Блокпост на Калке

БЛОКПОСТ НА КАЛКЕ

Рассказ

– Ой, да ты кали-и-ину-ушка,

Размали-ину-ушка!

Ой, да ты не сто-о-ой, не-е сто-о-ой

На-а горе-е крутой…

Человек с рыжеватыми седеющими усами, в каракулевой папахе с алым верхом, сидя на деревянном ящике от боеприпасов, медленно затянулся сигаретой. Помолчал и продолжил – неторопливо, раздумчиво, глядя в сумеречное небо, где меж тёмными облаками уже проклюнулись ясные булавочные дырочки звёзд:

– Ой, да ты не сто-о-ой, да не стой

На го-оре-е-е кру-утой,

Ой, да не спуща-а-ай ли-и-истья

Во-о си-инё-о мо-ре…

Он пел негромко, словно бы про себя, но в вечерней тишине на фоне далёкой канонады голос слышался отчётливо, разносясь над весенней оживающей степью, где-то изрезанной траншеями, а где-то разгороженной сигнальными лентами, обозначающими заминированные участки. Чувствовалось, что петь этот человек умеет и любит: его чистый низкий тенор, поставленный по-народному, хорошо звучал бы где-нибудь в донском казачьем многоголосье – а может, раньше и звучал…

– Ой, как по си-и-инь-мо-о-орю

Кора-а-бе-ель плывё-о-от!..

– И что ты, Рылей[1], в ансамбль песни и пляски не попросился? – произнёс мужчина помоложе, чуть полноватый, в очках и в бронежилете, стоя у низкого, сложенного из бетонных блоков укрытия, укутанного маскировочной сетью. Каску он снял и положил рядом на бетон, и видно было, что лоб у него высокий, круглый, переходящий в раннюю лысину. – Смотри, сейчас бы радовал бойцов по всему фронту, дух боевой поднимал. А то такой талант пропадает!

Казак белозубо усмехнулся, затушил окурок о подошву берца.

– Ничего, – сказал он. – Порадуем ещё. Я сюда со своим коллективом после победы приеду, когда город восстановят. Споём местным наши донские песни, на колёсной лире сыграем… Для ребятишек на берегу моря фольклорную смену организуем. Тут в Сартане, слышал, старейший греческий ансамбль есть... А сейчас чего ж на сцене красоваться? Ты ж, Доцент, тоже мог сидеть на своей кафедре, студентам лекции читать…

– Вот и почитаю, – улыбнулся тот, кого назвали Доцентом. – По новейшей истории. Которая прямо сейчас творится… На наших глазах и нашими руками.

И он умолк, устремив чуть прищуренный взгляд сквозь очки в сторону юга, где за обугленными скелетами многоэтажек большого города кроваво светилось зарево – словно отражение уже отгоревшего в другой стороне заката. Там, на «Азовстали», ещё держали оборону недобитые нацики, а сюда, на маленький блокпост у северной окраины города, перед мостом через речку, ветер доносил то запах гари, то ароматы весенней земли и молодой степной травы.

– Мужики, кафу будетэ? – из укрытия высунулся ещё один боец, кудрявый, смугловатый, с горбоносым профилем. – За све делати?

– Растворимый? – поинтересовался Доцент.

– Обижяешь! – любитель кофе потряс пачкой молотого «Жокея по-восточному» и выбрался наружу. Он был высокий, гибкий, с мягкими кошачьими движениями, и говорил с лёгким акцентом. На плече у него был шеврон как будто с перевернутым российским триколором, а на одном из предплечий, обнажённых закатанными рукавами камуфляжа, виднелась татуировка: «1389»[2].

Парень поставил на туристскую газовую горелку литровую кружку из нержавейки, от души сыпанул кофе из пачки, и вскоре над ёмкостью вспухла пузырящаяся шапка пены, а вокруг разлился восхитительный аромат. На него из тёмного проёма между блоками вылез совсем молодой парнишка, протирая кулаками заспанные глаза.

– Ты, Котян, ещё можешь дрыхнуть, я тебя потом разбужу, – сказал Рылей, подставляя кружку под струю бодрящего напитка.

– Не, я уже выспался, – паренёк мотнул головой и шмыгнул носом. – Я кофейку. Со сгухой. И пожрать чего-то охота…

Он набуровил в свою кружку чуть ли не половину мягкой упаковки с белорусской сгущёнкой, разболтал пластиковой ложкой. Человек с татуировкой посмотрел на это кощунство с видом оскорбленного в лучших чувствах бариста, но ничего не сказал. Четверо бойцов расселись кто на ящиках, кто на сидушках из «пенки» на земле, поставив на середину открытый пакет с пряниками, но не забывая зорко следить за пустынной дорогой и держа под рукой оружие. Голодный Котян ещё распотрошил сухпай, выудив оттуда жестянку с какой-то кашей и пачку галет.

Холодало. Ночь сочилась ясная, по-южному густая, чернильная. Крепкий кофе согрел сердца, но от реки тянуло студёным. За полосой раздолбанного асфальта и мелким ивняком тихую речку не было видно в берегах, но она угадывалась по этой свежей и стылой струе воздуха, что растекалась, овевая прохладой лица и забираясь под одежду. Кудрявый опустил закатанные рукава, скрыв татуировку, и накинул сверху куртку. Котян подтянул под горло молнию флиски…

– Лепота, – Рылей отставил опустевшую кружку и от души, с хрустом, потянулся, глядя в тёмное небо, где прямо в зените, над головами, отчётливо сиял опрокинутый ковш Большой Медведицы. – Мы тут прямо как на рыбалке сидим – только костерка и удочки не хватает…

– Ага, и ста грамм, – откликнулся Доцент. – Сплюнь, лейтенант, а то накаркаешь тревогу. Расслабляться потом будем…

– Про сто грамм, заметь, капитан, не я сказал, – усмехнулся казак. – Эх, у меня тесть такую настоечку делает на самогоне! Приедете ко мне после войны на рыбалку в Калач-на-Дону – угощу.

– А знаете, мужики, где мы сейчас сидим? – после недолгого молчания произнёс Доцент. – Знаете, что это за речка?

– Кальчик, – удивлённо отозвался Котян. – Он в Кальмиус впадает напротив «Азовстали». А шо?

– А знаете, что этот самый Кальчик многие историки считают той самой Калкой, на которой в мае 1223 года произошла знаменитая битва с монголами? Кстати, на будущий год ровно восемьсот лет будет. Есть, правда, и другие версии – что это было ближе к Волновахе, там тоже есть речка под названием Калка, приток этого самого Кальчика. Или западнее, около Каменных Могил – до войны там ещё реконструкции устраивали. Археологи точного места не установили, но вполне возможно, мы с вами сидим как раз где-то на поле битвы. А Калка – вот она течёт, – он обвёл широким жестом пространство напротив от моста до дороги.

– Ух ты! Ну надо же... – оживившись, Рылей тоже посмотрел в сторону реки, ущипнув себя за седеющий ус. – И где-то здесь, значит, сложил свою голову знаменитый хоробр Алёша Попович, а может, и Добрыня Никитич...

– И Илья Муромец? – встрепенулся Котян. – Они же втроём дружили, да? И у князя Владимира служили? Меня в детстве до войны бабушка возила в паломничество в Киев, мы с ней в Лавре были, в пещерах, где его мощи...

– Нет, – с улыбкой возразил Доцент. – Тот Илья, который лежит в лаврских пещерах, умер в конце двенадцатого века. То есть через двести лет после крещения Руси, а значит, служить князю Владимиру никак не мог. А Добрыня из былин – это либо воевода и родственник князя, который вместе с Путятой «крестил новгородцев огнём и мечом», но, скорее всего, другой Добрыня, рязанский, который упоминается в Тверской летописи вместе с Алёшей – Александром Поповичем в числе богатырей, погибших на Калке. Так что про трёх богатырей – это легенды, их исторические прототипы могли и вовсе друг друга не знать...

– Иногда легенды важнее исторической правды, – негромко произнёс Рылей.

– Для вас, фольклористов, может, и важнее, – усмехнулся Доцент. – А нам, историкам, нужно знать, как всё было на самом деле. Даже если это не так красиво и героично, как в былинах...

– А вот мы сейчас Зоки[3] спросим, – Рылей повернулся к кудрявому, который с интересом прислушивался к разговору, положив рядом с собой на каремат снайперскую винтовку. – Скажи, брат, вот у вас в битве на Косовом поле всё было так, как в песнях поётся? И вообще в истории. Таким ли героем был, к примеру, исторический королевич Марко Мрнявчевич? Ведь следа в истории этот персонаж оставил мало – был то в тени своего отца – Вукашина, то турецким вассалом. И в Косовской-то битве он то ли не участвовал, то ли участвовал на стороне турок. А песен про него полно и у сербов, и у болгар…

Зоки наморщил лоб, затянулся сигаретой. Запустил длинные пальцы в курчавую шевелюру.

– Не знам, – ответил он после короткого размышления и, застенчиво улыбнувшись, развёл руками. – Традиция… Людима су потребни херои… на свако време[4].

– Вот именно – традиция! – Казак ударил себя кулаком по колену. – Нельзя народу без героя, даже в самые худшие времена. И особенно в худшие, я бы сказал. Мне кажется, Марко занял собой некую нишу, которая образовалась после поражения в Косовской битве, когда там погибли князь Лазарь, лучшие витязи, цвет войска… Да, они стали небесными защитниками, выбрали Небесное царство, но кто-то должен сопротивляться злу, быть защитником и на земле. Даже если это собирательный образ, даже если выдуманный наполовину или полностью… А уж если это реальный герой, то ему простят и ошибки, и обычные человеческие грехи и недостатки… сколько бы ни пытались недруги вылить на него грязи. Верно ведь, Зоки?

– Стварно е тако[5], – подтвердил серб.

– Зоки, а расскажи про Косово, – попросил Котян. – Ты ведь тоже там воевал?

– Негда касние[6]… потом, – мотнул головой тот. – Нек више… пускай лутше Доцент расскаже про ону битку… шта била овде, тут…

– На Калке-то? – отозвался историк. – Ну, если вкратце, то до этого монгольское войско под командованием полководцев Чингисхана Джэбэ и Субэдэя пришло из Азии, прошло Северный Кавказ, вторглось в Крым и захватило город Сурож – теперь это Судак, значит. Войско было большое – одних всадников тысяч двадцать, да ещё к ним присоединилась толпа разных бродяг, разбойников, в общем, искателей добычи. И тогда половецкий хан Котян… (Слушатели дружно захмыкали) …обратился за помощью к своему зятю, галицкому князю Мстиславу Мстиславичу…

– Половецкий хан… кто? – смешливо переспросил Котян.

– Котян Сутоевич из рода Тертер-Оба, – терпеливо пояснил Доцент, как своему студенту во время лекции. – А я думал, у тебя в честь него позывной…

– Да не, я ж Костя, – простодушно помотал головой парень. – Костя, Костян… ну Кот ещё. Это меня девушка так называла, а за ней и пацаны…

– Кот Костян – это не ты случайно? – с усмешкой поинтересовался Доцент. Зоки и Рылей негромко рассмеялись. Котян непонимающе уставился на них.

– Тоже не слыхал…

– А почему «называла»? – серьёзно спросил Рылей. – Поссорились, что ли?

– Да нет, – парнишка погрустнел. – Она ж отсюда, с Марика, с левого берега. А я с Сартаны. У меня перед самой заварухой тётка умерла в Волновахе, от инсульта, и мы с батей поехали на похороны. Двадцать третьего похоронили, а двадцать четвёртого началась операция. Сидели в подвале, а когда ополченцы пришли, ну, народная милиция, я к ним добровольцем попросился. Ну вот… Мы с Юлькой по вацапу переписывались, а потом связь пропала. Я на днях ходил к их дому, он весь разбомбленный стоит. Соседи говорят, уехали они, увезли её родители то ли на Украину, то ли в Россию. И хорошо ещё, если уехали, а то ведь… – он смолк, опустив голову.

– Найдётесь, – сказал Рылей. – Живы будете – найдётесь…

– Ну так вот… – после паузы осторожно продолжил историк. – Хан Котян обратился к галицкому князю Мстиславу, и русские князья собрали совет в Киеве и решили вместе с половцами выступить против монгол…

– Так вроде половцы нашим были враги, – снова подал голос любопытный Котян. – И эти… печенеги. Зачем же они решили за них впрячься?

– Враги были раньше, и то не всегда, – пояснил Доцент. – Всякое бывало – и торговали, и роднились, вон, князь Мстислав Удатный был женат на дочери Котяна. Ну а если помнишь «Слово о полку Игореве», то у князя Игоря сын даже в плену взял в жёны дочь хана Кончака… К тому же битвы с монголами всё равно было не избежать. Как сказано в летописи от лица половцев: «Аще не поможете нам, мы ныне иссечены быхом, а вы наутре иссечены будете». То есть, нас побьют сегодня, а вас завтра. Кстати, монголы тоже присылали к русским князьям послов, чтобы предложить им союз против половцев, но те казнили посланников.

В целом русских и половцев были существенно больше, чем завоевателей, фактически три больших войска под командованием великих князей – всех трёх звали Мстиславами. Самое сильное войско было у киевского князя Мстислава Романовича с родичами и вассалами, дальше шла черниговская рать под командованием Мстислава Святославича. А галицкое войско вёл уже упомянутый Мстислав Мстиславич, под его началом был князь волынский Даниил Романович, будущий Даниил Галицкий, туда же входили и половцы. Но беда в том, что у них не было общего командования, и они не могли договориться между собой, что делать – ударить первыми или занять оборону и ждать противника. Сначала они атаковали разведывательный отряд монголов, а когда те бежали, войско двинулось за ними – от Днепра в половецкие степи. Но для монголов это была обычная тактика – они небольшими отрядами появлялись на пути русичей и при первой стычке обращались в бегство – заманивали. Поэтому воины расслабились и были уверены в своей победе, а наша разведка подкачала – князья не знали, где находятся основные силы врага и сколько их.

– Не было у них воздушной разведки и радиоперехвата, – ввернул Котян. Доцент лишь блеснул на него очками:

– Ну да. И, как я уже говорил, единства тоже не было. Пока войска шли степями восемь дней, они сильно растянулись – впереди половцы и галичане, за ними – черниговцы, а замыкали киевляне во главе со своим князем. И поэтому, когда тридцать первого мая передовые дружины вышли на Калку и выбили монгольские сторожевые части на другой берег, галицкий князь Мстислав решил не ждать остальных, а присвоить себе, так сказать, все победные лавры. Он переправился через реку и ударил по первой линии вражеского войска. Естественно, другим князьям это не понравилось, поэтому Мстислав Киевский и вовсе не стал переходить реку, а приказал воинам ставить лагерь на берегу.

– И в итоге их разбили по частям, – негромко констатировал Рылей.

– Именно так, – кивнув, подтвердил историк. – Галичане и половцы продавили первую линию и столкнулись с основными силами врага, и тут-то силы оказались неравными. Их попросту смяли и обратили в бегство, при этом бегущие половцы внесли сумятицу в ряды тех, кто шёл за ними. Черниговцы в это время частично уже вступили в бой, а частично ещё переправлялись через реку, поэтому их тоже смяли. Бегство было повальным, это уже была бойня, а не битва. Спастись удалось лишь небольшой части половцев и дружинников во главе с Мстиславом Галицким и Даниилом Романовичем.

– Ну а что касается киевского князя Мстислава Романовича, то он вообще не стал вступать в сражение, – продолжал Доцент, окинув взглядом слушателей. – Некоторые историки считают, что это могло бы спасти ситуацию, но, как говорится, сослагательного наклонения у истории нет. Киевское войско стояло на каменном кряже, лагерь огородили повозками и кольями, и, пока часть монголов преследовала бегущих, другая часть осадила киевский лагерь. Три дня они держались, отбивались от врагов как могли, но в лагере уже кончалась вода. Монголы же не могли взять их укрепления без больших потерь, и тогда они пошли на хитрость – послали к Мстиславу атамана бродников Плоскыню…

– А бродники – это кто? – снова поинтересовался Котян.

– Вольные люди, бродяги, – коротко пояснил Доцент. – Кто-то их считает предшественниками казаков, – он покосился на сокрушённо усмехнувшегося Рылея, – но в тот момент они были на стороне захватчиков. Так вот этот самый Плоскыня целовал крест перед русскими князьями, клялся, что монголы обещали не проливать крови и отпустить их, если они сдадутся и заплатят выкуп. Князья поверили, потому что так бывало раньше, в других войнах, например с половцами. Но монголы по-своему понимали, что такое «не проливать кровь». Они связали князей и положили их под помост из досок, а сами уселись сверху пировать. Так и задавили – не проливая крови… На остальных же воинов просто напали и перебили, уже невзирая на обещания. Это было одно из самых страшных поражений в истории Руси – согласно летописям, погибло девять из десяти воинов, которые отправились на битву, в том числе двенадцать князей, включая киевского и черниговского…

– Виходит, киевски кнез као наш Вук Бранкович, которий отступио са Косова поля, – заметил Зоки.

– Ну не совсем так, – усмехнулся Доцент. – В конце концов смерть его была страшной. Да и Мстислав Галицкий – никак не князь Лазарь и не Милош Обилич… И с тем же Вуком не всё так однозначно было. Да и вообще тут нельзя прямых параллелей проводить. Я лучше расскажу про одно светлое пятно, которое было в этой истории. Про богатырей, которые пришли на помощь.

– В летописях про это говорится, – подтвердил Рылей.

– Там, конечно, поздние вставки, но история примерно такая, – продолжил Доцент. – Пока остатки русичей отбивались от монголов, врагам в тыл внезапно ударил новый русский отряд, подоспевший на подмогу. Считается, что это были дружинники, которые служили раньше у разных князей и были недовольны междоусобицами, тем, что князья режутся друг с другом на радость иноземцам и заставляют воевать своих дружинников и мужиков против своих же русичей. И вот они за несколько месяцев до нападения монголов собрались на сход и порешили не участвовать в междоусобицах, а только защищать свою землю от внешних врагов. Среди них был как раз Александр – Алёша Попович, у которого был свой печальный опыт участия в междоусобицах между сыновьями князя Всеволода Большое Гнездо – Константином и Юрием. И когда князь Киевский Мстислав призвал всех в поход против монголов, эти дружинники не успели к общему месту сбору и догнали войско уже в последний момент битвы. Они почти все погибли, но дали возможность многим русским воинам отойти и переправиться через Днепр. В этом бою пал и Алёша Попович, и его слуга Тороп, и рязанский витязь Добрыня Золотой пояс… – историк помолчал, переводя дыхание. – Конечно, они не были никакими сказочными богатырями, великанами, суперменами – просто знатные дружинники, опытные воины… Патриоты, как сейчас бы сказали… Так что если эта история о богатырях и правда попала в летописи из фольклора, её стоило бы придумать…

– Да, – протянул Рылей. – Как противовес княжеской гордыне и самомнению. Нашим бы патриотам у этих богатырей поучиться. А то как ни зайдёшь в сеть – тьфу!.. Белые, красные, сталинисты, антисталинисты, турбопатриоты, охранители… И все сожрать друг друга готовы – ЦИПСо просто делать нечего. Я уж не говорю про творческих личностей с их завидками да обидками… Одно утешает – все эти разборки большей частью между диванными вояками, в окопах я такого пока не наблюдал. Хотя у нас в БАРСе кого только не было – и монархисты, и коммунисты, и лимоновцы…

– В окопах не до того просто, – подтвердил историк. – Война быстро мозги прочищает…

– Как у вас говорят? – казак повернулся к Зоки. – Само слога србина спасава! Спасает только единство! Вот и у нас надо это большими буквами повсюду написать.

Зоки что-то собирался ответить, но тут на груди у историка хрипло квакнула рация, и сквозь шипение и треск донеслось:

– Доцент, я Оскол! Как слышите?..

– Оскол, слышу вас хорошо.

– Доложите обстановку.

– Пока всё спокойно… всё в штатном режиме. За ночь никакого движения на вверенном нам участке. Да и что тут может произойти? – Доцент перешёл с официального тона на обычный. – Дорога-то не из главных – между районами, а на основных магистралях свои блокпосты стоят. Так что загораем…

В рации вздохнули и тоже перешли на неформальный тон беседы.

– Добро… Ты вот что, капитан… вы не расслабляйтесь там особо. Разведка доложила – с северо-западного направления в город ДРГ будет прорываться… до пятнадцати человек личного состава на машинах. Пока неизвестно, где они могут выскочить. У вас там частный сектор, дачи – запросто можно незамеченными прокрасться. Мы запросили усиления, но дойдет ли до вас, хер его знает. Так что будьте начеку, вызывайте, если что…

– Вас понял, Оскол. Отбой… – Доцент нажал кнопку отбоя и окинул взглядом посерьёзневших товарищей.

– Слышали? Наденьте броники, кто ещё не, и держите наготове ночники. Зоки, друже, – повернулся он к сербу. – Свари, пожалуйста, ещё кофейку по своему рецепту, а то рубит, спасу нет…

Следующие три часа прошли так же без приключений. Дорога была темна и пустынна, в частном секторе, смутно чернеющем за рекой, не светилось ни окошка – кто не покинул город во время недавних боёв, тот спал, да и вряд ли было там электричество… Сменяя друг друга, следили за окрестностями в приборы ночного видения – их было всего два, и сейчас на верху бетонного укрытия, глядя в бинокуляры, спиной к спине стояли зоркий и молчаливый Зоки и по-мальчишечьи угловатый, старательный Котян. Остальные, сидя по разные стороны от укрытия, тоже вглядывались в темноту за мостом, и слышно было, как Рылей негромко, почти про себя, тянет нараспев:

…А ехали полем, вышли на другое,

Порадили раду, раду новую:

«Коли врага встретим, того в смерть убьём,

А и хоть загубим, а й хоть застрелим!»

На сустречу им – всё каличища,

Всё убогая, всё безногая.

А у ево шляпа сорока пудов,

У ево костыль двадцати сажён!..

«Вот ведь человек – прямо как ямщик в старину, – усмехнувшись про себя, позавидовал ему Доцент. – Те тоже пели всю дорогу, чтобы не уснуть. Только вот мне эти песнопения – всё равно что колыбельная… Сейчас пободрее бы музычку – да нельзя, шум мотора издалека не услышишь…»

Он поднялся и прошёлся вперёд, в сторону моста, чтобы размять ноги и стряхнуть с себя подступающую сонливость. А заодно проветрить голову – по тяжести в затылке и на сердце он давно научился определять подскочившее давление: так организм часто реагировал на вынужденную бессонницу. И не только на неё… Привычные, надёжные препараты, которые он привёз с собой, кончились, а новых достать было негде, приходилось обходиться тем, что есть…

Доцент достал из кармана облатку моксонидина, сунул под язык таблетку. Через некоторое время должно снизиться. Надо было худеть раньше, пока жареный петух не клюнул, – сейчас-то, конечно, от такой жизни пара дырочек в ремне уже долой, но ещё далеко до прежней нормальной формы, когда ходил в бугурты[7] на реконских фестах. И так еле прошёл комиссию в военкомате, скрыв от врачей гипертонию второй степени – на таблетках-то давление держалось, как у космонавта…

Он остановился у низкой защитной стенки, сложенной вдоль дороги из мешков с песком. Присел на отдельно лежащий мешок, откинулся на стенку головой, прикрыл глаза. Буквально на секунду…

…Откуда появились эти люди, Доцент не понял. Неоткуда им было возникнуть, да ещё и в таком виде, хотя и хорошо знакомом ему по мирной жизни. Первый – высокий, молодой, с усиками и аккуратной бородкой, второй – постарше и пошире в плечах. У обоих – остроконечные шлемы с бармицами, у первого – с позолоченным верхом, у второго – с наносником. У первого – кольчуга с чеканным зерцалом, у второго – ламеллярный[8] доспех с кольчужным низом и рукавами. У первого – обнажённая сабля, у второго – меч. Наручи, латные рукавицы, щиты «каплей»… где же они их так раздолбали?..

«Тринаха[9] однозначно, – машинально отметил Доцент. – Южная Русь? Нет, пожалуй, всё-таки северные княжества. Эх и лазурные ребята… хотя единого найденного комплекта, пожалуй, тут не прослеживается… Как они сюда попали? И вообще какими надо быть отмороженными придурками, чтобы играться в реконструкцию сейчас, здесь, на окраине сожжённого города?..»

От этой мысли его прошиб озноб, и он внезапно понял то, что казалось очевидным с самого начала. И верхушки-то щитов не просто побиты тупым железом, а изрублены до щепок, а у старшего почти в середине щита торчит наконечник боевой стрелы с обломанным древком. И на заточенной стали клинков темнеют влажные пятна, и чем-то тёмным забрызганы доспехи, и сапоги, и усталые лица… Молодой витязь сделал шаг ближе к историку и слегка наклонился к нему.

– Они близко. Скоро будут здесь, – произнёс он чуть охрипшим, но звучным и ясным голосом, указав рукой с саблей в сторону моста. Его старший товарищ тоже посмотрел в ту сторону и обернулся к Доценту.

– Держитесь, братья. Стойте, как мы…

Его слова прервало внезапно донёсшееся сначала на грани слышимости, словно откуда-то издалека, конское ржание и топот, а затем из темноты долетел звон оружия, крики и стоны людей и другие звуки боя, и чей-то голос, задыхаясь, окликнул:

– Добрыня, Алёша, ну где вы?..

И стало тихо.

Доцент обалдело огляделся вокруг. Все трое стояли рядом – Рылей, Зоки и Котян, и лица у них были такие же ошалелые. Казак осенил себя широким крестом, рука Зоки тоже вскинулась ко лбу. Котян – глаза по пять копеек – хватил воздух отвисшей челюстью.

– К-кто это был?

– Наши… – Доцент поднялся на ноги. Взял рацию и нажал кнопку вызова.

– Оскол, Оскол, как слышите? Вызывает Доцент. ДРГ со стороны частного сектора, срочно просим подкрепления! Как поняли? Просим подкрепления!..

Светало. Где-то за домиками на другом берегу сначала еле слышно возник приближающийся натужный звук двигателя.

– Бронемашина, – прислушавшись, определил опытный Зоки. – Ни е наша. И нешто друго… что-то ещё, полегче…

– Внедорожник? – предположил Рылей. – Типа джихад-мобиля? Ах, суки… Ну ничего, прорвёмся! Спасибо, ребята предупредили…

– Работаем, мужики!

Доцент с Котяном проворно растянули поперёк дороги перед постом металлическую шипастую ленту, за ней – ещё одну. Зоки, спрыгнув в отрытый рядом окопчик, расчехлил установленный за бруствером станковый пулемёт, казак выволок из укрытия трубу РПГ. Быстро рассовали по карманам бронежилетов запасные обоймы от «калашей» и по паре ручных гранат, заняли заранее обговоренные позиции за укрытиями из блоков и мешков с песком.

...Из деревенской улочки выскочил песочного цвета натовский броневичок, ощетинившийся стволами из амбразур. За ним – обвешенный самодельной бронёй пикап, в кузове которого торчал миномёт, и, не сбавляя скорости, рванул на мост.

– С Богом, мужики! – выдохнул Рылей, вскинув на плечо РПГ и наводя прицел на бронированное лобовое стекло передней машины.

И нажал на спуск.

Конец

1.Рылей – колёсная лира, музыкальный инструмент у донских казаков.

2. 1389 – в этот год, 28 июня, состоялась битва на Косовом поле между объединенным сербским войском и войском турецкого султана Мурата I. В современной Сербии название «1389» носит патриотическое движение, выступающее за сербское Косово и против евроинтеграции.

3. Уменьшительное от сербского имени Зоран.

4. Людям нужны герои... во все времена (серб.)

5. Верно, так (серб.)

6. Как-нибудь позже (серб.)

7. Бугурт – бой «стенка на стенку» в рыцарских турнирах.

8. Доспех из металлических пластин.

9. На жаргоне исторических реконструкторов – тринадцатый век. Лазурный – человек, чей внешний вид максимально соответствует реконструируемой эпохе.