играл с фантиком, застрявшим в решётке ливнёвки, и доносил запах сырой земли и первых почек. Я как раз закурил, привалившись к шершавому столбу, и смотрел на старую церквушку с облупившимися стенами — она стояла посреди нашего двора как забытая икона в грязном киоте.

И тут она подъехала.

Машина подъехала тихо, шурша шинами по асфальту. Практически бесшумно, как только умеют иномарки, чем, собственно, она и являлась. Чёрная, хищная, она блестела глянцем под весенним небом и солнцем, блики забавно играли на её полированных боках, игриво заглядывая в тонированные окна. Я невольно выпрямился, одёрнул свою застиранную куртку — и сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Оглядел себя: ботинки в пыли, джинсы с пузырями на коленях, руки грубые, с заусенцами. Курить захотелось ещё сильнее, но я затушил бычок — не при таком зрелище. Понял вдруг, что я весь какой-то серый, недоделанный, из тех, кто только смотрит и крутит глазами.

Было совершенно непонятно, сколько народу внутри этого мощного животного. То, что там есть водитель — это факт, кто-то же им управляет, а пассажиры? Есть ли они и сколько. Когда видишь этот шедевр импортного производства, который кричит… хотя нет, он не кричит, он просто ставит в известность, что обычные люди могут только смотреть и завидовать молча. Там, в его нутре, определённо люди другого достатка и других реалий.

Дверь открывается бесшумно, тихо, что ты не понимаешь, что машина готова отрыгнуть то, что внутри неё. Я это понял только тогда, когда голова и полтуловища человека уже оказались снаружи, а ноги ещё внутри этого механизма. Хотя по логике сначала выходят ноги, а потом всё остальное тело вываливается. Но это у нормальных людей. А у тех, кто пользуется такими монстрами, идёт плавная материализация сразу всего тела. Как они это делают — загадка. Но факт остаётся фактом: раз — дверь закрыта, моргнул — и уже рядом стоит человек. Всегда красивый, всегда ухоженный, всегда недосягаемый.

Из машины вышла женщина, на вид лет сорока, но какого сорока — ей бы дали тридцать пять с небольшим, если б не глаза. Ухоженная, с красивой фигурой — или это одежда была так грамотно подобрана, что ты просто понимаешь: вот она, богиня. Волосы тёмные, стянуты в низкий пучок, ни одной выбившейся пряди. Лицо спокойное, но какое-то уставшее внутри, как будто она несла что-то тяжёлое под рёбрами. Пальто светло-бежевое, точно сшитое на неё одну, и туфли-лодочки, которые ни за что не прошли бы по нашей разбитой брусчатке — а она идёт, и они не хрустят, не скрипят, будто земля сама стелется перед ней.

Я почувствовал свежий ветер — он донёс запах её духов, что-то горьковатое и дорогое, и мне стало неловко за свой табачный дым. Солнце как раз вышло из-за облака, и от бликов чёрного монстра лучи преломились, упали на неё изогнутыми тенями, создавая дополнительный образ мистификации. Она спокойно стояла рядом с монстром, слегка поглаживая его лакированный бок — то ли себя успокаивала, то ли его ласкала, суть жеста не понять, но он есть, такой естественный, как будто она его проделывает постоянно. И я понял всю интимность этого момента только тогда, когда она повернулась и осмотрелась на местности. Просто придерживала дверцу, а я стоял как вкопанный.

Я наблюдал и не находил паники в её глазах от места, в котором она оказалась. Не видел недоумения «а что я тут делаю?» — у неё всё было так естественно и свободно, как будто она постоянно приезжает сюда и знает, что будет дальше. Хотя я видел этого монстра впервые, прожив здесь немало ни много, а лет двадцать. Не заезжают в наш пыльный двор такие красавцы. Женщина, просканировав взглядом местность, чётко и плавно, как бы прося прощения, закрыла дверь могучего авто и направилась к церкви. Я ещё больше недоумевал: что она тут делает? Зачем ей сдалась наша старая церквушка, давно не крашенная, но живописно стоящая между кустов роз, посаженных прихожанами вокруг как красивая колючая проволока?

Она шла, и я вдруг заметил, как её тень скользнула по стене церкви — длинная, изломанная, на секунду ставшая похожей то ли на птицу с распахнутым крылом, то ли на ангела, у которого одно крыло сломано. И тут же пропала, слилась с темнотой у порога. Я поднял взгляд наверх в поиске ответа — и только позолоченный крест слепил глаза, выбивая непрошеные слёзы. А женщина уже внутри, ещё шаг — и она скроется за массивными дверями обители Бога. Я заметил, что чуть на минуту она запнулась перед дверью, её взгляд испуганно заметался вокруг в поисках подсказки. И, не найдя её, она с сосредоточенным выражением и поджатыми губами, испытывая страх и робость, открыла дверь. Я почти физически почувствовал, как изнутри пахнуло ладаном и свечными огарками — запах такой специфический и плотный, что он рвался наружу, чтобы смешаться с весенней свежестью, но не мог, слишком густой, слишком древний.

Что делала женщина внутри — не понятно, но была она там не долго, буквально несколько минут. Но когда чрево богадельни выпустило её, перемена была столь разительна, что я даже отпрянул.

Она улыбалась. Она смотрела на небо, в ту сторону, где солнце пробивалось сквозь редкие облака. По её щекам текли слезинки, переливаясь бриллиантами в бликах. Ветер чуть шевелил край её пальто, и она не вытирала слёзы — ловила их лицом, как дождь. Она наслаждалась тем, что чувствовала, и я, глядя на неё, наслаждался сам. Какое-то просветление, благодать в этот момент посетила её, меня и всю нашу пыльную улицу. Даже чёрный монстр уже казался родным и не опасным. Даже песок под ногами стал легче. Даже кусты акации, казалось, расправили плечи.

Она повернулась к дверям церкви, неуклюже перекрестилась, поклонилась — как графу на паркете, одним движением головы, — и не было в этом жесте подобострастия или просьбы о прощении, была великая благодарность. И пошла к своему чудовищу, чтобы приласкать его полированные бока нежной лаской и уехать из переулка навсегда. Она получила то, за чем приехала, и ей понравился результат.

А я постоял ещё минуту, чувствуя, как ветер холодит щёки и пахнет уже не пылью, а чем-то чистым, почти святым. Только тогда заметил, как вокруг тихо — ни трассы, ни собаки, ни голосов. И вдруг один воробей чирикнул громко, радостно, словно только что проснулся. Тишина разбилась, и мир снова стал обычным: где-то за домами заурчал грузовик, захлопали двери подъездов. Я достал вторую сигарету, покрутил её в пальцах, посмотрел на крест — уже не слепящий, а спокойный, вечерний. Не закурил. Сунул пачку обратно в карман, поправил воротник куртки и отправился по своим холуйским делам дальше.