Ближе к свету, ближе к теплу

Снежинка упала на нос Мирчи, и тот возмущённо чихнул. Потёр мокрое варежкой, бдительно оглянулся по сторонам: вдруг видел кто из соседей? Снег на носу и легкомысленный чих не вязались с мрачно-торжественным образом мыслей, который, как тайно надеялся Мирча, должен был отображаться на его персональной веснушчатой физиономии.

С крыльца просматривалась улица — аккурат до поворота, совершенно безлюдная. Соседский двор тоже пустовал. Значит, конфуз обошёлся без свидетелей. Мирча вздохнул с облегчением и разворошил ступнёй, обутой в новенький опанак, ближайший к ступенькам хилый сугроб. Полюбовался на результат, посопел для решимости и направился за ворота. Всё равно в доме делать нечего — сегодня так точно.

Сегодня в доме хозяйничали. В печи, в здоровенном чугунке томилось пшеничное зерно на коливо — угощать всё село, не меньше. Рядом в такой же объёмистой кадушке замешивали тесто для баницы. Из подпола доставали рассольные сыры и связки луканки, с чердака спускали низки сушёных фруктов, метёлки пряных трав и лукошки изюма. От пчелара уже приезжала телега с глиняными горшками, залитыми воском, и Мирча, вспомнив густой летний вкус на кончике ложечки, аж застонал. Ну и, конечно, вино.

Виноградарям Упырицкой горы завидовал весь винодельческий мир. Облюбовавший исключительно местные склоны спиртогонный клоп Nepeyvinus Gertrudis выжирал весь урожай подчистую. Местные не жаловались — наоборот, подкармливали многолапчатых гостей отборными плетями янтарных да рубиновых ягод. Наевшихся до сытой отрыжки клопов доили в специальных доильнях особо умелые и ловкие клоподои. На выходе получался чистейший продукт: результат причудливого метаболизма плодоядных насекомых.

Конкуренты периодически пытались выкрасть десяток-другой полезных членистоногих и расселить на своих виноградниках, но вне родных склонов клоп необъяснимым образом скучнел, хирел и ударялся в хулиганство, заползая в постели и под одежду. Горе-похитители чесались от многочисленных покусов и наперебой утверждали, что без колдовства на горе не обходится. Упыряне только обидно ухмылялись и колотили новые винные бочки.

Жаль, мал ещё Мирча. На донышке плеснут, и то ладно. А выпить бы, прости Взирающий, не помешало. Ну, если взрослые не врут, и вино вправду страх забарывает.

За поворотом, одолев крутой подъём, улица разбегалась площадью — насколько позволял плоский утёс, несущий здание церквы. Если подойти к самому краю и, держась за колья тына, глянуть вниз, то вся Упырицка гора ляжет, как на скатерти. Мирча, ясен свет, подошёл и глянул. Высоты-то он не боялся: чай, всю жизнь на ней прожил. А вот того, что ждёт завтра…

Снова засопев, Мирча напомнил себе, куда и зачем шёл. Вот ведь удивительно: сколько всевозможных дел, обязательно интересных и увлекательных, отыщется по пути, когда путь ведёт в церкву! Её он тоже не страшился, но это в обычный день. Сегодня же сложенное из светлого камня здание казалось мертвенно-бледным. А ещё и снег, ровно саван. Бр-р.

Загребая опанаками, Мирча уткнулся лбом в ворота притвора. Постоял, сопя всё громче. Потёр щёки варежками, чтобы не кололо морозцем. Развернулся, подпёр дверь спиной. Посчитал прицерковных воронов, рассевшихся на тыне чёрными куклами. Снова посчитал, в обратную сторону. И ещё разок. Быстро заканчиваются, туши клювастые. Один из воронов, похоже, услышал, что Мирча о них думает, сипло рыкнул в ответ, блеснув глазом. Ну и пожалуйста. Ну и не надо. Ну и вообще он здесь не за этим.

Дверь скрипнула, и Мирча чуть не влетел в притвор спиной вперёд. Точнее, именно что влетел, но был вовремя пойман за башлык. Сходил, называется, в церкву, ко Взирающему в гости. Вот было бы позору с шишкой на темечке!

Молодой жрец, уберегший мирчеву голову от встречи с полом, улыбался, искря светлыми-светлыми, как летнее небо, глазами. Не издевательски, не ехидно, а словно обещая: «Никому не скажу». Мирча тут же поверил. Ведь не абы кто, а целый жрец. Ему вся гора верит.

— Знаешь, — говор у жреца едва уловимо «гулял», намекая, что тот не коренной упырянин, — я всегда поражался, насколько у вас простые нравы. Там, откуда я родом, ни один мальчишка по доброй воле в храм не пришёл бы. Даже на обязательные службы порой не затащить бывало.

Он улыбнулся шире, намекая, кто был тем самым мальчишкой. Мирча не сдержался, фыркнул:

— Ну и глупо, — потом вспомнил, как говорили старшие: — Ближе к Взирающему, ближе к свету. А свет — это тепло, это радость. Без радости и тепла какая жизнь?

— Разная, — подмигнул жрец. — Строго между нами и по большому секрету: есть много под небом стран и земель, и в каждой свой обычай. Где-то Взирающего зовут иным именем. Где-то чтят наравне с прочими силами, не выделяя особо. Где-то вообще не слышали про такого. Но и там есть жизнь, и тепло, и радость.

Солидно кивнув, Мирча изобразил полное согласие, хотя в глубине души остался возмущён. Впрочем, жрец, судя по всему, кивком не обманулся. Он склонил голову, посмотрел на мозаику, устилавшую пол в притворе, легонько постучал по ней наконечником посоха, доселе прислонённого к стене, а потом поманил за собой.

— Пойдём, сядем. Ближе к алтарю, ближе к теплу.

Спинка и сиденье действительно грели, словно скамья не стояла посередь каменного нефа, открытого всем горным ветрам. Мирча с удовольствием скинул варежки и пошевелил пальцами. Потом вспомнил, покраснел всеми своими веснушками и быстро стянул шапку — что вообще-то следовало сделать ещё в притворе. Жрец продолжал улыбаться.

— К слову об обычаях. Когда я ещё учился, наставник поведал мне одну легенду. Уверен, ты с ней прекрасно знаком.

Догадываясь, о чём пойдёт речь, Мирча отчаянно замотал головой. Одно дело, когда родственники и соседи — те и прихвастнуть могут, для красоты сказки. А жрец не соврёт. Он точно как было расскажет.

— Тогда слушай, — жрец сел рядом, поставил посох между колен и положил ладонь на навершие. — Давным-давно Взирающий сидел на небе и отдыхал. Он страшно устал в дни после сотворения мира. За тем присмотри, это проверь, то оцени… Не зря же его Взирающим-то прозвали.

Но наконец надоело ему сидеть. Захотелось пройтись, прогуляться: подышать свежим воздухом, с людьми поговорить, на землю вблизи полюбоваться. А тут снизу как раз донеслись звуки музыки, стук каблуков да весёлый смех. Оживился Взирающий, примерился — и спрыгнул с неба, аккурат на Упырицку гору. Подошёл к дому, в котором гульба шла, постучался в ворота. Гостя, конечно, тут же позвали за стол, яств положили с горкой, вина налили до краёв. Не спросили даже, кто, зачем, откуда — не принято. Ведь если явился кто на праздник, значит, вместе с праздником пришёл. Так ведь у вас говорят, я не путаю?

— Так! — согласился Мирча, втайне жалея, что не отрезал от уже готовой баницы перед выходом. Сейчас бы и самому пожевать, и жреца угостить. Считай, подношение Взирающему, почти напрямую.

Жрец покосился, нахмурился притворно:

— А красть, между прочим, грех. Но ты прав, от пирога и я бы не отказался, — и пока Мирча хлопал губами на манер калкана, виденного летом на приморской ярмарке, продолжил: — Взирающий тоже противиться не стал. Посидел, выпил, закусил, сплясал за компанию. А потом со всем уважением к хозяевам спросил: что же это празднуют добрые люди?

Добрые люди объяснили: старик у них один помер, аккурат на годоворот. Глава большой семьи, уважаемый в селе человек. Многим помог за лета свои великие, многих словом поддержал, ещё больше делом. И пришла пора проводить его из этой жизни в большой, долгий путь. Ну а чтоб ему на пути грустно не было — вот, едим да пьём, да песни поём. Пусть видит, как мы за него рады, потому что рады мы искренне.

Удивился Взирающий. Видел он с неба все края, где люди живут, и везде о покойных плакали да убивались. Может, потому горе не забывает род людской, что они себе о нём постоянно напоминают? Может, потому ходит и дань собирает, что сами зовут и предлагают? Кто знает.

Но вернёмся к легенде. Утром, когда Взирающий засобирался в дорогу — ведь сколько ещё троп нехоженых и по эту сторону, и по ту! — упыряне выкатили ему санки. Ну а что? Снег плотный, склон накатанный. Зачем зря сбивать опанаки, если можно прокатиться с ветерком?

Вот только на тех санках ещё и домовину с телом покойного собирались отправить. Потому как на горе земля вся промёрзла, а внизу ещё мягкая, тёплая — как раз чтоб похоронить честь по чести. Так может, вы, дорогой гость, и отвезёте? Не в службу, в дружбу. Заодно прокатите старика в последний раз: очень он санки любил, покуда жив был.

Говорят, Взирающий так хохотал, что вся Упырицка гора тряслась. Отсмеявшись же, произнёс: «Долгий путь не всегда в одну сторону ведёт. Пусть те, кто от вас уходит, возвращаются, заслышав зов. Впустую только не кличьте…» Попросил у селян ремень покрепче, примотал домовину к санкам, вскочил сверху — и лишь ветер ему в спину свистнул!

Сложив пальцы хитрой рогулькой, жрец прижал их ко рту и натурально засвистел. Да так, что зазвенели разноцветные стёкла в узких, берегущих тепло оконцах. Мирча аж подпрыгнул на месте, уронив с колен шапку и варежки.

— С тех пор так повелось на горе, — продолжил жрец, явно довольный эффектом. — Когда на годоворот уходит кто в свой долгий путь, его домовину крепят к полозьям и спускают по накатанному к подгорью — в тёплую землю лечь. А ещё проводника выбирают, чтобы санками этими правил. Обычно кого помладше зовут, пошустрее да половчее. Ушедшего прокатит-проводит, да и сам в большую жизнь въедет. И я так понимаю, завтра проводником станешь ты, Мирча.

— Вы-вы-выходит, ст-тану, — от неожиданного перехода на личности язык словно заплутал во рту. — Все т-так говорят…

— А сам что скажешь?

Жрец склонился поближе, и от взгляда его светлых глаз Мирче стало странно. Чудно. Невыразимо. Будто не человек сидел рядом, а спрыгнувшая с неба сила, для простоты надевшая человеческое лицо. Это заставляло душу плясать от восторга. Это пьянило крепче вина. Это пугало.

Словно почуяв, что творится с гостем, жрец отвёл взгляд и подышал на ладони. Вновь повеяло теплом, вот только на сердце тут же словно сугроб упал. Насупившись и втянув голову под башлык, Мирча проворчал:

— Ну выбрали же… Выходит, надо…

Ответный вздох прозвучал, будто в церкве за Мирчу одновременно переживало всё: и пламя в лампадках, и камни в стенах, и знак Взирающего, всеглядное око с навершия жреческого посоха. Сам жрец похлопал гостя по плечу, встал и махнул рукавом облачения, чёрного, как вороново перо.

— Ладно, не буду тебя томить. Знаю, не ко мне шёл. Иди, поговори с дедом.

Когда шаги за спиной отдалились, Мирча отлип от скамьи. Повертелся на месте, увидел искомое, засопел отчаяннее прежнего. Но ноги уже сами топали по узорчатому полу, а когда ладони коснулись гладких промасленных досок, по скуле скатилась незваная слеза.

— Здравствуй, деда. Я уже скучаю, — варежки снова прошлись по щекам, впитали влагу. — И я боюсь.

Тихо стало в церкве, ещё тише, чем раньше. Словно умолк ветер над горой, перестал испытывать стены на прочность мороз, да пригасли огоньки светильников. В этом безмолвии заскрипела, заелозила крышка домовины. А когда перестала, гулкий далёкий голос проворчал:

— Мирча, ты, что ли? Проведать пришёл? Погоди, а плачешь-то зачем? Ну-ка постой, гляну…

Тишина. Тишина. Вдруг снова скрипнула крышка. Под сводами зарокотало, заухало:

— Да они там совсем с глузду съехали! Да не допусти Взирающий, предки ж засмеют! Все, до двенадцатого колена! Ишь, удумали, мальца проводником сажать, ровно куклу на сбитенник! Значит, так: иди к бабке моей. Скажи, что…

— Не пойду, деда, — замотал головой Мирча. — Неправильно это. Взялся за гуж…

— А ежели убьёшься? — каркнули из домовины. — Зато с гужом в руке, верно? Правильно да полезно, э? Не-ет, я им внушу… Я им устрою…

— Да не убьюсь я! Что, санок никогда не видал? Что, по горе не летал? Ну деда!

Мирча заорал так, что в ближайших лампадках качнулось пламя. Заорал — и хлопнул себя по губам ладонью, оглядываясь: не придёт ли жрец, оттаскать баловника за уши? Но у того, видать, нашлись дела поважнее.

Некоторое время молчали все. Потом снова раздалось густое:

— Так чего ж ты боишься тогда, внуче? — голос загудел тише, рассудительнее: — Страх, он ведь дело полезное. Страх отделяет живого от мёртвого — ты уж мне в том поверь. Страх подсказывает мудрым, строжит легкомыслых, воспитывает храбрых. Волю ему только давать нельзя, вот как вину, например. И тогда он тебе голову не вскружит, марионеткой своей не сделает, до беды не доведёт. Ну, рассказывай, покуда я здесь. Авось вместе скумекаем.

Сев рядом с домовиной на пол, Мирча ткнул кулаком в уже приделанные полозья.

— Ошибиться боюсь. Не суметь, не удержать, в поворот не войти. Не долететь до подгорья с первого раза. Даже не из-за того, что засмеют, хотя обидно, знамо. Я, деда, хочу, чтобы ты на дальний путь ступил, как в сказке. Чтобы Взирающий смотрел и улыбался. Чтобы всё вышло, как надо.

Показалось Мирче, что снова крышка домовины заскрежетала, но то раздался хохот:

— Ой, внуче, ой, Мирча, спасибо тебе. Знал ведь, что хорошим человеком растёшь, цельным. Знал — а всё равно стылое сердце моё сейчас пригрелось. Не печалься, ступай. И не думай глупого. Конечно, долетим. А уж я в том пособлю, чем смогу…

Мирча потом ещё посидел. Послушал, как ветер снова в окна стучится, как огонь в лампадках потрескивает. Встал, поклонился алтарю и домой пошёл. Баница ведь тоже сама себя не выпекет да не съест.

А наутро вся Упырицка гора высыпала смотреть, как летят по улице санки. Как снег из-под полозьев мечет, как вихрится он хвостом за домовиной. И как Мирча, самый младший в семье, лихо сидит верхом, ровно влитой, небрежно подёргивая за ремни да важно придерживая шапку.

Кричали все. В ладоши хлопали. Песни играли да вином в дорогу плескали — на долгий путь, на светлую память. Молодой жрец Взирающего махал вослед посохом, а свистел так, что уши закладывало. Глаза его при этом светились, как летнее небо, и всем на горе даже по колено в сугробах становилось тепло.

И только самые зоркие подмечали, что из-под крышки домовины на самых опасных поворотах появляются крепкие стариковские руки, заботливо придерживая Мирчу за пояс. Но кто подметил — молчали. Лишь улыбались друг другу и хлопали всё сильней. Потому как рады были, и рады были искренне.