Bloody Gear. Том 1

ГЛАВА 1. Сияй, моя серебряная звезда!

Скорость — это единственная честная вещь в этом мире.
Она не обещает, она просто есть.

Ветер всегда врёт.

Он шепчет, что ты свободен. Что скорость стирает всё:
— прошлое, боль, имена. Что есть только трасса, гул колёс и следующий поворот.

Я тоже так думал. Я ошибался.

Город подо мной растекался огнями — жёлтые нити неона, красные хвосты машин, синие сполохи реклам. Ночь в UNION никогда не бывает тёмной. Слишком много света. Слишком много глаз. Сорок седьмой этаж, край крыши — я смотрел вниз и считал этажи, как секунды до финиша.
— Ты быстрее, чем думаешь, Рэй. Быстрее, чем они все.

Эмили… Она говорила это, когда мы гоняли по заброшенным трассам на окраинах. Она смеялась, когда я врезался в стену. Она плакала, когда думала, что я не вижу.

Полукровка. Изгой. Великая гонщица, которую боялись даже чистокровные…

Мои чейзеры уже наготове. Внизу, в сотне метров подо мной, город живёт своей жизнью.

А я стою здесь и думаю об одном.

Она мечтала стать сильнейшей. Теперь это моя мечта.

Ветер бьёт в лицо.

Скорость.

Единственное, что не врёт.

Где-то впереди — новая гонка. Новый соперник.

И я буду быстрее всех.

Даже если за финишем — ничего нет.

Давай покатаемся еще раз, Эмили.
— С ветерком! — говорю я в пустоту.
Шаг вперёд, в пропасть.

Город взрывается скоростью.

Стена небоскрёба уходит из-под ног, но ролики уже на мне, колёса вгрызаются в стеклопластик, искры веером. Сорок седьмой, сорок шестой, сорок пятый — этажи мелькают, как кадры старого кино. Я лечу. Нет, я падаю под таким углом, что падение становится полётом.

В этом бесконечном мелькании моё отражение в стекле напротив казалось чужим: острые скулы, растрепанные ветром черные волосы, изумрудные глаза, в которых застыла та же пустота, что и в бездне под ногами. Мои старые, видавшие виды чейзеры, с которыми я не расставался даже в самые тяжёлые дни. Красный шарф, подаренный ею, развевался сзади, шлейфом преследуя мое движение.

Город летит навстречу. Ролики за спиной тяжелеют, будто живые. Секунда падения — и я уже не лечу, я мчусь. По стене, по рекламному щиту, по крыше проносящегося внизу поезда. Мир смазывается в полосы.

Где-то на двадцатом я выравниваюсь, делаю кульбит и приземляюсь на крышу проносящегося внизу маглева. Удар отдаёт в пятки, но я уже не думаю об этом. Только скорость. Только следующий поворот. Благодаря магнитному сцеплению, на этих роликах и впрямь можно творить чудеса. Боготворю эту технологию.

Так проходит ночь.

Я гоняю по городу, как неприкаянный, пока батарея не начинает пищать. К тому времени небо уже не чёрное, а тёмно-синее, предрассветное. Пора валить на свалку, искать запчасти.

Планирую нырнуть в переулок, срезать путь к развязке, и тут...

Свет.

Яркий, белый, он бьёт прямо в лицо, и я рефлекторно ухожу в сторону, едва не вписавшись в столб. Из-за поворота, визжа колёсами, вылетает пара чейзеров. Так сказать, сначала зашли ноги, а потом то, что ими рулит. Чейзеры явно выбраны под стать владельцу - не такие, как у всех, — обтекаемые, чёрные, с агрессивной подсветкой снизу, отчего кажется, будто он парит над асфальтом. На них рассекает дерзкий парень. Лет семнадцать-восемнадцать, растрепанные волосы будто вылепленные колючками кислотно-голубого, наглая ухмылка, которую я различаю даже в темноте. Черная легкая куртка с высоким воротником дополняет его и без того крутой образ. Не знаю, к чему он готовился, но было видно, что он готов. А на скуле, под левым глазом, — татуировка в виде штрих-кода, словно он эксклюзивный товар на витрине этого безумного мира.

Он не сбавляет скорость. Наоборот — жмёт на газ, проносится мимо меня в сантиметре, и ветер от его колёс хлещет по лицу.

А потом он оборачивается. На секунду наши взгляды пересекаются.

В его глазах — не просто вызов. Там уверенность, от которой внутри всё холодеет. Он смотрит на меня как на пустое место. Как на этап, который уже прошёл. И в этой улыбке, кривой, самоуверенной, я читаю:
— «Ты никто. Ты даже не соперник».

Чейзер исчезает в неоновом тоннеле так же быстро, как появился.

Я стою посреди пустынной улицы, и сердце колотится где-то в горле.
— Хаку, — выдыхаю я.

Я не видел его раньше, но знаю, кто это. Его имя у всех на устах. Восходящая звезда. Тот, кто за месяц выбился в кандидаты на чемпионат мира. Тот, кого называют следующим королём (надеюсь, что Кинг в гробу не перевернется от таких известий).

Тот, кто только что одним взглядом сказал мне всё, что я боялся услышать.

Мои ролики жалобно пищат, напоминая, что батарея на нуле.

Я сжимаю кулаки и смотрю в ту сторону, где исчез белый свет.
— Посмотрим, — говорю я тихо. — Посмотрим, кто из нас пустое место.

Город уже не спит, но и не проснулся. Тот самый час, когда неон кажется тусклее, а тени — длиннее. Я сижу на корточках у стены круглосуточного магазина и пытаюсь запихнуть новую батарею в левый чейзер.

Аккумуляторы у нас, блин, как у старых электромобилей — тяжелые, и чтобы их поменять, надо быть либо механиком, либо просто отчаяться. Я отчаялся уже недели две назад, примерно тогда же, когда перестал нормально спать.

Рядом со мной на асфальте валяется рюкзак, из которого торчит проводка. В магазине за стеклом тускло горит лампа, продавец дремлет за кассой. Тишина. Только где-то далеко гудит маглев.

И тут — шорох.

Я поднимаю голову. Из-за угла выкатывается он. Снова тот самый чейзер. Чёрный, обтекаемый, с подсветкой, от которой асфальт кажется мокрым. Он появляется передо мной всего лишь во второй раз, а меня уже тошнит, словно это навязчивая реклама в игре. Парень спешивается легко, будто вообще не замечает веса роликов. Прислоняет их к стене метрах в пяти от меня и садится на корточки. Достаёт из кармана такой же аккумулятор, как у меня.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Хаку: (не отрываясь от чейзера)
— Два раза за ночь пересечься с одним и тем же чудиком в одном районе. Это судьба или сталкерство?

Рэй: (продолжая ковыряться в своём)
— Город маленький.

Хаку:
— У нас в районе сто тысяч человек. Это не маленький город, это муравейник. И в этом муравейнике ты умудрился сесть ровно в том переулке, где у меня аккумулятор сдох ровно в тот же час.

Рэй:
— Может, у тебя просто с батареей проблемы.

Хаку хмыкает. Коротко, без улыбки. Достаёт из кармана куртки шоколадный батончик, разворачивает одной рукой, откусывает.

Хаку: (жуя)
— Проблемы не с батареей, бро. Проблемы с трассой. Сегодня ночью на южной ветке кто-то разлил мазут. Я чуть не вписался в барьер. Ты бы вписался.

Рэй:
— Я не езжу по южной. Там камеры.

Хаку: (останавливается, смотрит на меня с любопытством)
— ­Камеры? Ты гоняешь или ты от ментов прячешься?

Рэй:
— Я гоняю. Просто не люблю, когда за мной подглядывают.

Хаку доедает батончик, комкает обёртку и щелчком отправляет её в урну. Попадает (а я так надеялся, что хоть где-то он оконфузится, ан-нет). Откидывается спиной к стене и теперь уже откровенно разглядывает меня.

Хаку:
— Я тебя знаю. Ты тот чудик, который на сорок седьмом этаже жил? Видел, как ты сегодня с крыши сигал. Красиво, спору нет. Глупо, но красиво.

Рэй: (затягивает последний болт)
— Откуда знаешь про сорок седьмой?

Хаку:
— Я всё про всех знаю. Это моя работа. Смотреть, кто как ездит, кто где прыгает, у кого какие колёса. Ты, например, на «Спитфайрах» катаешься. Третье поколение. Хорошие, но для таких кульбитов, как ты выкидываешь, слабоваты. У тебя подвеска скоро полетит. Или ты из этих, кхм, экстремалов?

Рэй наконец поднимает голову и смотрит на него в упор.

Рэй:
— Ты следил за мной?

Хаку: (пожимает плечами)
— Я слежу за всеми, кто может быть интересен. Ты — интересен. До сегодняшней ночи я думал, что ты просто трюкач. А потом увидел, как ты падаешь. И знаешь что?

Рэй молчит.

Хаку:
— Ты не кричал. Когда падал. Ты молчал. Люди всегда кричат, даже если делают это специально. А ты молчал. Как будто тебе вообще плевать, долетишь ты донизу или нет.

Тишина повисает между нами тяжёлая, как тот самый аккумулятор.

Рэй: (тихо)
— Было бы плевать — я бы не менял батарею.

Хаку смотрит на него долго, потом вдруг улыбается. Не нагло, как тогда на трассе, а как-то... устало, что ли.

Хаку:
— Слушай, чудик. У меня через две недели отбор на чемпионат. Мне нужен спарринг-партнёр. Не такой, который будет поддаваться, а такой, которому плевать на мою репутацию. Ты подходишь.

Рэй: (встаёт, защёлкивает крепление на чейзере)
— Я не поддаюсь. Я вообще ни под кого не подстраиваюсь.

Хаку: (тоже встаёт)
— Это я уже понял. Значит, договорились. Завтра, полночь, южная ветка.

Рэй смотрит на него. В голове мелькает:
— «Он же меня просто использует. Ему нужна тренировка, а я — бесплатный спарринг».

А потом — её голос:
— «Ты быстрее, чем думаешь».

Рэй:
— Я приду. Но не ради тебя.

Хаку: (берёт свои чейзеры)
— А ради кого?

Рэй молчит. Хаку пожимает плечами, закидывает ролики на плечо и делает шаг в сторону переулка.

Хаку: (не оборачиваясь)
— Эй, чудик. Как тебя звать-то?

Рэй:
— Рэй.

Хаку останавливается. Секунду стоит неподвижно, потом оборачивается. В глазах — что-то новое. Не насмешка. Интерес.

Хаку:
— Рэй. Запомню. Я Хаку. Но ты, наверное, уже знаешь.

Рэй:
— Догадался. Твое лицо повсюду. И этот штрих-код на твоем лице, я пытался его сканировать, вот только бонусов не получил. Как тебя после такого не узнать и не запомнить.

Хаку усмехается и исчезает в темноте.

Я остаюсь один. Смотрю на свои чейзеры, на только что вставленную батарею, на небо, которое уже начало светлеть.
— Эмили, — шепчу я. — Кажется, я только что подписался на неприятности.

Чейзеры молчат. Но где-то в груди шевелится что-то, чего я не чувствовал уже две недели.

Азарт.

Рэй поднимается по лестнице, и каждый шаг отдаётся в коленях. Чейзеры за спиной тяжелые, батарея новая, но старая боль никуда не делась.

Третий этаж.

Пятый.

Седьмой.

Дверь в нашу квартирку не заперта. Конечно, не заперта. У нас всё равно брать нечего, кроме запчастей и книг Арии, а книги она защищает так, что любой вор пожалеет, что сунулся.

Я толкаю дверь.

В прихожей горит торшер. На диване, поджав под себя ноги, сидит Ария. Перед ней на журнальном столике разложены какие-то схемы, детали, и, конечно, книга. Книга раскрыта прямо поверх чертежа, потому что для Арии книга всегда важнее.

Она поднимает голову и улыбается. У неё такая улыбка, будто она знает про тебя всё, включая то, чего ты сам о себе не знаешь, но не собирается тебя этим шантажировать. Просто знает, и всё. Её кислотно-зеленые волосы, вечно живузие своей жизнью, торчат в разные стороны, словно она только что встала, хотя просидела над чертежами, наверное, не один час. И свободная футболка, обязательный атрибут арии. Только легкая одежда и максимум свободы, она словно ветерок, заключенный в человеческом теле, а внешне она напоминала сильфа из сказок.

Ария:
— О, явился. А мы с Генезисом уже спорили, будешь ты сегодня ночевать дома или снова заночуешь на свалке.

Рэй: (вешает чейзеры на крюк у двери)
— Генезис дома?

Ария: (кивает в сторону комнаты)
— Спит. Он сегодня весь вечер медитировал. Я предложила ему таблетку ибупрофена, но он посмотрел на меня так, будто я оскорбила его бабушку.

Рэй проходит на кухню, открывает холодильник. Пусто. Только банка с солёными огурцами, которую принесла Ария неделю назад, и упаковка сока.

Рэй:
— У нас еды нет.

Ария: (не оборачиваясь, продолжает рассматривать схемы)
— Есть огурцы. И сок. И знание того, что голод закаляет дух. Генезис так говорит, а он у нас специалист по духу.

Рэй садится за стол напротив неё. Ария наконец отрывается от своих чертежей и смотрит на него. Взгляд у неё цепкий, но не тяжёлый. Так смотрят на друга, который пришёл с фингалом, но пока сам не рассказал, лезть не будут.

Ария:
— Ты встретил Хаку.

Рэй: (удивлённо)
— Откуда...

Ария: (пожимает плечами)
— Рэй, милый. Ты живёшь со мной с тех пор, как приехал в Минами. Я знаю, как ты выглядишь после обычной ночной гонки. И я знаю, как ты выглядишь, когда что-то пошло не по плану. Сегодня у тебя на лице написано:
— «Я встретил проблему, и проблема предложила мне гонку».

Рэй молчит. Ария усмехается, откладывает чертёж и садится поудобнее, подтянув колени к подбородку.

Ария:
— Рассказывай. Только без драмы. Я слишком старая для драмы в час ночи.

Рэй:
— Тебе двадцать три.

Ария:
— А жизненного опыта как у музейного экспоната. Не сбивай меня с мысли. Давай, колись.

Рэй вздыхает и откидывается на спинку стула.

Рэй:
— Он подошёл ко мне, когда я менял батарею. Сказал, что ему нужен спарринг-партнёр. Завтра в полночь на южной ветке.

Ария: (с интересом)
— Хаку сам предложил тебе гонку? Хаку, который за месяц выбился в кандидаты на чемпионат? Хаку, на которого молятся все местные задроты?

Рэй:
— Ты его знаешь?

Ария:
— Я всех знаю, кто хоть что-то значит в этом городе. Это моя работа — знать. И моё хобби — тоже знать. Хаку — интересный тип. Он не просто гонщик, он...

Она замолкает, подбирая слово.

Ария:
— ...одержимый. В хорошем смысле. Он не гоняется за славой, не за деньгами. Он гоняется за тем, чтобы быть лучшим. Это редкая птица, Рэй. Таких обычно либо боготворят, либо ненавидят.

Рэй:
— И что мне с ним делать?

Ария улыбается. Теперь в её улыбке появляется что-то кошачье.

Ария:
— Для начала — не проиграть. Потому что если ты проиграешь, он потеряет к тебе интерес и найдёт другого спарринг-партнёра. А если выиграешь...

Рэй:
— Если выиграю?

Ария:
— Тогда у тебя появится либо лучший друг, либо злейший враг. С такими, как Хаку, середины не бывает.

Рэй смотрит на свои руки. На сбитые костяшки, на мозоли от чейзеров.

Рэй:
— Я не знаю, смогу ли я с ним тягаться. Он... он другой. Когда он на роликах, кажется, что он не едет, а танцует.

Ария: (наклоняется вперёд)
— А ты? Ты что чувствуешь, когда едешь?

Рэй поднимает голову. Встречается с её взглядом. И почему-то именно сейчас, под этим ламповым светом, с этой странной девушкой, которая знает всё, он говорит то, что не говорил никому.

Рэй:
— Пустоту. Я чувствую пустоту. И когда я еду, я пытаюсь её заполнить скоростью.

Тишина. Ария смотрит на него долго, очень долго. Потом кивает, будто услышала именно то, что ожидала.

Ария:
— Тогда слушай меня внимательно, Рэй. Хаку чувствует не пустоту. Хаку чувствует голод. Это разные вещи. Пустоту нельзя насытить, её можно только забыть. А голод — это топливо. Если ты поедешь с ним на равных, пытаясь забыться, он тебя сожрёт.

Рэй:
— И что мне делать?

Ария: (встаёт, подходит к книжной полке, проводит пальцем по корешкам)
— Знаешь, что общего между гонщиком и книгой?

Рэй: (растерянно)
— Что?

Ария: (достаёт потрёпанный том, листает)
— И тот, и другая должны оставлять след. Не скорость, не время, не рекорды. След. То, что запоминают. То, о чём говорят. Хаку оставляет след. А ты?

Рэй молчит.

Ария: (закрывает книгу и смотрит на него)
— Ты пока оставляешь только дым от колёс. Это красиво, но дым рассеивается. Подумай об этом, прежде чем выезжать завтра на трассу.

Она идёт в свою комнату, но у двери останавливается.

Ария:
— И да, Рэй. Чейзеры у тебя — отстой. Я посмотрела твою подвеску. Завтра днём сходим на свалку, я тебе покажу, что там можно докрутить. Бесплатно. В честь того, что ты наконец-то нашёл достойного врага.

Дверь закрывается. Я остаюсь сидеть на кухне, смотреть на свои руки и думать о следе.

О чём она вообще говорила?

И почему после разговора с Арией я всегда чувствую себя то ли гениальнее, то ли глупее, чем есть на самом деле?

Наверное, это и есть её дар.

На следующий день солнце жарит асфальт так, будто хочет сварить город заживо. Мы с Арией торчим на свалке уже часа два, и единственное, что мы нашли — это ржавое ведро и покрышку, от которой пахнет так, будто там кто-то умер.

Ария: (ковыряется в груде металлолома)
— Знаешь, в чём проблема дешёвых запчастей?

Рэй: (вытирает пот со лба)
— В том, что они дешёвые?

Ария:
— В том, что за ними стоит ехать на свалку в такую жару. И они всё равно не подходят.

Она выпрямляется, держа в руках какую-то пластину, покрытую слоем грязи толщиной в палец. Смотрит на неё, смотрит на мои чейзеры, вздыхает.

Ария:
— Это, конечно, не то, что я хотела тебе предложить, но...

Рэй:
— Но?

Ария: (пожимает плечами)
— И так сойдёт. Поставь это, и подвеска продержится ещё месяца два. Может быть. Если не прыгать с сорок седьмого этажа.

Рэй:
— Я прыгаю не каждый день.

Ария: (усмехается)
— Утешает.

Мы забираем находку и тащимся обратно. Ария всю дорогу читает лекцию о том, как неправильно спроектированы современные чейзеры, и что если бы люди слушали её советы, то уже давно летали бы, а не ездили. Я слушаю вполуха, но почему-то запоминаю каждое слово. Так всегда с Арией.

К вечеру я на работе. Пицца, доставка, вечный запах картона и сыра. Пятница. Восьмой час. Заказ на академию.

Я уже знаю этот маршрут наизусть. Два поворота, мост, ещё три квартала, и вот она — вывеска «Рейнджерс Академиа». Каждый раз одно и то же. Каждый раз Гилберт заказывает пиццу ровно в семь пятнадцать. Каждый раз я привожу. Каждый раз он предлагает мне работу.

Я захожу в приёмную. За столом никого. Оливия, наверное, снова на кухне. А Гилберт сидит в своём кресле, задрав ноги на стол, и листает что-то в планшете. Его вечно растрёпанные черные волосы до плеч, мятый пиджак, который он носит, кажется, не снимая, создают образ беззаботного бездельника. Только глаза — цепкие, внимательные, с хитринкой — выдают в нём человека, который видит гораздо больше, чем показывает. Что очень кстати подчеркивается тем, что он носит черные солнечные очки, то ли для имиджа, то ли потому что без них его было бы невозможно развидеть, как и не в этом мятом пиджаке.

Гилберт: (не поднимая головы)
— О, доставщик! Пятница, семь пятнадцать, пицца «Четыре сыра». Ты как швейцарские часы, Рэй. Только швейцарские часы не пахнут так вкусно.

Рэй: (ставит коробку на стол)
— С вас тысяча двести.

Гилберт наконец отрывается от планшета и смотрит на меня. В его взгляде что-то новое. Он обычно смотрит так, будто я просто часть интерьера, но сегодня... сегодня он меня разглядывает.

Гилберт:
— Тысяча двести. Оливия заплатит, она на кухне, варит кофе, который я пить не буду, потому что он у неё получается как жидкий асфальт, но она обижается, если я не пью. Ты как, кофе будешь?

Рэй:
— Я постою.

Гилберт кивает, откладывает планшет и вдруг говорит то, от чего я замираю.

Гилберт:
— Слушай, Рэй. Я тебе уже сто раз предлагал к нам присоединиться. Ты каждый раз отнекивался. Я понимаю, у тебя своя жизнь, свои тараканы, своя Эмили в конце концов...

Он делает паузу. Я молчу. Имя Эмили в его устах звучит как-то иначе. Не так, как у других.

Гилберт:
— Я знаю, что она для тебя значила. И я знаю, чего она хотела. Она мечтала стать сильнейшей. Не ради славы, не ради денег. Ради того, чтобы доказать — полукровка может быть лучше чистокровных. Она горела этим.

Рэй: (тихо)
— Я знаю.

Гилберт: (подаётся вперёд)
— Тогда послушай меня внимательно. Я не просто так тебе каждый пятницу пиццу заказываю. Мне не нужен доставщик, Рэй. Мне нужен ты. Потому что у нас тут есть то, чего нет больше нигде. Доступ к закрытым трассам. Тренировки с профи. Возможность участвовать в отборах, куда без академии не попасть. И в конце концов, тебе пора вернуться в родную гавань.

Он замолкает. Смотрит на меня в упор.

Гилберт:
— Я не говорю, что ты станешь чемпионом завтра. Я не говорю, что будет легко. Но если ты хочешь продолжить то, что начала Эмили — у тебя есть шанс. Здесь. С нами.

В комнате тихо. Где-то на кухне звенит посуда — Оливия варит свой адский кофе. А я стою и чувствую, как внутри всё переворачивается.

Рэй:
— Вы... вы серьёзно?

Гилберт: (усмехается)
— Я похож на человека, который шутит в пятницу вечером? Хотя да, похож. Но сейчас — нет. Подумай, Рэй. Не отвечай сразу. У тебя есть до полуночи. А потом придётся ехать к Хаку.

Я смотрю на него. Откуда он знает про Хаку?

Гилберт: (читая мои мысли)
— Оливия видела, как вы трепались в переулке. Она у меня глаза и уши. И ещё она сказала, что ты нашёл достойного соперника. Ну и в академии слушок пошел, здесь все-таки девочки тоже учатся. Кхм. А это все значит, пора перестать быть доставщиком и стать тем, кем ты должен быть.

Я молчу. В голове крутится одно:
— «Доступ к тому, чего хотела Эмили».

Гилберт берёт пиццу, открывает крышку и нюхает.

Гилберт:
— Иди, Рэй. Подумай. А я пока буду есть этот шедевр кулинарного искусства и страдать от изжоги.

Я выхожу из приёмной, и в коридоре сталкиваюсь с Оливией. Она несёт две кружки. В одной, судя по цвету, действительно жидкий асфальт. Высокая, с идеальной укладкой и безупречным маникюром, который так не вяжется с её работой в академии, она производит впечатление женщины, привыкшей всё держать под контролем. Спокойная, уверенная, она смотрит на мир с лёгкой усмешкой, словно знает про него какую-то забавную тайну. Длинные белые волосы, заколка в форме звезды, она не выглядела на свой возраст, казалось, будто лет на 10 она точно моложе чем должна быть. Прекрасная женщина, одним словом.

Оливия: (останавливается)
— Он тебе сказал?

Рэй:
— Сказал.

Оливия:
— И что ты решишь?

Рэй: (пожимает плечами)
— Не знаю. Тяжело все это, тяжело…

Оливия смотрит на меня с полминуты, потом кивает куда-то в сторону выхода.

Оливия:
— Иди. Думай быстро. Да и Хаку ждать тебя не будет, уж поверь.

Я выхожу на улицу. Город шумит, неон мигает, где-то вдалеке слышен визг колёс.

А я стою и смотрю на свои руки. На те самые руки, которые когда-то держали её, когда она...

Нет. Не думать об этом.

Думать о том, что сказал Гилберт.

«Доступ к тому, чего хотела Эмили».

Может быть, это и есть мой след?

Я сажусь на чейзеры и еду. Не к Хаку. Не домой. К ней.

Дорога сама ложится под колёса, я даже не думаю о поворотах. Город кончается, огни гаснут, запах бензина сменяется запахом соли и водорослей. Пустынный пляж, тёмный, холодный, ветер гоняет песок по асфальту набережной.

Я останавливаюсь ровно там, где мы сидели тогда.

Тот самый парапет. Те же камни. То же море.

Рэй: (садится на бетон, смотрит в темноту)
— Привет.

Никто не отвечает. Ветер свистит в ушах, волны лижут берег, и где-то далеко горит одинокий огонёк корабля.

Год назад.

Она сидела здесь, свесив ноги, и болтала ими, как ребёнок. Её белые сангвинские волосы, собранные сбоку в косичку, тянущуюся на макушку и закрученную там в спираль, а по бокам свисали длинные локоны, небрежно завитые в пружинки, на одной из которых была традиционная сангвинская заколка в виде черного готического креста. Их трепал ветер, а на губах играла озорная улыбка. На шее у нее повязана черная бандана, с которой она никогда не расставалась. С нее свисали те самые гоночные красные очки, что сейчас ношу я. Ох как же мне хотелось каждый раз натянуть их на себя и подурачиться, но она с особым трепетом относилась к ним, будто очки это ее душа, а сама Эмили это лишь подставка под них.

В каждом её движении чувствовалась необузданная энергия — даже когда она злилась на сломавшийся ролик, она делала это с таким пылом, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Полукровка, изгой, но для меня она была просто Эмили — дерзкой, живой и недостижимой.

Ролики стояли рядом, в одном из них ковырялась Ария, и Эмили злилась, что не может нормально разогнаться.

Эмили: (голос в памяти, смешливый, тёплый)
— Слушай, Рэй. А ты веришь, что можно стать лучшей, если у тебя даже колёса дырявые?

Рэй: (садится рядом)
— Я верю, что ты можешь стать лучшей даже на консервных банках.

Эмили: (смеётся)
— Ты предсказуемый, это мило.

Она толкает его плечом, он толкает в ответ. Они сидят, смотрят, как солнце плавится в море, и кажется, что так будет всегда.

Эмили: (тихо)
— Знаешь, о чём я мечтаю?

Рэй:
— О чём?

Эмили:
— Я хочу, чтобы однажды, когда я выиграю чемпионат, ты стоял на пьедестале рядом. Не как зритель. Как равный. Как тот, кто был там всегда.

Рэй:
— Я не гонщик. Я просто...

Эмили: (перебивает)
— Ты просто пока сам не знаешь, кто ты. Но я знаю. Я вижу.

Ветер бьёт сильнее. Я зажмуриваюсь, и когда открываю глаза — её нет. Только море, только ночь, только песок, который заметает следы.

Рэй: (вслух)
— А ты оказалась права. Я до сих пор не знаю, кто я.

Достаю телефон. Полночь через сорок минут. Если не поехать сейчас — опоздаю. А Хаку не из тех, кто ждёт.

Но я не могу уйти. Не могу оторвать взгляд от этой черноты, где в прошлом году было солнце.

Рэй: (шепчет)
— Прости. Я не был с тобой тогда. Я не успел. И теперь...

Где-то внутри, в груди, тот самый голос. Не её — мой собственный, тот, который я прячу за скоростью и усталостью.

«Она хотела, чтобы ты стал тем, кем должен быть. Не ради неё. Ради себя. И если ты сейчас опоздаешь на эту гонку, ты опоздаешь ко всему».

Я толкаю плечом, но не чувствую опоры, рядом со мной она больше не сидит.

Я встаю. Смотрю на море в последний раз.

Рэй:
— Я сделаю это. Для тебя. Для нас. Для того чтобы однажды, когда я выиграю...

Слова застревают в горле.

Я закидываю чейзеры на плечо и иду к дороге.

Через сорок минут у меня встреча с тем, кто может стать либо моим лучшим другом, либо злейшим врагом. И почему-то мне кажется, что именно этого она и хотела. Чтобы я перестал прятаться. Чтобы я вышел на трассу и доказал.

Себе.

А не ей.

Город впереди мигает неоном. Где-то там, на южной ветке, ждёт Хаку. А здесь, за спиной, остаётся только море и память.

Я жму на газ.