Благовещий зверь в Западных горах

Читун

К полудню во дворец Сунго явился чужак.

Рука у Читун дрогнула — она едва не испортила прожилки на нефритовом листке, над которым работала. Читун ругнулась сквозь зубы.

Наньсюнь сонно заворчал, но не поднял лохматой головы.

— Что небожители забыли у нас… — пробормотала Читун, отложив резец. — Его высочество?

Вбежала сяо Гуй, на ходу поправляя тонкими ручками причёску, затараторила:

— Шицуй-цзюнь, ой, вы только угадайте, кто к нам пожаловал!

Сяо Гуй задыхалась от ужаса и восторга одновременно.

Точно его высочество.

— Ну, пойду в главный зал, — сказала Читун угрюмо. — Он же в зале?

— А передник-то!

— Да пусть его…

— Давайте принесу ваш золотой убор!

Читун с досадой отмахнулась. Сяо Гуй за спиной продолжала что-то выкрикивать про изящество золотых цветов — в другое время это был бы довод, Читун ценила пышные одежды, а собственные творения носила с особой гордостью. Да и принц Синьлин всё же был не настолько чужаком, чтобы само его присутствие во дворце раздражало. Только сегодня настроение у Читун было настолько скверное, что она так и сидела бы у себя в комнате, вырезала листья из нефрита и ни на одну живую душу не глядела бы, кроме разве что Наньсюня, который всё равно дрых и ей не мешал.

Живых душ возле главного зала толпилось теперь чересчур много. Звериный и горный молодняк — когда вся эта мелочь успела завестись во дворце? — подпрыгивал у дверей, подглядывал, перешёптывался благоговейно: «Небожитель! Настоящий небожитель!..»

— Гляньте, какая у него цапля, — пробасил Яньби, который в птицах совершенно не разбирался, только в камнях.

— Это журавль, идиот, — важно сказал змейчик Иньюэ.

Читун взмахом рукава разметала молодняк по галерее, ухватила на лету Иньюэ за воротник и велела:

— Подавай чай.

— Может, лучше вино? Нам вчера такое роскошное привезли…

— Его высочество не пьёт вина. Чай на росе из персиковых цветов, ясно?

Она размашистым шагом вошла в зал.

Журавль вышагивал на тонких ножках посреди каменного сада, косился с изумлением на деревца, каких никогда не видывал, сверкающие и твёрдые, из яшмы и лазурита. Во дворце его высочества принца Синьлина росли только настоящие деревья.

Принц сидел в кресле и уже что-то пил — вероятно, простую воду. Если молодняк об этом проведает, будет восторгаться ещё лет десять: «Наследник небесного владыки! Простую воду!..»

Он носил бело-синие одежды простого заклинателя, как всегда на земле, только деревянная шпилька в волосах вырезана была из ветки древа Цзяньму, а нефриту на поясе исполнилось не меньше десяти тысяч лет, но об этом ни смертные, ни змейчик не догадались бы. Разве что Яньби, если б поглядел на нефрит повнимательнее.

Читун, сложив руки у груди, поклонилась и спросила громче, чем следовало:

— Небесный владыка знает, что вы здесь?

Принц отставил чашку.

— Здравствуй, А-Тун, я тоже рад тебя видеть. Отец слишком занят, чтобы тревожиться о моих делах.

— Мне не нравится, как это звучит.

— Ты всё ещё слишком настороженна.

— А вы всё ещё слишком беспечны.

Будь он по-настоящему безмятежен, она бы его и словом не упрекнула — но он, разумеется, притворялся, хотя его улыбка была светла, а сияющие, как ночное небо, глаза — совершенно спокойны. Когда Читун в детстве отправили прислуживать и обучаться этикету во дворце его матушки, совсем юный принц Синьлин уже умел скрывать за улыбкой и тревогу и боль.

— Сядь, А-Тун, — принц приветливо повёл рукой, указывая на соседнее кресло. — Брось церемонии, тем более в собственном дворце.

— Ваш визит — такая честь для дворца Сунго. — Она села, расправив плечи и не касаясь спинки кресла.

Принц чуть заметно вздохнул.

— Этот смертный в ущелье…

— Вас тревожит, что я убила смертного?

— Меня тревожит, что ты не совсем его убила.

— Он умрёт до конца нынешнего дня. Злого духа не останется — я прослежу. Вы не знаете, что он сделал.

— Знаю, конечно. Нарушил твой ритуал.

— Ритуал горы Шицуй, — отрезала Читун.

— Ты же поменяла его.

Когда-то давно — сотни, тысячи лет назад, когда ещё приёмный отец властвовал над горой Шицуй, — на каменном алтаре приносили жертвы по обряду Малого Заклания, барана и свинью одной масти. Пока дымящаяся кровь лилась в ритуальные сосуды, жрицы танцевали в раскрашенных масках, взывая к духу горы. Читун не могла помнить те времена — тогда она сама была лишь частью Шицуй, ещё не обрётшей разум, — но видела священные фрески.

Теперь давно не убивали даже куриц, а шаманов и жрецов сменили чиновники. Весной приходили строгие учёные из города под горой, говорили положенные слова — верил ли кто-то из них в обряд, Читун не знала. Те, кого после экзаменов присылали из других провинций, — едва ли. Но пока она сидела, невидимая, на скале и смотрела, как кланяются чиновники в уродливых, огромных, как ульи, шапках, то ей казалось, что обряд не так уж и изменился. Гора не нуждалась в лишней крови, кроме той, что судьба и так однажды на ней прольёт, но остались ритуальные сосуды и рис пяти сортов, иногда нефрит. Циновки из белого пырея сменились парчовыми — это было не по древним правилам, но Читун нравилось: она любила дорогие шелка.

Даже если бы смертные однажды вовсе забыли про обряды, Читун не стала бы губить рабочих в копях или укрывать дичь от охотников, но ей нравилось оставаться возле алтаря до самого конца, пока свежий горный ветер не рассеивал последние клочки тяжкого дыма благовоний, а иногда и дольше, даже на несколько дней. И в последний раз осталась — и потому лишь увидела вовремя, что́ хотел сделать староста одной из соседних деревень.

Тысячи лет назад приёмный отец наверняка не отказался бы и от человеческих жертв, но Небесное царство считало это варварством, проявлением сущности одичалых духов, не знающих праведного пути, а потом запретило вовсе. Читун знала наверняка, что из земных божеств послушались не все, но хранителям сколько-нибудь приметных гор пришлось повиноваться — горы слишком заметны.

Прежние жертвы, возможно, избирались за свои достоинства — прекрасные девы, статные юноши. Хотя бы пленные враги. Нынешняя жертва оказалась тщедушным подростком, почти слепым и с больными лёгкими. Читун сомневалась, что он переживёт следующую зиму, но, по крайней мере, он не должен был умереть в эту весну. И точно — не на её горе.

— На своей территории, — сказал принц осторожно, — у тебя есть право выносить приговор. Небесное царство не станет вмешиваться в дела божеств земли, если порядок мироздания не нарушен.

— Верно. Я вынесла приговор.

Читун не была зверем, но с детства для забавы научилась обретать звериную форму — такую, какой нет в природе, смесь тигра с быком. Смертные отливали ритуальные сосуды в виде этих причудливых зверей; фантазия мастеров её забавляла. Отлить собственное тело в невиданную форму — это был захватывающий вызов её способностям, как каменные скульптуры, и прежде она не думала использовать горное чудовище для устрашения, но несколько дней назад гнев захлестнул её.

Огромное, с тяжкой поступью чудовище загнало старосту в пропасть. Потом она вернулась к юноше, не заботясь о том, чтобы вернуть себе женское тело: он всё равно ничего не видел в тумане. Читун подцепила рогом и разорвала верёвки, которыми он был примотан к камню, сказала: «Ступай. Тот человек мёртв».

«Он кричит», — прошептал юноша. Что ж — не всем, упавшим в Ущелье туманов, повезло сразу сломать шею. Особенно когда Читун не позволяла.

«Это не твоя забота. У твоих ног лежит сосновая ветка. Возьми, чтоб прощупывать путь. Ступай в деревню и скажи, пусть приносят пять сортов риса, а в голодный год — дикие цветы. Больше горе Шицуй ничего не нужно».

— Рис, — сказала Читун принцу, — или даже просо, мне сойдёт просо. Неужели так трудно понять?

— Третий год неурожаи.

— Я знаю. Проклятье, мне хватит цветов или сосновых шишек. Я всё равно не спасу их от засухи за всё золото и нефрит мира.

— У тебя полон дворец сосновых шишек, — принц печально улыбнулся, поманил к себе журавля.

— Нельзя ли положить конец неурожаям, ваше высочество?

Он медленно покачал головой:

— Пока не минет третий год, я бессилен.

— И кто виноват в такой дурной карме?

— Не ты, но парой фраз не объяснишь. Я узнавал. — Принц отвёл глаза.

— Не трудитесь лгать из вежливости, ваше высочество. Вэй Цзыянь?

— Не только.

— Ладно, я не разбираюсь в законах кармы, но я знаю, что смертные хотят урвать частичку его силы. Мне попадались тёмные заклинатели, которые считали его своим учителем. А теперь даже эти деревенские невежды! — Читун стиснула подлокотник кресла. — Они думают, пролитая кровь дарует им власть!

Смертные считали Цзыяня могучим демоном — допустим, всё же легенды пережили его самого. Но Читун никак не могла понять, отчего некоторые не хотели просить о заступничестве её или, если считали, что сильного демона победит только воитель, сразу генералов Небесного царства, но вместо того старались угодить своими дарами демону? Почему, приводя ему жертв, считали, что демон проявит благосклонность и сделает их хотя бы своими рабами, а не растерзает вместе с жертвой на месте? Чем один червяк в его глазах интереснее другого?

Принц негромко вздохнул, угадав её мысли:

— Ты же знаешь, тёмный путь всегда был лёгок.

— Вовсе нет!

— Не гляди на Тяньцинь так сурово, она тебя боится.

— Это Тяньцинь?

— Ты разве не узнала её?

Принц рассмеялся, и журавлиха исчезла, обернувшись белой нефритовой флейтой. Он спрятал её за пояс.

— Прости, — сказал принц, — я не стану лезть в твои дела на горе. Мне нужна помощь. Из всех божеств земли ты лучше всех… находишь след.

«След!» Читун мимолётно скривилась. Положение владыки горы Шицуй не избавило её от былой славы, отчасти даже наоборот: в конце концов, и сила её теперь возросла. Приличной служанки из неё не вышло: слишком смугла лицом, слишком груба в речах, зато она хорошо находила обронённые шпильки (полдня ныряла в Пруд Истины — ожоги потом сходили до следующей луны) и сбежавших духовных зверей (проклятый олень старшей принцессы до сих пор к ней ласкался — всё выпрашивал куньлуньских груш, но за грушами она тоже больше лезть не собиралась).

Конечно, здесь не Небесная столица, а на земле Шицуй-цзюнь, дух горы Шицуй, даже небожителям не подчиняется без официального указа, но, увы, отказывать Синьлину она никогда толком не умела, даже когда он не был наследным принцем.

— Вы опять потеряли артефакт? — спросила Читун, надеясь, что голос звучит достаточно ровно и без издёвки.

— Не артефакт. Хранитель Цянь потерял сына.

Изумление она даже не попыталась скрыть:

— У хранителя Цяня есть сын? Я даже не слышала, чтобы у него была жена!

— Ну, жены у него нет, — принц вздохнул.

— Вот как, — пробормотала Читун. На миг ей сделалось неловко.

Сам принц не был, разумеется, незаконнорожденным, но после смерти первой императрицы добрая половина сановников вежливо не замечала вторую, которая когда-то была простой прислужницей Небесного владыки.

Первая императрица, из благородного драконьего рода, оставила лишь дочь. Иногда Читун думала с болезненным, кощунственным даже любопытством: случись что с Владыкой, кто выйдет победителем в петушиных боях, старшая принцесса или Синьлин? Прежде у Синьлина было только одно, хотя и непревзойдённое, преимущество: он был сыном. Но в последние годы его сила возросла многократно.

Не то чтобы Читун сомневалась, чью сторону примет.

Не то чтобы Небесный владыка собирался удалиться от дел.

Синьлин кормил своих птиц, играл на флейте, призывал небесную рыбу кунь, чтобы катать на её спине маленькую Четвёртую сестру, мирил сановников, ходил на переговоры с демонами. Светло улыбался, из вежливости чуть наклонив голову: он был так высок, что иначе всем, кроме нескольких высоченных генералов, говорить с ним было неудобно. Тревожная аура окутывала принца грозовым облаком, и с каждым годом облако всё темнело и разбухало от молний.

— Ваше высо…

— Не нужно церемоний.

Читун повторила упрямо: — Ваше высочество, — чтобы по привычке не назвать его, как в детстве, Лин-гэ. — Небесная кара скоро?

— Должно быть, — ответил он беспечно. — Не настолько скоро, не тревожься. Сын хранителя Цяня…

— Ах да. Сын хранителя императорской библиотеки. Он тоже важный сановник?

— У него нет должности.

— Отец, значит, избавился от… — Читун прокашлялась, подозревая, что слово «ублюдок» Синьлин не одобрит. — От ненужного отпрыска.

— Хранитель Цянь, возможно, не самый ласковый родитель, — принц говорил спокойно, но Читун снова уверилась, что тот сочувствует Цянь Ланьчжи во многом по причине сходной судьбы. — Но не то чтобы он вовсе не принял сына, — напротив, он предлагал Ланьчжи должность, только Ланьчжи решил жить в уединении на горе Фушань. Разводить хризантемы, — прибавил он с понимающей улыбкой.

Принц сам каждые лет десять пытался уединиться в своём дворце, разводить птиц и писать музыку, но каждый раз что-то неуловимо мешало. Возможно, нехорошая привычка влезать в чужие дела.

— Фушань недалеко, — заметила Читун. — Но в последние годы это так себе место для уединения, если честно. Что стряслось с вашим Ланьчжи? Попал в ловушку демонов?

— Пропал несколько дней назад. Боюсь, его похитили.

— Чтобы что-то потребовать у его отца?

— Нет. Понимаешь, он байцзэ.

Ну разумеется, раз его папаша байцзэ. Впрочем, неведомая мать могла оказаться кем угодно.

— От байцзэ всем нужно одно и то же, — сказал принц. — Знание. Места хранения древних артефактов. Свойства редких зверей. Рецепты пилюль. Один хаос ведает, что ещё. Честно сказать, — добавил он полушёпотом, — отец забыл про Ланьчжи. Ну, я так думаю. Не то забрал бы его на небеса или хотя бы приставил охрану. Отец ценит благовещих зверей.

— Не говорите, что вы её не приставили.

— Моё защитное построение уничтожено. Но это лишь моя вина: честно сказать, я думал про демонов из отряда какого-нибудь мятежного князька и создавал построение с таким расчётом, а здесь, кажется, вмешался кто-то из местных тварей. Повезло, что я послал к нему слугу за книгой! Не то бы мы даже не узнали, что Ланьчжи сгинул.

— А что говорят местные духи на Фушань?

— Ничего дельного. То ли странный туман, то ли тьма сгустилась ещё до захода солнца. Потому-то я и прошу тебя…

Читун быстро пожала плечами:

— Ладно. Я попробую спасти вашего Ланьчжи.

— Найти, — поправил принц тревожно. — Я не уверен, насколько это опасно. Если будет опасно, позови меня. Увы, сейчас мне нужно возвращаться.

Он быстро поднялся, встряхнув рукавами.

Читун встала тоже и внимательно посмотрела ему в глаза:

— Если что, мне хватит пары солдат командира Чэна.

— Лэнбао сейчас не сможет выделить солдат.

Чэн Лэнбао, командующий гвардией Небесного Владыки, много лет был лучшим другом принца. Преданным другом — и, с учётом нынешней должности, очень неудобным. В благосклонном расположении духа Владыка мог бы одолжить принцу парочку ребят из личной гвардии; в скверном настроении предпочитал видеть сына праздным музыкантом, и о самой дружбе с командиром Чэном ему было лучше не напоминать.

— Вы, значит, тоже не сможете прийти, — проговорила Читун. С самого начала стоило догадаться. Принц слишком жадно пил, и даже его журавлиха была слишком насторожена. Да и не стал бы он просить о помощи просто так — искал бы сам, если мог. — Владыка сильно гневается на вас? Куда вы на этот раз влезли?

Принц быстро покачал головой:

— Перестань. Всё не настолько печально — я могу ненадолго отлучиться.

— Ненадолго?

— За пару благовонных палочек точно никто не заметит, — ответил принц так уверенно, будто говорил про пару веков.

— Вы сейчас сбежали из-под домашнего ареста? — Читун хотелось заорать, но как раз орать-то было и нельзя, и она почти зашипела, как Иньюэ, когда обижался: — Вы хоть понимаете, что творите? Возвращайтесь в свой дворец немедленно и переписывайте сутры, или что вы там…

— Я уже давно переписал.

— Я не боюсь наказания, но вы видели, сколько у меня прислуги развелось во дворце? Мне нужно отвечать за чужие жизни.

Принц вдруг заулыбался, подхватил её под руку и вывел из зала, который Читун не успела запечатать. Все её мелкие духи мирно спали между облицованных лазуритом колонн, кроме Иньюэ, который расхаживал среди них взад-вперёд, спрятав ладони в рукава и озабоченно поглядывая на двери.

— Я всех во дворце усыпил, кроме твоего управляющего, — сказал принц мягко. — Они не вспомнят, что видели меня, и никому не расскажут случайно.

Читун буркнула:

— Я могла бы сама.

— Не нужно. Если и впрямь что случится, пусть я буду во всём виноват. Слушай, я ещё успею поклониться твоему батюшке, если позволишь…

— Приёмный отец спит глубоко в недрах горы, и ему не нужны ничьи поклоны, — Читун взмахнула рукой, отсылая Иньюэ, и змейчик послушно растворился в глубинах дворца. — Лин-гэ, убирайся немедленно! Сиди у себя во дворце и не попадайся на глаза Владыке. Желательно вплоть до Небесной кары. Переписывай сутры как-нибудь покорявее.

— От меня с детства требовали прекрасный почерк, — принц грустно улыбнулся. — Думаешь, ещё не поздно попытаться его испортить? Ты тоже не рискуй.

— Все беды от мужчин, — буркнула Читун сквозь зубы, когда принц наконец исчез. Все они, кроме приёмного отца, были ненадёжны и безумны.

Иньюэ беззвучно высунулся из-за ближайшей колонны. Его длинное лицо кривилось, будто он объелся неспелых ягод.

— Я тоже мужчина, — сказал он свистящим шёпотом.

— Ты просто змей.

— С позволения сказать, ваш покойный супру… преступник Вэй был просто феникс. И половина элитных генералов небесного войска просто драконы. И…

— Ну да, а я просто горная руда, что ж с того. Ладно, ладно, вы со своим старым батюшкой — надёжные, толковые управляющие, только обидчивые не в меру, как все в вашем роду.

Читун растолкала ногой спящего Яньби, он дёрнулся и завопил:

— На нас напали?

— Нет, дурачок. Я чистила зеркала соком дурманных трав — перестаралась…

— Не угодно ли вам, Шицуй-цзюнь, взглянуть на наш склад? — спросил Иньюэ преувеличенно любезным голосом, каким обычно сообщал про оползни и войны.

— Что со складом?

— Лучше взгляните сами, — сказал Иньюэ зловеще, накручивая на палец длинные хрустальные бусы, — ваш слуга не смеет решить сам.

Принц, конечно, не смог бы открыть надёжно запечатанную сокровищницу Читун — уж точно не мимоходом, и потому его дары очутились на обыкновенном складе, между запасами недорогой древесины и лечебных трав.

— Проклятье, — сказала Читун, глядя на огромные куски тёмно-зелёного камня, нарядного, как кожа Иньюэ в истинной форме сразу после линьки. — Вышвырни это.

— Вы уверены?

— В преисподнюю его взятки.

— Духи Юньнани с нами не ладят. Так что вы вряд ли где найдёте камень такого качества в ближайшую пару сотен лет.

Да что уж там — тысячу. Но это не значит, что она обязана принимать дары от принца, особенно так трусливо подкинутые.

— Избавься от него, я сказала!

Иньюэ не пошевелился, только сказал мимоходом:

— Сами же завтра пожалеете.

Влетел Яньби и заорал, мигом проснувшись от чудесного зрелища:

— Змеевик наилучшего качества! Из Юньнани! Сделаем из него гору для благовоний!

— Передарю эту дрянь монахам из здешней обители, — пригрозила Читун, прекрасно зная, что ничего не передарит, что вообще оборвёт руки любому, кто теперь прикоснётся к змеевику наилучшего качества, её собственному превосходному, ярчайшему густо-зелёному змеевику.

Она раздражённо потёрла лоб рукой, подумав, как мало стоит гордость Шицуй-цзюнь теперь.

Но приёмный отец тоже не гнушался взятками.

— Лучше спасти жизнь, чем построить семиярусную пагоду, — пробормотала Читун бессмысленную фразу. Бросаться благородными лозунгами в духе его высочества было довольно просто.

— Вы и в двадцать этажей построите! — вскричал Яньби с восторгом столь простодушным, что его даже лестью считать было странно, а уж издёвкой — тем более. Иньюэ покосился на него, презрительно скривив узкий рот.

— И правда, — сказала Читун, — строю я и то чаще, чем спасаю жизни. Иньюэ, вели Хуанлу приманить охотников к ущелью, чтоб увидели труп старосты. Забирать пусть не смеют.

— Хотите оставить это гнильё у нас?

— В назидание. Не бойся, скоро гора его очистит. Кости не грязнее камней. — Читун развернулась и вышла со склада, бросив через плечо: — Отлучусь до ночи.

***

Прогулка по Фушань никак не помогла развеять дурное настроение. На Фушань было так же скверно, как запомнилось по позапрошлому лету. Темнело не по сезону рано, а туман смутно пах скотобойней. Но воняло здесь ещё с прошлого века, когда советник Чжан в знак протеста убился на вершине, прокляв местного князя. Читун уважала бы его благородные принципы, но не мог он, что ли, в княжеском дворце с собой расправиться? Надо же было посмертно так загадить несчастную гору!

От местных духов, печальных и пугливых, ничего путного добиться было нельзя. Монах-отшельник чередовал медитации с запоями, но в обоих этих состояниях свидетель был ненадёжный.

Один из его собутыльников, дряхлый лис, прошамкал только:

— Хороший был мальчик…

— Цянь Ланьчжи? — уточнила Читун, и лис печально закивал.

Был он маленький, весь ссохшийся, с совершенно белой от старости шерстью. Читун была уверена, что лису уже перевалило за тысячу и он давно должен был бы вознестись, но он не только не перебрался на небеса, а наоборот, каждый год как будто всё больше сливался с горой. Теперь, наверно, так здесь и останется — однажды просто обратится в камень так же тихо, как и жил.

— Как он выглядит? — спросила Читун, но лис только грустно глянул на неё подслеповатыми глазками, загадочно покрутил лапой в воздухе и повторил:

— Хороший был мальчик, да. Жаль его.

Толковей всех оказалась маленькая дочка местной знахарки из демонов — мамаша куда-то отлучилась, а девочка послушно сидела в пещере, но, почуяв приближение Читун, высунула нос наружу из-под затканного охранными заклятиями полога.

— Тебе разве не велено прятаться, когда чужие приходят? — прикрикнула Читун.

— От даосов, — закивала девочка, загибая пухлые пальчики, — от других демонов, от яо, если мы с матушкой их не знаем, от злых травок особенно, от дяденьки монаха, потому что он ворует у матушки настойку, но сестрица же не демон, не даос и не…

— Будет тебе, я поняла. Что за злые травки? Я думала, твоя мать любые растения может пустить в дело.

— Они тоже были полезные, но стали вредными. Не как яд — яды тоже полезные. А эти, говорит, матушка, стали слишком много думать и вредят теперь всем, обманывают.

— А как их отличить?

— Они светятся, когда травка. А вот если перекинутся в кого-нибудь, то хорошо притворяются — и не отличишь. — Маленькие чёрные глазки девочки тревожно вспыхнули. — Сестрица же не травка-оборотень?

— Ну ты вовремя спохватилась, барышня. Ты уже большая — должна чуять, что я вовсе не растение. А молодого господина Цяня ты знаешь?

— Не-а. А он кто? Божество земли, как сестрица?

— Он байцзэ.

Девочка рассмеялась:

— А, барашек-гэгэ.

Читун тихо фыркнула.

Она мельком видела хранителя Цяня много лет назад, но не была уверена, как выглядят байцзэ в истинном обличье: львы? Бараны с человечьей головой? Однорогие цилини? Барашек, значит. Впрочем, с девчушки сталось бы и цилиней называть барашками или лошадками.

— Ты его знаешь?

— Он тут в хижине живёт на склоне.

— Чем он занят обычно?

Девочка начала разгибать пальцы обратно: — Спит, цветочки сажает, пишет, всё рвёт, читает… — Тут пальцы у неё, к великому огорчению, закончились, а считать по левой руке она не умела. — Потом опять спит.

— Ты знаешь, что он пропал?

— Не-а, — девочка подёргала себя за тугую косичку. — Жа-алко, — прибавила она вдруг ровно таким же голосом, что у старого лиса, — протяжным, тоскливым и давно привыкшим не изумляться несчастьям.

Читун потянулась потрепать её по голове, но девочка уже исчезла за тяжёлым, пропахшим дымом и демонской ци пологом.

Ланьчжи

Подушка оказалась влажной, когда Ланьчжи проснулся, и на губах тоже было солоно. Плакал он, что ли, всю ночь?

Нет, ночь ещё даже не наступила. Он заснул, как часто с ним случалось, на закате. Солнце почти скрылось за соседней грядой, только последние лучи, рассеянные и нежные, ещё тянулись через всю хижину. Тихо шуршал облетевший бамбук.

Повернувшись на бок, Ланьчжи нашёл под кроватью ворох исписанных листов, подобрал самый верхний. «Юноша оставил лодку, метался среди речных тростников, звал, — прочёл он несколько столбцов, которые сам же наверняка написал утром, но отчего-то не помнил, — но не мог найти ни следа красавицы в зелёном платье. А как утренние туманы развеялись, он увидел ясно, что берег пустынен, только ветер гоняет свежий ивовый пух». Из-за этих бесталанных отрывков он, что ли, страдал во сне? Едва ли: они были не лучше, но и не хуже прочих.

Ещё и лоб теперь отчего-то разболелся.

Ланьчжи пытался вспомнить, что именно ему снилось, но тонкая ниточка воспоминаний ускользала — не уцепишься. Ниточка?

— Сяо Сянь! — позвал Ланьчжи испуганно.

Он назвал так свою собачку — единственное, что он забрал из дворца: Сяо Сянь, ниточка, подсказка, круглый клубочек шерсти со смышлёными глазками. Она была ленивая, точно как хозяин, много спала, вечно просилась на руки и ни разу не подала ему обронённую кисть, хотя прекрасно понимала любимые приказы, — но всегда откликалась.

Ланьчжи ещё несколько раз выкрикнул имя, подбежал, путаясь в халатах, к распахнутым дверям. Низенький бамбуковый плетень совсем покосился — Ланьчжи вечно откладывал его починку, двор зарос травой, но прежде в самой дикости и простоте этого жилища таилось особое беззащитное очарование: прозрачная зелень весной, благородно-сдержанные краски осени. Но теперь дворик возле хижины словно вывернулся наизнанку. Земля вскрылась, и наружу вместо обычных трав и мхов из глубин вылезло что-то старое, тёмное. Ланьчжи видел в древних трактатах много странных растений и причудливых тварей, но изрядную их часть предпочёл бы никогда не встречать наяву.

Замерев на пороге, он глянул безнадёжно на свою драгоценную делянку хризантем — единственное место во дворе, за которым он ухаживал постоянно и ревностно. Все цветочные кустики были безжалостно вырваны с корнем, но не разбросаны, как после прогулки дикого кабана или ещё какой твари, нет — с беспощадной тщательностью из них выложили узор. Ещё не все хризантемы были мертвы. Ланьчжи почудились их стоны, беззвучные крики о помощи, и он почти уже сорвался с крыльца, когда увидел вдруг, как посреди цветочного узора неуклюже копошится окровавленный клубок. Ни лап у него не было, ни головы, только багровые цветы распускались среди спутанной шерсти.

Ланьчжи вскрикнул, провёл ладонью по лбу и увидел кровь. Голова болела всё сильнее.

Бежать было некуда. Домик за спиной исчез, только несколько полуразвалившихся столбов ещё торчали посреди двора, как на пепелище, да ветер трепал рваные листы бумаги, но, стоило Ланьчжи протянуть руку, и черновики исчезли. Он обречённо привалился спиной к уцелевшему столбу.

Ласковый закатный свет совершенно померк, но вместе с ним, слава небесам, ушли и чудовищные видения. Нет больше хижины на горе Фушань, нет Ниточки, нет цветов, ничего, что Цянь Ланьчжи хотя бы недолго считал своим. Так даже проще.

— Вспомнил? — спросил бесплотный голос.

— Я не могу вспомнить то, чего не существует.

— Вы, байцзэ, так горды, — прошептал полный ненависти голос. — Таланты, которые другие взращивают всю жизнь, вам даны просто по праву рождения. Вы гордитесь тем, что вам ведомо всё на свете, хотя ни единого дня не трудились ради этих знаний, и ни единой драгоценной крупицы не желаете уронить — разве что к стопам Нефритового Владыки.

Ах, если бы по праву рождения! Как отец экзаменовал Ланьчжи бесконечными вечерами в небесных чертогах, голос, очевидно, не ведал. Какой смысл его разуверять?

— В том царстве был дракон с белыми ушами, — сказал Ланьчжи, зажмурившись. — …с ушами, да. По окончании летнего затвора дракон превращался в маленькую змейку, и оба уха у неё были белые. И все монахи знали, что это был дракон. Наполняли кислым молоком медную вазу и опускали в неё дракона-змейку [1].

Отцу бы не понравилась эта задыхающаяся скороговорка. Но Ланьчжи не знал, на что точно способен похититель. Только наводить мороки или пробираться в духовное сознание? Он надеялся на первое, но лучше не поддаваться. Цитаты, даже совершенно случайные и пустые, прочищали разум. И даже лучше, что он от страха нёс теперь наугад всё, что в голову приходило: так он не скажет нечаянно лишнего.

Темнота шуршала. Что-то дёрнуло Ланьчжи за плечо, заставляя встать на ноги, потащило назад. Вокруг были, кажется, ветки, как в чаще. Ни единого листочка, только колючие, ломкие, голые ветки. Или это тоже морок?

— Высокий предок повелел саламандре создать музыкальные такты. Саламандра легла на спину и стала барабанить хвостом по брюху [2]…

Ветки царапали тело, но это он ещё стерпел бы; хуже всего, что они рвали волосы — это было больно до слёз. И тут одна ветка, тяжёлая, влажная, хлестнула Ланьчжи по лицу. Вскрикнув, он упал на колени. На миг затошнило от ужаса — он решил, что лишился правого глаза, но, насколько позволяла мгла, видеть он ещё мог, только щёку рассекло, как кнутом.

— Стоит лишь дать волю духу и мысли, как мириады путей возникают один за другим, — прошептал Ланьчжи, прижав руку к щеке. Кровь просачивалась между пальцев. Рана была пустяковая — чего бояться? Да и шрам не испортит того, кто всегда был уродом. — И кисть свою только в руки возьму — моё ци далеко обгоняет слова [3].

Хуже всего, что он вдобавок был трусом.

— К чему мне изящная словесность? — спросил голос. — Трава, просвещающая разум. Где она? Где она растёт?

Говоривший начал терять терпение. Нетерпеливые ошибаются чаще.

Другая ветка обвила Ланьчжи поперёк груди так, что стало больно дышать. Кое-как он вызволил руку и, клятвенно сложив пальцы, воздел её:

— Цянь Ланьчжи даёт святую клятву, что нет на свете травы «Просвещающая разум», и не было никогда, а потому её не сыскать…

Никто не ответил. Ланьчжи добавил дрожа:

— Я из рода благовещих зверей, ты знаешь — если я принесу Небесную клятву и солгу, меня поразит молния. Видишь, небеса молчат…

Небеса молчали, и тьма молчала тоже.

Ланьчжи снова вытер щёку. Он хотел засмеяться оттого, что задававший вопросы не умел их задавать правильно, но боялся, что, засмеявшись, тут же разрыдается. Он хотел сказать: «Если ты правда убил мою собаку, я убью тебя», но боялся сказать это вслух. У него всё равно было не больше сил, чтобы убить, чем у простого смертного, и уж наверняка меньше, чем у решительного смертного. Если только читать по памяти отрывки из своих вечно недописанных, обильных и бессвязных романов и надеяться, что слушатель умрёт в муках.

[1] Хуэй-цзяо - "Жизнеописания достойных монахов" (пер. М. Е. Ермакова).

[2] "Вёсны и осени господина Люя" (пер. Г. А. Ткаченко); цитата не совсем точная.

[3]Лю Се - "Дракон, изваянный в сердце словес" (пер. И. С. Лисевича).