Bloody Gear. Том 2

ГЛАВА 1. Ящик Пандоры.

А была ли надежда на дне?

Станция «Эдем-7» висела над Землёй, как огромный серебристый плод, напичканный технологиями и амбициями. За толстыми стёклами иллюминаторов медленно вращалась планета — голубая, безмятежная, совершенно не подозревающая о том, что за ней наблюдают.

Коридоры станции гуляли эхом шагов. Утренняя смена только началась, и лампы дневного света разгоняли тьму по углам.

Из-за поворота вылетела Кира.

Она бежала. Не красиво, не грациозно — а неуклюже, спотыкаясь, прижимая к груди огромную папку с бумагами. Очки в прямоугольной оправе то и дело сползали на нос, и она поправляла их свободной рукой, каждый раз сбиваясь с шага, а ее длинный белый хвост теребился сзади, живя своей жизнью.
— Рен! Рен, подождите! — крикнула она, влетая в лабораторию.

Рен стоял у голографического стола, разглядывая трёхмерные модели организмов. Он обернулся на её голос, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Почти незаметную.
— Кира. Ты чего так несёшься?

Кира: (запыхавшись)
— Там! В новой партии! Я проверяла образцы, и там... там...

Она сунула ему папку. Рен открыл, пробежал глазами по строкам.
— Обычные земные организмы. Бактерии, водоросли, пара простейших. Что тут необычного?

Кира: (мотая головой)
— Не там! Следующая страница!

Рен перевернул.

И замер.
— Это... с метеорита?

Кира: (кивая)
— Да. Доставили вчера. Никто не обращал внимания, думали, просто камень. А я... я решила проверить. И там...

Она ткнула пальцем в отчёт.
— Колония. Жидкость. Она состоит из нитей, Рен. Тысячи, миллионы нитей, и каждая адаптируется к окружению за секунды. Мы меняем среду — она меняет ДНК. Мы повышаем температуру — она приспосабливается. Мы добавляем кислоту — она её переваривает.

Рен поднял голову. В его глазах зажглось что-то, чего Кира никогда не видела раньше.
— Агрессия?

Кира: (сглатывая)
— Крайняя. Она терраформирует всё вокруг. Любая поверхность, которой она касается, становится... её. И выделяет энергию. Мы не знаем, что это. Какой-то новый тип излучения.

Рен: (тихо)
— Эфир.

Кира: (не понимая)
— Что?

Рен покачал головой.
— Я пока не уверен. Но это... это может быть то, что мы искали. Эфир, это как философский камень реальности. Как квантовая физика, только биологического характера.

Кира: (испуганно)
— Что мы искали? Рен, это опасно! Если эта штука вырвется...

Рен: (перебивая)
— Не вырвется. Мы будем осторожны.

Он посмотрел на неё. Впервые — не как на ассистентку, а как на равную.
— Кира. Ты понимаешь, что мы только что нашли? Это не просто организм. Это ключ. К новой энергии. К новым возможностям. К...

Он не договорил. Но Кира поняла.
— К новой жизни.

Рен кивнул.

Рен долго смотрел на голограмму, висящую над столом. Нити переплетались, пульсировали, жили своей жизнью — жизнью, которую никто из людей не мог до конца понять.

Кира стояла рядом, теребя дужку очков. Она чувствовала, что сейчас произойдёт что-то важное, но не знала, как к этому подготовиться.

Рен: (тихо)
— Ты знаешь, Кира, что самое страшное в этом организме?

Кира: (пожимая плечами)
— Его агрессивность?

Рен покачал головой.
— Нет. Агрессивность — это просто способ выжить. Любой организм агрессивен, когда ему угрожают.

Кира:
— Тогда что?

Рен: (поворачиваясь к ней)
— Его способность адаптироваться. Ты видела, как быстро он меняет ДНК под новые условия. Это не просто выживание. Это эволюция в реальном времени.

Кира: (задумчиво)
— Значит, он умнее нас?

Рен усмехнулся. Горько, но без злости.
— Не умнее. Другой. Он не мыслит, как мы. У него нет сознания в нашем понимании. Но у него есть... воля. Примитивная, базовая, но невероятно сильная. Воля к существованию.

Он подошёл к иллюминатору. Земля за стеклом казалась такой беззащитной.
— Представь, Кира. Миллиарды лет эволюции создали нас. Мы научились думать, строить, мечтать. А этот организм... он просто есть. Он не думает, не мечтает. Он просто живёт. И в этой простоте — его чудовищная сила.

Кира: (тихо)
— Вы говорите так, будто... будто восхищаетесь им.

Рен: (оборачиваясь)
— А разве нет? Посмотри на него. Он не знает сомнений. Не знает страха перед будущим. Он просто адаптируется. Всегда. К чему угодно. Это ли не идеал?

Кира: (испуганно)
— Идеал? Рен, это монстр!

Рен: (спокойно)
— Для нас — да. Но для себя он просто живёт. И в этом, Кира, главный урок.

Она замерла.

Рен подошёл ближе. Положил руку ей на плечо.
— Будущее, которое нас ждёт, будет таким же. Оно не спросит нас, готовы ли мы. Не будет ждать, пока мы придумаем, как с ним справиться. Оно просто придёт. И нам придётся адаптироваться. Или исчезнуть.

Кира: (шёпотом)
— Вы думаете, этот организм...

Рен: (перебивая)
— Я думаю, что это только начало. То, что мы нашли в метеорите — не просто колония. Это послание. Не от разума, нет. От самой природы. Она говорит нам:
«Смотрите. Так может выглядеть ваше будущее. Бесконечная адаптация. Вечная борьба. И никакой жалости».

Он отпустил её плечо и снова повернулся к голограмме.
— Мы можем запереть это в пробирку. Можем изучать, ставить эксперименты, пытаться контролировать. Но однажды оно вырвется. Потому что это его природа. Жить. Расти. Заполнять собой всё.

Кира: (после долгой паузы)
— И что нам делать?

Рен: (тихо)
— То же, что и он. Адаптироваться.

Дверь лаборатории распахнулась с такой силой, что Кира подпрыгнула на месте.

На пороге стоял Исаяма.

Высокий, резкий, с острыми чертами лица и глазами, в которых горел такой огонь, что казалось — ещё немного, и он прожжёт дыру в реальности. Белый халат был распахнут, волосы растрепаны, дыхание сбито — он бежал. Бежал, как только узнал.

Исаяма: (с порога)
— Рен! Это правда?!

Рен обернулся медленно. Спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что осознал масштаб открытия.
— Что именно?

Исаяма подлетел к голографическому столу, уперся взглядом в 3D-модель нити. Его глаза расширились, на губах заиграла улыбка. Нехорошая. Предвкушающая.
— Это... это же оно! То, о чём я говорил! Эволюционный скачок! Новая энергия! Рен, ты понимаешь, что мы только что нашли?

Рен: (ровно)
— Понимаю.

Исаяма: (не слушая)
— Это перевернёт всё! Люди перестанут быть просто людьми! Мы сможем... мы сможем всё!

Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и в этом было что-то пугающее. Кира невольно отступила на шаг, прижимая к себе папку.

Рен смотрел на него. Долго. Оценивающе. Так, как смотрят на человека, которого знаешь слишком хорошо, чтобы удивляться.
— Ты уже решил, что будешь с этим делать?

Исаяма: (резко оборачиваясь)
— Решил? Мы будем исследовать! Мы будем развивать! Мы...

Рен: (перебивая)
— А если это опасно?

Исаяма замер. Его улыбка стала шире. Холоднее.
— Опасно? Всё, что даёт силу, опасно, Рен. Ты же не ребёнок. Или ты предлагаешь закрыть глаза и сделать вид, что мы ничего не нашли?

Рен: (тихо)
— Я предлагаю подумать. Прежде чем прыгать.

Исаяма шагнул вперёд. Теперь они стояли друг напротив друга.

Исаяма:
— Ты всегда был осторожным, Рен. Слишком осторожным. А мир не ждёт осторожных. Он берёт своё.

Рен: (не отводя взгляда)
— А ты всегда был слишком быстрым. И однажды это тебя погубит.

Исаяма рассмеялся. Коротко, безрадостно.
— Посмотрим.

Он развернулся и вышел, даже не взглянув на Киру.

Дверь закрылась.

Кира: (шёпотом)
— Рен... он...

Рен: (устало)
— Мда.

Детская комната на станции «Эдем-7» была светлой и просторной. Большие окна выходили на Землю, и голубая планета медленно вращалась за стеклом, как огромный спокойный зверь. Стены расписаны мультяшными звёздами и ракетами, в углу стоял ящик с игрушками, на полу валялись цветные кубики.

Рен и Кира остановились у двери, глядя внутрь сквозь стекло.
— Тот мальчик, — тихо сказала Кира, поправляя очки. — Рэй. Шесть лет. Острая лимфобластная лейкемия.

Рен: (кивая)
— Я знаю. Его направили к нам на экспериментальную терапию.

Кира: (с грустью)
— Она не помогает.

Рен промолчал.

В комнате было двое.

Нора сидела на полу, скрестив ноги, и что-то увлечённо рассказывала. Ей было лет четырнадцать, и она была... другой. Живой. Энергичной. Глаза горели, руки постоянно двигались, она то поправляла волосы, то тянулась к игрушкам, то хлопала в ладоши.
— ...а потом эта медуза как выплывет! И давай светиться разными цветами! Представляешь, Рэй?

Рэй сидел напротив, поджав ноги, и слушал. На вид — обычный ребёнок. Таких миллион. Но взгляд...

Взгляд не принадлежал шестилетнему мальчику.

Слишком спокойный. Слишком понимающий. Слишком тяжёлый для таких маленьких глаз.

Он не улыбался, не перебивал, не ёрзал. Просто смотрел на Нору и слушал. И в этом взгляде читалось то, что дети не должны знать:
— Конечность. Борьба. Принятие.

Нора: (заметив их в окне)
— Ой! К нам гости!

Она вскочила, подбежала к двери и распахнула её.
— Дядя Рен! Тётя Кира! Заходите! Мы тут как раз про медуз разговаривали!

Рен: (улыбаясь)
— Не помешаем?

Нора: (махая руками)
— Нет-нет! Рэй всё равно молчит больше, чем говорит. Правда, Рэй?

Рэй поднял голову. Посмотрел на Рена. В его глазах мелькнуло что-то... узнавание? Нет, не может быть. Они не были знакомы.

Рэй: (тихо)
— Здравствуйте.

Кира присела рядом с ним.
— Как ты себя чувствуешь?

Рэй: (пожав плечами)
— Нормально.

Кира:
— Не больно?

Рэй: (после паузы)
— Немного. Но я терплю.

Кира посмотрела на Рена. В её глазах стояли слёзы.

Нора тем временем уже тараторила без умолку:
— А знаете, мы вчера смотрели на Землю в большой телескоп! Там такие огоньки! Рэй сказал, что это города. А я думаю — может, это звёзды упали?

Рен: (улыбаясь)
— Это города, Нора.

Нора: (разочарованно)
— Эх... А я надеялась, что звёзды.

Она снова подбежала к Рэю, обняла его за плечи.
— Ничего, Рэй, когда ты поправишься, мы с тобой спустимся на Землю и сами увидим эти звёзды. Близко-близко!

Рэй посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Хорошо.

Нора: (счастливо)
— Договорились!

Рен и Кира переглянулись. Они знали то, чего не знала Нора. Знали, что Рэй может не дожить до этого путешествия.

Но говорить об этом вслух было нельзя.
— Нам пора, — сказал Рен, поднимаясь. — Вы тут... держитесь.

Нора: (кивая)
— Пока, дядя Рен! Пока, тётя Кира!

Рэй: (тихо)
— До свидания.

Они вышли в коридор. Кира вытерла слёзы.
— Это несправедливо.

Нора уселась напротив Рэя. Солнце, пробивающееся сквозь иллюминатор, рисовало на её лице золотые пятна. Она была похожа на маленького светлячка — живого, тёплого, неугомонного.
— Рэй, а о чём ты мечтаешь?

Мальчик поднял на неё глаза. Долгая пауза. Слишком долгая для ребёнка.
— Не знаю.

Нора: (наклоняя голову)
— Как это — не знаешь? Все о чём-то мечтают. Я вот, например, мечтаю увидеть море. Настоящее, не на картинке. Чтобы волны, и медузы, и чтобы можно было трогать.

Рэй: (тихо)
— Зачем тебе медузы?

Нора: (пожимая плечами)
— Они красивые. Странные. Как будто с другой планеты.

Рэй:
— А если они опасные?

Нора задумалась. Потом улыбнулась — светло, беззаботно.
— Всё красивое немного опасное. Но это не значит, что его нельзя любить.

Рэй посмотрел на свои руки. Худые, бледные, с синими прожилками вен.
— Я боюсь.

Нора: (тише)
— Чего?

Рэй: (после паузы)
— Что не успею. Что всё пройдёт мимо. Что я просто... исчезну.

Нора пересела ближе. Положила руку ему на плечо. Жест был почти взрослым, хотя ей самой было всего четырнадцать.
— Слушай, малыш. Я тоже боялась. Когда болела. Думала, что всё, конец. А потом поняла одну вещь.

Рэй поднял глаза.

Нора: (серьёзно, не по годам)
— Жить — это не просто дышать. Жить — это оставлять след. Даже маленький. Даже такой, что никто не заметит. Но он будет.

Рэй: (шёпотом)
— Какой след?

Нора улыбнулась. Потрепала его по голове.
— Не знаю. Может, ты вырастешь и сделаешь что-то важное. Может, спасёшь кого-то. Может, просто будешь добрым. Это тоже след.

Рэй:
— А ты? Какой след оставишь ты?

Нора задумалась. Её жёлтые глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь стены станции, сквозь небо, сквозь всё.
— Я хочу, чтобы меня помнили. Не как больную девочку. Как ту, которая... которая любила медуз. И которая никого не боялась.

Она посмотрела на него.
— Даже если я буду странной. Даже если меня не поймут. Я буду собой. Всегда.

Рэй молчал. А потом вдруг спросил:
— А если тебе придётся стать другой? Если обстоятельства заставят?

Нора наклонила голову. Её лицо стало серьёзным.
— Тогда значит, это тоже буду я. Просто другая. Но всё равно я.

Рэй кивнул. Кажется, он понял.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Исаяма.

Нора обернулась на звук. Рэй замер, инстинктивно чувствуя что-то неладное.

Исаяма стоял в дверях, заложив руки за спину. Его взгляд — цепкий, холодный, изучающий — остановился на Норе. Он смотрел на неё так, как смотрят на редкий экспонат в музее. С интересом. С расчётом. Без тепла.
— Нора, верно? — спросил он, и голос его звучал почти ласково. Почти.

Нора: (настороженно)
— Да.

Исаяма шагнул в комнату. Рядом с ним воздух становился тяжелее.
— Я смотрел твою медицинскую карту. Очень интересные показатели. Твой организм... он уникален.

Нора: (не понимая)
— Уникален?

Исаяма: (кивая)
— Ремиссия после такой тяжёлой формы онкологии — это само по себе чудо. Но то, как твоя иммунная система активизировалась... это поразительно. Ты даже не представляешь, какой потенциал в тебе скрыт.

Рэй сжался, инстинктивно придвигаясь ближе к Норе. Она почувствовала это и положила руку ему на плечо.
— Что вам нужно? — спросила она прямо.

Исаяма улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.
— Прямота. Мне это нравится.

Он присел на корточки, чтобы быть с ними на одном уровне. Жест, который должен был казаться дружеским, но почему-то вызывал только дрожь.
— Скажи мне, Нора. Если бы у тебя была возможность... стать полностью здоровой. Навсегда. Избавиться от страха, что болезнь вернётся. Получить шанс на настоящую, полноценную жизнь... ты бы пошла на жертву ради этого?

Нора замерла.

Рэй сжал её руку.
— Не слушай его, — шепнул он. — Он плохой.

Исаяма: (смеясь)
— Мальчик, я не плохой. Я просто предлагаю выбор.

Нора смотрела на него. В её жёлтых глазах боролись детская наивность и что-то более глубокое, более древнее.
— Что за жертва? — спросила она.

Исаяма: (пожимая плечами)
— Небольшой эксперимент. Ты даже ничего не почувствуешь. А взамен — здоровье. Настоящее, крепкое, навсегда.

Нора молчала.
— Ты же хочешь жить? — продолжал Исаяма. — Хочешь увидеть море? Медуз? Хочешь вырасти, стать кем-то важным?

Нора: (тихо)
— Хочу.

Исаяма: (улыбаясь шире)
— Тогда ответ очевиден.

Нора посмотрела на Рэя. Мальчик сжимал её руку, и в его глазах стоял такой страх, какого она никогда не видела.
— Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста.

Нора: (после долгой паузы)
— Я... я не знаю.

Исаяма поднялся. Поправил халат.
— Подумай. У тебя есть время.

Он вышел, оставив после себя только тяжёлый запах озона и тревоги.

Рэй прижался к Норе.
— Ты не пойдёшь к нему, да?

Нора обняла его. Посмотрела на дверь, за которой скрылся Исаяма.
— Не знаю, малыш. Правда не знаю.

Она гладила его по голове, а в глазах у неё стояли слёзы. Страх. Надежда. Выбор, который не должна делать ни одна девочка.

Исаяма ждал Рена в лаборатории.

Он стоял у голографического стола, заложив руки за спину, и смотрел на пульсирующую модель нити. Красные линии переплетались, делились, росли — живое существо, запертое в цифровой клетке.

Рен вошёл тихо. Остановился в двух метрах, не желая приближаться.

Исаяма: (не оборачиваясь)
— Рен. Я знаю, ты не одобряешь мои методы. Но сейчас не об этом.

Рен: (холодно)
— А о чём?

Исаяма повернулся. В его глазах горел тот самый огонь, который Рен видел уже много раз. Только теперь в нём было что-то новое. Что-то, похожее на... искренность?
— Я предлагаю тебе работу. Настоящую работу. Не просто анализ образцов и заполнение отчётов. Работу над нитями. Лично. Я дам тебе всё — оборудование, инвентарь, доступ к любым ресурсам станции. Всё, что попросишь.

Рен: (недоверчиво)
— Зачем тебе я? У тебя своя команда.

Исаяма: (усмехаясь)
— Моя команда умеет выполнять приказы. А ты умеешь думать. Ты видишь то, чего не видят другие. Ты осторожен, но не труслив. Ты... нужен мне.

Рен молчал.

Исаяма сделал шаг вперёд. Теперь они стояли близко. Очень близко.
— Пойми, Рен. Такая возможность выпадает раз в жизни. Мы можем изменить мир. Вылечить неизлечимое. Дать людям то, о чём они даже не мечтали.

Рен: (тихо)
— Ты говоришь так, будто мы боги.

Исаяма: (улыбаясь)
— А мы и есть боги. Просто пока не знаем об этом.

Рен покачал головой.
— Ты неисправим.

Исаяма: (вдруг серьёзно)
— Рен. Тот мальчик. Рэй.

Рен напрягся.
— Что с ним?

Исаяма: (ровно)
— Он умирает. Его лейкемия не реагирует на лечение. Ему осталось... может, полгода. Может, меньше.

Рен: (глухо)
— Я знаю.

Исаяма: (приближаясь)
— А что, если я скажу тебе, что нить может его спасти?

Рен замер.
— Что?

Исаяма: (кивая)
— Её свойства адаптации... они могут быть использованы для регенерации клеток. Для уничтожения раковых опухолей. Для... для всего. Если мы поймём, как это работает, мы сможем вылечить не только Рэя. Тысячи таких, как он.

Рен смотрел на него. В его глазах боролись сомнение, надежда, страх.
— Ты не шутишь?

Исаяма: (абсолютно серьёзно)
— Я никогда не шучу такими вещами, Рен. Я хочу спасать жизни. Да, мои методы могут казаться тебе жестокими. Но цель... цель оправдывает средства.

Рен молчал долго. Очень долго.

Потом поднял голову.
— Я подумаю.

Исаяма: (кивая)
— Думай. Но помни — время не ждёт. Ни нас. Ни Рэя.

Лаборатория опустела. Голографический стол погас, оставив после себя лишь тусклое свечение приборов. Рен сидел за своим рабочим местом, уронив голову на руки. Кира стояла рядом, прислонившись к стене, и нервно теребила дужку очков.

Тишина давила.

Кира: (тихо)
— Рен... вы ведь не всерьёз?

Рен поднял голову. Его глаза были красными от усталости, но в них горело что-то, чего Кира никогда не видела раньше. Сомнение? Страх? Или решимость?

Рен: (хрипло)
— Я не знаю, Кира. Я правда не знаю.

Кира оттолкнулась от стены, подошла ближе. Села на край стола, заглядывая ему в лицо.
— Если вы начнёте этот эксперимент... если нить вырвется... погибнут люди. Много людей.

Рен: (кивая)
— Знаю.

Кира:
— А если откажетесь — умрёт Рэй. И тысячи таких, как он.

Рен: (после паузы)
— Знаю.

Кира: (голос дрогнул)
— И что вы выберете?

Рен молчал долго. Так долго, что Кира уже решила — ответа не будет.
— В детстве, — наконец сказал он, — я думал, что мир делится на чёрное и белое. Есть добро, есть зло. Есть правильные решения и неправильные. А потом я вырос.

Кира: (тихо)
— И что?

Рен: (горько усмехаясь)
— И понял, что выбор есть не всегда. Иногда обе чаши весов одинаково тяжелы. И что бы ты ни выбрал, кто-то умрёт.

Кира: (сжимая его руку)
— Но вы не можете...

Рен: (перебивая)
— Не могу что? Взять на себя ответственность? Решить, чья жизнь важнее? А кто, Кира, кто это сделает, если не я?

Кира молчала.

Рен: (вставая)
— Исаяма прав в одном. Нить может спасти Рэя. Может спасти тысячи. Но она же может уничтожить всё. И вопрос не в том, что правильно. Вопрос в том, готов ли я платить эту цену.

Он подошёл к иллюминатору. Земля за стеклом казалась такой безмятежной.
— Знаешь, что самое страшное?

Кира:
— Что?

Рен: (тихо)
— Что я начинаю понимать Исаяму. Не его методы, нет. Но его логику. «Цель оправдывает средства». Раньше я думал, что это слова злодея. А теперь... теперь я просто не знаю.

Кира подошла к нему. Встала рядом, глядя на ту же Землю.
— Может, иногда нет правильного выбора. Может, есть только выбор, с которым можно жить.

Рен посмотрел на неё.
— А ты бы смогла жить, если бы из-за нашего решения погибли люди?

Кира: (после долгой паузы)
— Не знаю.

Рэй шёл по коридору, держа Нору за руку.

Его шаги были тихими — почти неслышными. Болезнь научила его ступать осторожно, чтобы не тратить лишние силы. Нора, наоборот, подпрыгивала на ходу, тараторила без умолку, размахивала свободной рукой, показывая на всё подряд.
— А там смотровая площадка! Мы вчера смотрели на звёзды! А там столовая, но еда там невкусная, одни пюрешки... А вон там лаборатория, где твой дядя Рен работает!

Рэй: (тихо)
— Он не мой дядя.

Нора: (отмахиваясь)
— Ну, почти. Он же с тобой разговаривает, играет иногда. Значит, почти дядя.

Рэй промолчал. Он не умел спорить с Норой. Она говорила так быстро и так уверенно, что возражать было бесполезно.

Они остановились у двери лаборатории. Нора толкнула её без стука.
— Дядя Рен! Тётя Кира! Мы пришли!

Внутри было тихо.

Рен и Кира стояли у иллюминатора, обернувшись на голос. Рен успел принять спокойное выражение лица, но Кира — Кира не успела. В её глазах ещё стояла та самая тяжесть, тот самый ужас перед выбором, который они только что обсуждали.

Рэй посмотрел на неё. Взгляд шестилетнего мальчика, который видел слишком много, чтобы обманываться.
— Вы плакали, — сказал он просто.

Кира дёрнулась, поправила очки.
— Нет, что ты... это просто...

Рэй: (не отводя глаз)
— Плакали.

Нора: (тревожно)
— Тётя Кира, у вас правда глаза красные. Что случилось?

Рен шагнул вперёд. Присел на корточки перед ними.
— Всё хорошо, малыши. Просто работа трудная. Бывает.

Нора: (недоверчиво)
— А почему вы на нас так смотрите?

Рен замер.
— Как?

Нора: (серьёзно)
— Как будто... как будто мы уже не здесь.

Тишина.

Кира отвернулась, делая вид, что поправляет бумаги на столе. Рен смотрел на детей и чувствовал, как внутри всё разрывается.

Рэй подошёл к нему. Положил маленькую ладонь на его руку.
— Вы чего-то боитесь?

Рен: (голос сел)
— Нет. Просто... просто думаю о том, как сделать так, чтобы вы были в безопасности.

Рэй: (кивая)
— Я знаю, что я могу умереть.

Нора: (возмущённо)
— Рэй! Не говори так!

Рэй: (спокойно)
— Это правда. Врачи говорят, я могу не выздороветь. Но я не боюсь.

Рен: (тихо)
— Почему?

Рэй посмотрел на Нору. Потом снова на Рена.
— Потому что я не один.

Кира всхлипнула, зажимая рот рукой. Нора подбежала к ней, обняла за талию.
— Тётя Кира, не плачьте! Всё будет хорошо! Мы же вместе!

Рен смотрел на них. На эту маленькую девочку, которая верила в лучшее. На этого мальчика, который не боялся смерти. И думал о том, что где-то там, в другой части станции, Исаяма уже готовит эксперимент, который может либо спасти, либо уничтожить их всех.
— Вместе, — повторил он.

Мамочка,

Прости, что долго не писала. Работа затягивает так, что иногда забываю, какой сегодня день. Но сегодня выпала свободная минута, и я решила, что обязательно должна тебе написать.

У нас всё хорошо. Правда. Не верь тому, что говорят в новостях об этой станции. Да, эксперименты бывают опасными, но здесь работают умные люди, которые знают, что делают. Я в полной безопасности.

Рен, мой руководитель, — удивительный человек. Сначала он казался мне слишком серьёзным, даже мрачным. Но теперь я знаю:
— за этой серьёзностью скрывается доброта, которой хватило бы на целый мир. Он учит меня не только науке, но и тому, как важно оставаться человеком в любых обстоятельствах.

А ещё здесь есть дети. Двое. Девочка Нора и мальчик Рэй. Ты бы видела их, мамочка! Нора — настоящий ураган в юбке. Она постоянно говорит, бегает, придумывает какие-то игры. А Рэй... он особенный. Ему всего шесть, но иногда мне кажется, что он понимает больше, чем мы, взрослые. Он болен, и это разбивает мне сердце. Но он не сдаётся. И мы с Реном делаем всё, чтобы ему помочь.

Эти дети стали для меня семьёй. Настоящей. Они не знают, но я уже люблю их так, как будто они мои собственные. Нора называет меня «тётя Кира» и постоянно таскает за собой смотреть на звёзды. А Рэй... он просто берёт меня за руку, когда ему страшно. И молчит. Но в этом молчании столько доверия, что у меня сжимается сердце.

Скоро, ещё полгода, и я вернусь домой. Защищу диссертацию, стану доктором наук. Мы наконец заживём по-человечески. Ты не будешь больше работать на износ, я смогу помогать тебе. Мы купим тот маленький домик у моря, о котором ты всегда мечтала. Помнишь?

Но сейчас я прошу тебя об одном:
— береги себя. Не беспокойся обо мне. У меня тут правда всё хорошо. Есть работа, есть друзья, есть дети, которые, кажется, и правда души во мне не чают.

Целую тебя крепко-крепко. Скоро увидимся.

Твоя Кира

Она отложила ручку. Посмотрела на конверт. Потом на фотографию, приколотую к стене над столом — старая, выцветшая, с мамой, молодой и улыбающейся.
— Скоро, мамочка, — прошептала Кира. — Ещё немного.

Другое крыло станции было тише. Здесь не было шумных коридоров и вечно спешащих учёных. Только длинные белые комнаты, медицинское оборудование и дети, которые никогда не выходили на прогулки.

Исаяма стоял у постели девочки.

Ей было десять. Тёмные волосы разметались по подушке, глаза — большие, внимательные, слишком взрослые для такого возраста — следили за каждым его движением. Мива. Старшая сестра Харуки и Хаку. Харуке сейчас пять, он ждёт её внизу, на Земле. А Хаку всего год — он ещё ничего не понимает.

Мива не могла пошевелиться.

Позвоночник отказал два года назад. Врачи на Земле разводили руками — ничего не сделать, травма несовместима с жизнью, но она выжила. Парализованная, но живая.

Исаяма пришёл к ней сам. Не потому, что ему было жаль. А потому что увидел потенциал.
— Как ты сегодня? — спросил он, поправляя датчики на её висках.

Мива: (голос тихий, но ровный)
— Как обычно. Лежу.

Исаяма: (усмехаясь)
— Лежать ты умеешь лучше всех.

Мива:
— А вы умеете задавать глупые вопросы лучше всех.

Исаяма поднял бровь. Потом улыбнулся. По-настоящему. Такое с ним случалось редко.
— Дерзость — хороший признак. Значит, не сдаёшься.

Мива: (смотрит в потолок)
— Смысл сдаваться? Я всё равно ничего не могу изменить.

Исаяма сел на край кровати. Осторожно, чтобы не задеть провода.
— А если я скажу, что можешь?

Мива перевела взгляд на него.
— Вы про свои эксперименты?

Исаяма: (кивая)
— Нейростимуляторы. Мы имплантируем микрочипы в позвоночник. Они будут подменять повреждённые участки, передавать сигналы от мозга к мышцам.

Мива: (после паузы)
— И я смогу ходить?

Исаяма: (серьёзно)
— Сначала — да. Потом — бегать. Прыгать. Делать всё, что захочешь.

Мива молчала долго. Её глаза наполнились слезами, но она не позволяла им упасть.
— А если не получится?

Исаяма: (пожимая плечами)
— Тогда ты останешься там же, где и сейчас. Ничего не потеряешь.

Мива:
— Кроме надежды.

Исаяма посмотрел на неё. В этом взгляде было что-то, чего не видел никто. Уважение.
— Надежда, Мива, — это единственное, что нельзя потерять. Даже если эксперимент провалится. Даже если ты никогда не встанешь. Надежда останется с тобой. Если ты сама её не убьёшь.

Мива: (тихо)
— Вы странный.

Исаяма: (усмехаясь)
— Мне часто это говорят.

Он поднялся, поправил халат.
— Завтра начнём подготовку. Если хочешь, конечно. Выбор за тобой.

Мива: (твёрдо)
— Я согласна.

Исаяма остановился у двери. Обернулся.
— Знаешь, что мне в тебе нравится?

Мива:
— Что?

Исаяма:
— Ты не боишься. Не смерти, не боли, не неудачи. Ты боишься только одного — никогда не попробовать.

Мива: (слабо улыбаясь)
— Вы меня раскусили.

Исаяма вышел.

В коридоре его ждала медсестра.
— Доктор Исаяма, у вас ещё трое пациентов сегодня.
— Иду.

Конференц-зал на станции «Эдем-7» был обставлен с той бездушной роскошью, которая должна была внушать инвесторам уверенность. Мягкие кресла, стол из полированного дерева, стены, отделанные панелями под красное дерево. И огромный иллюминатор, за которым медленно вращалась Земля.

Исаяма вошёл последним. Ханц уже сидел за столом, разложив перед собой какие-то бумаги. Его пенсне поблёскивало в свете ламп, а на губах играла привычная полуулыбка.

Умбра стояла у окна.

Она не сидела никогда. Вообще. Казалось, её тело не создано для покоя. Длинные тёмные волосы, бледная кожа, глаза, в которых горело что-то безумное и прекрасное одновременно. Она обернулась на звук шагов, и её губы растянулись в улыбке.
— Исаяма. Мы уже заждались.

Исаяма: (садясь)
— У меня был обход. Дети, знаете ли, не ждут.

Ханц: (пододвигая бумаги)
— Дети подождут. А инвесторы — нет. Давайте к делу.

Он пробежал пальцем по строчкам.
— Итак, бюджет. Вы запросили ещё двадцать процентов сверху. Нам нужно обоснование.

Исаяма: (спокойно)
— Новое оборудование. Для работы с нитями нужно то, чего у нас пока нет. Вы же хотите результат?

Ханц: (кивая)
— Хотим. Но и контролировать хотим. Где гарантии, что нити не опасны?

Исаяма: (усмехаясь)
— Гарантий нет. Есть только возможности.

Умбра оторвалась от окна. Подошла к столу, села в кресло с грацией хищницы.
— Ханц, вечно ты со своими цифрами. Посмотри на это иначе.

Она подалась вперёд. Глаза горели.
— Исаяма, скажи мне. Эта нить... она действительно может изменить всё?

Исаяма: (встречая её взгляд)
— Всё. Мир, каким мы его знаем, перестанет существовать. Болезни, старение, смерть — всё это уйдёт. Останется только...

Умбра: (перебивая)
— Только эволюция. Только новый вид. Только сила.

Исаяма: (кивая)
— Да.

Умбра откинулась на спинку кресла. Рассмеялась. Громко, заливисто, почти истерично.
— Я ждала этого всю жизнь! Ханц, ты понимаешь? Не очередной завод, не очередной контракт — ЭТО! Настоящее! Живое!

Ханц: (холодно)
— Я понимаю, что это риск. Огромный риск.

Умбра: (отмахиваясь)
— Риск? Да я готова продать свой бизнес ради такого! Все эти фабрики, склады, контракты — пыль! А это... это бессмертие!

Исаяма смотрел на неё. В этом взгляде было что-то... удовлетворение. Он нашёл того, кто пойдёт до конца. Кто не отступит.

Ханц: (вздыхая)
— Ладно. Я подготовлю документы. Но если что-то пойдёт не так...

Умбра: (перебивая)
— Не пойдёт. Я верю в Исаяму.

Исаяма: (тихо)
— Спасибо.

Умбра встала, снова подошла к окну. Обвела пальцем контур Земли на стекле.
— Скоро, — прошептала она. — Скоро всё изменится.

Исаяма смотрел на неё и думал о том, что таких, как она, мало. Тех, кто готов сжечь всё ради нового.

Ханц собирал бумаги.

Кабинет Исаямы был завален бумагами.

Не в переносном смысле — в прямом. Стопки отчётов, распечатки исследований, графики, диаграммы — всё это громоздилось на столе, на стульях и даже на подоконнике. Исаяма, кажется, единственный знал, где что лежит, и это знание делало его одновременно гениальным и абсолютно невыносимым для окружающих.

Дверь открылась без стука.

Вошли две девушки. Близняшки. Настолько похожие, что даже Исаяма иногда путал их, если не всматривался в глаза.

Лана — та, что держалась чуть прямее, смотрела чуть пристальнее, дышала чуть увереннее. Она протянула ему папку с такой торжественностью, будто вручала государственную награду.
— Доктор Исаяма. Моя работа по адаптации нейростимуляторов к переменным эфирным полям. Все расчёты проверены, эксперименты проведены в тройном повторе, погрешность не превышает 0,01%.

Исаяма взял папку, пролистнул пару страниц. Кивнул.
— Хорошо. Даже слишком хорошо. Ты когда-нибудь ошибаешься, Лана?

Лана: (с жаром)
— Ошибки — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Наука требует абсолютной точности. Каждая цифра, каждая запятая — всё должно быть идеально.

Исаяма: (усмехаясь)
— Идеально — это скучно.

Лана: (вспыхивая)
— Идеально — это надёжно!

Исаяма махнул рукой, отпуская её. Лана отошла в сторону, но не ушла — застыла у стены, готовая в любой момент ответить на любой вопрос.

Лена шагнула вперёд.

Она держала папку так, будто боялась, что та взорвётся. Глаза растерянно бегали по сторонам, пальцы теребили край обложки.
— Доктор Исаяма... я... вот... работа...

Исаяма протянул руку. Лена вложила папку, как вкладывают бомбу с часовым механизмом.

Он открыл. Прочитал первую страницу. Поднял бровь. Перевернул. Прочитал вторую. Вздохнул.
— Лена.

Лена: (испуганно)
— Да?

Исаяма: (медленно, с расстановкой)
— Ты написала, что два плюс два равно пять.

Лена: (краснея)
— Я... я думала, это образно.

Исаяма: (закрывая глаза)
— Образно? В научной работе? Про математику?

Лена:
— Ну... иногда ведь бывает, что если сложить...

Исаяма: (поднимая руку)
— Стоп. Не продолжай.

Он отложил папку в сторону. Посмотрел на Лену долгим, изучающим взглядом.
— Лена. Как ты вообще сюда попала?

Лена: (смущённо)
— Я... ну... меня взяли. По конкурсу.

Исаяма: (фыркая)
— Конкурс? С твоими знаниями?

Лена: (обиженно)
— Я не глупая! Просто... я думаю по-другому!

Исаяма: (вдруг задумавшись)
— По-другому?

Он посмотрел на неё внимательнее. Действительно внимательнее.
— Расскажи, как ты решала задачу с эфирным резонансом.

Лена: (оживляясь)
— А, это! Я просто представила, что нити — это как музыка. Если взять одну ноту, она звучит сама по себе. А если добавить вторую, они начинают взаимодействовать. Иногда красиво, иногда нет. И я подумала — может, эфир тоже так работает? Не по формулам, а по... гармонии?

Исаяма замер.

Лана: (возмущённо)
— Это не научный подход! Это... это поэзия!

Исаяма: (тихо)
— Помолчи.

Лана замолчала.

Исаяма смотрел на Лену. В его глазах появилось что-то новое.
— Знаешь, Лена, — сказал он наконец, — иногда нестандартное мышление важнее формул.

Лена: (сияя)
— Правда?

Исаяма: (усмехаясь)
— Правда. Но формулы тоже учи. А то завтра напишешь, что Земля плоская.

Лена: (обиженно)
— Я не настолько глупая!

Исаяма: (вставая)
— Ладно, идите. Обе. Лана, переделай выводы — они слишком сухие. Добавь жизни. Лена, перечитай учебник за седьмой класс.

Девушки вышли.

Лана шипела на сестру в коридоре.
— Ты опять со своей «гармонией»! Из-за тебя меня заставляют переделывать!

Лена: (беззаботно)
— Зато меня похвалили!
— Тебя? Похвалили? За что? За то, что ты дважды два не знаешь?
— За мышление!
— Это не мышление, это... это катастрофа!

Их голоса стихли вдали.

Исаяма остался один. Посмотрел на папки, разбросанные по столу. Потом на иллюминатор, за которым вращалась Земля.
— Гармония, — повторил он. — Интересно.

Ночь на станции «Эдем-7» не отличалась от дня. Лампы горели ровно, часы на стенах отсчитывали время, но за окнами всегда была только тьма с россыпью звёзд.

Исаяма не спал третьи сутки.

Он сидел за голографическим столом, окружённый десятками окон с данными, схемами, моделями. Перед ним пульсировала трёхмерная проекция нити — той самой, что нашли в метеорите. Она переливалась красным, делилась, росла, жила.

Слово не выходило из головы.

Гармония.

Не просто соединение. Не просто симбиоз. Что-то большее. Что-то, что позволит нити не разрушать, а дополнять. Стать частью. Стать целым.

Исаяма откинулся в кресле. Потёр переносицу. Потом резко наклонился вперёд и начал набирать на голографической клавиатуре.
— Проект «Спригган».

Он говорил вслух, записывая свои мысли.
— Нить становится продолжением мозга. Нейроактивность больше не ограничена черепной коробкой. Кровь, нервы, каждая клетка тела — всё становится проводником мысли.

Он увеличил схему нервной системы человека. Поверх неё наложил модель нити.
— Представьте:
— вы думаете — и техника подчиняется. Вы хотите — и сигнал уходит в эфир. Вы можете управлять дронами, системами, целыми городами просто силой мысли. А коммуникация... зачем слова, когда можно передавать мысли напрямую?

Исаяма улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.
— Спригганы. Высший разум, воплощённый в плоти.

Он создал новую папку, сохранил данные. Переключился на следующий проект.
— Проект «Сангвин».

Перед ним появилась модель человеческого тела. Мышцы, кости, сосуды.
— Нить как продолжение тела. Не мозга — именно тела. Крепость, выносливость, регенерация. ДНК, которая не стирается, не мутирует, не стареет. Организм, способный адаптироваться к любым условиям. Болезни? Иммунитет. Травмы? Самовосстановление. Смерть? Не вариант.

Исаяма провёл пальцем по голограмме, и тело на проекции начало меняться. Мышцы становились плотнее, кожа — прочнее, кости — тяжелее.
— Сангвины. Идеальные тела. Идеальные солдаты. Идеальные хранители.

Он сохранил и этот проект.

Остался последний.
— Проект «Гир».

Исаяма задумался. Дольше, чем над предыдущими.
— Нить как связь. Не внутри одного существа — между двумя.

Он вызвал схему двух людей. Между ними протянулась тонкая красная линия.
— Психо-химическая связь. Мысленная коммуникация на любом расстоянии. Обмен жизненной энергией. Не просто говорить — чувствовать. Не просто помогать — становиться частью друг друга.

Линия пульсировала, переливалась.
— Гиры. Две души, связанные навсегда. Один не умрёт, пока жив другой. Один не сдастся, пока другой держится.

Исаяма откинулся в кресле. Посмотрел на три проекта, висящие перед ним.
— Три пути. Три вида. Три способа стать чем-то большим.

Он усмехнулся.
— А люди называют это безумием.

Рен сидел в своей лаборатории, уставившись в голографический экран.

Перед ним были проекты Исаямы. Все три.

Он не знал, как они к нему попали. Кто-то из ассистентов, наверное, скинул по ошибке. Или Исаяма сам хотел, чтобы он увидел. Рен не знал. И, честно говоря, не хотел знать.

Руки дрожали.

Он откинулся на спинку стула, провёл ладонями по лицу. Попытался унять сердцебиение.
— Твою ж...

Кира: (входя)
— Рен? Вы звали?

Она замерла, увидев его лицо.
— Что случилось? Вы белее мела.

Рен: (хрипло)
— Посмотри.

Он развернул к ней голографический экран.

Кира подошла, прищурилась сквозь очки. Читала долго. Молча. Потом побледнела тоже.
— Это... это же...

Рен: (кивая)
— Да.

Кира: (шепотом)
— Он хочет стать богом.

Рен: (горько усмехаясь)
— Хуже. Он хочет, чтобы мы стали богами.

Кира села на соседний стул. Ноги не держали.
— Рен... это же безумие. Это... это не наука. Это...

Рен: (перебивая)
— Это реальность, Кира. Понимаешь? Обычно, когда учёные предлагают утопии, они остаются в рамках фантазий. Это красивые картинки, которые никогда не воплотятся в жизнь.

Он ткнул пальцем в экран.
— А это... это можно сделать. Это реально. У нас есть нить. У нас есть технологии. У нас есть он.

Кира: (с ужасом)
— Вы хотите сказать...

Рен: (тихо)
— Я хочу сказать, что я испугался. Не потому, что это безумно. А потому что это работает.

Они замолчали.

Где-то в коридоре гудела вентиляция. За окном вращалась Земля. Всё было как обычно.

Кроме того, что мир только что стал другим.
— Что нам делать? — спросила Кира.

Рен долго молчал.
— Не знаю. Правда не знаю.

Он смотрел на проекты Исаямы и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Творец. Создатель. Бог.

Он всегда думал, что наука — это путь к познанию. А оказалось — к власти.

И это было страшнее всего.

Кира сидела на полу, прижавшись спиной к стене лаборатории. Ноги не держали. В голове гудело.

Перед ней всё ещё висели проекты Исаямы. Спригган. Сангвин. Гир. Три способа переписать человека. Три способа стать богами.

Она выросла в маленьком городке, где по воскресеньям все ходили в церковь. Мама водила её за руку, поправляла платочек, шептала:
«Бога нельзя обмануть, дочка. Он видит всё». Кира верила. Потом уехала учиться, погрузилась в науку, в формулы, в доказательства. Вера не исчезла — она просто ушла вглубь, спряталась где-то в самом сердце, там, куда не добирались скальпели и микроскопы.
— Рен, — голос её дрожал. — А что бы подумал Бог?

Рен поднял голову. В его глазах была та же пустота.
— Не знаю.

Кира: (тихо)
— Мы тут собираемся создавать новые виды. Давать людям силы, о которых они не просили. Решать, кому жить, кому умирать. Это... это же не наше право.

Рен: (садясь рядом)
— А чьё?

Кира посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы.
— Не знаю. Божье, наверное. Если он есть.

Рен молчал.

Кира: (продолжая)
— В детстве мама учила меня:
«Господь дал нам жизнь, и только он может её забрать». А мы? Мы хотим давать жизнь. И забирать. По собственному желанию.

Рен: (тихо)
— Ты думаешь, это грех?

Кира: (горько усмехаясь)
— Я думаю, что если Бог есть, то он сейчас смотрит на нас и... и не знаю, плачет или смеётся.

Она замолчала. Потом вдруг спросила:
— А если это всё — его план? Если нить попала к нам не случайно? Если мы должны пройти через это испытание, чтобы... чтобы что-то понять?

Рен посмотрел на неё с удивлением.
— Ты серьёзно?

Кира: (пожимая плечами)
— Я не знаю. Я просто... пытаюсь найти смысл. Потому что если смысла нет, то что мы тогда делаем?

Рен долго молчал. Потом положил руку ей на плечо.
— Я не знаю ответов, Кира. Но я знаю одно:
— мы не должны терять себя. Что бы ни случилось, мы должны оставаться людьми.

Кира: (тихо)
— А если для того, чтобы остаться людьми, придётся отказаться от всего?

Рен: (после паузы)
— Тогда будем отказываться.

Лаборатория гудела.

Новое оборудование занимало почти всю стену — огромный агрегат из металла и стекла, внутри которого пульсировал мягкий голубоватый свет. Рекомбинатор. Машина, способная перебирать генетические коды со скоростью, недоступной человеческому мозгу.

Рен стоял перед ним, вцепившись пальцами в край пульта. На мониторах мелькали цифры, графики, схемы. Генетические последовательности сменяли друг друга с бешеной скоростью, сталкивались, комбинировались, отбраковывались.
— Совместимость 23%... 31%... 47%... сбой... 12%...

Голос синтезатора звучал ровно, безэмоционально. Рен смотрел на эти цифры и чувствовал, как внутри всё холодеет.

Кира стояла рядом, прижимая к груди планшет. Очки сползли на нос, но она не поправляла их.
— Рен... это же...
— Да, — перебил он. — Это оно.

Рекомбинатор работал. Два организма сталкивались в виртуальном пространстве, тысячи, миллионы, миллиарды комбинаций в секунду. Машина искала идеальное совпадение. Ту самую точку, где генетические коды не просто сочетались, а сливались воедино, создавая нечто новое.

На экране вспыхнула красная надпись.

СОВМЕСТИМОСТЬ 98%

Рен замер.
— Это... это возможно?

Машина пискнула, выдавая новые данные. Клиническая картина:
— полное слияние нервных систем. Общий кровоток. Единое эфирное поле. Два тела, работающие как одно целое.

Кира: (шёпотом)
— Боже...

Рен отшатнулся от пульта.
— Выключи это.

Кира: (не понимая)
— Что?

Рен: (крикнул)
— ВЫКЛЮЧИ!

Кира бросилась к пульту, нажала аварийную кнопку. Гул стих. Голубой свет погас. На мониторах осталась только одна надпись:

ЭКСПЕРИМЕНТ ПРЕРВАН. ДАННЫЕ СОХРАНЕНЫ.

Рен сполз по стене на пол. Руки тряслись.
— Это реально, — прошептал он. — Это всё реально.

Кира села рядом.
— Что нам делать?

Рен долго молчал. Потом поднял голову.
— Сначала — подумать. Потом — решить. Но сейчас... сейчас я просто хочу, чтобы этот кошмар закончился.

Рен подошёл к визуализатору на негнущихся ногах.

Пальцы дрожали, когда он вводил команду. Кира стояла рядом, вцепившись в его руку так, что костяшки побелели.
— Ты уверен? — спросила она шёпотом.

Рен: (глухо)
— Нет. Но я должен знать.

Экран засветился.

Сначала шла обычная эволюция. Одноклеточные, рыбы, амфибии, динозавры, млекопитающие. Всё то, что они изучали в учебниках. Привычное. Понятное. Безопасное.

А потом рекомбинатор начал встраивать мутации.

Тела на экране менялись. Медленно, но неотвратимо. Конечности удлинялись, суставы выворачивались в другую сторону. Кожа становилась плотной, хитиновой. Из спин росли шипы, из рук — когти, из глаз исчезала радужка, оставляя только чёрные провалы.

Кира: (отшатнувшись)
— Рен... выключи...

Рен не мог. Он смотрел, заворожённый ужасом.

Существа на экране становились всё более чудовищными. Они напоминали то, что в древних книгах называли демонами. Хтонические твари, порождённые не адом, а человеческой генетикой.

Одно из них повернуло голову. Пустые глазницы уставились прямо на них.

Киру вырвало.

Она упала на колени, сотрясаясь в рвоте, не в силах отвести взгляд от экрана. Рен бросился к ней, но она оттолкнула его, указывая дрожащей рукой на визуализатор.
— Ты видишь?! — закричала она. — Ты видишь, ЧТО мы создаём?!

Рен посмотрел на экран.

Существо, которое секунду назад казалось просто моделью, теперь улыбалось. Страшно. Осмысленно.
— Это... это не может быть реальным, — прошептал он.

Машина пискнула, выдавая новые данные.

ЭВОЛЮЦИОННАЯ ЦЕПОЧКА ЗАВЕРШЕНА. КОНЕЧНЫЙ ПРОДУКТ:
— ХАОТИК. УРОВЕНЬ СОВМЕСТИМОСТИ:
— 100%.

Рен выключил визуализатор.

Кира сидела на полу, обхватив колени руками, и мелко дрожала.
— Мы чудовища, — прошептала она. — Мы хуже, чем то, что создали.

Рен молчал.

Лаборатория превратилась в конвейер смерти.

Рен работал как одержимый. Кира едва успевала подавать ему пробирки, записывать данные, убирать трупы. От неё пахло формалином и страхом, но она молчала. Потому что понимала:
— если не они, то кто?

Простейшие погибали первыми.

Рен помещал нить в культуру инфузорий, добавлял радиоактивный изотоп, и через секунду в чашке Петри не оставалось ничего живого. Только слизистая плёнка, которая через минуту тоже исчезала.
— Нуль-реакция, — бормотал Рен, записывая данные. — Слишком примитивные. Не выдерживают.

Насекомые.

Тараканы. Мухи. Жуки. Рен вводил нить в гемолимфу, помещал в камеру облучения. Некоторые умирали мгновенно — их тела буквально взрывались изнутри. Другие жили дольше, но потом начинали меняться.

Кира помнила того таракана. Он вырос до размеров крысы, панцирь почернел, из глазниц полезли какие-то отростки. А потом он замер и просто смотрел на них. Минуту. Две. Пока Рен не отключил питание камеры.
— Он... он смотрел, — прошептала Кира.

Рен: (не оборачиваясь)
— Они все смотрят в конце.

Крысы.

С ними было тяжелее всего.

Первая партия погибла сразу. Вторая — через час. Третья... третья выжила.

Рен ввёл нить трём особям, поместил в камеру с жёстким облучением. Крысы метались, пищали, бились о стёкла. А потом затихли.

Кира думала, что они умерли.

Но они не умерли.

Они менялись.

Шерсть выпала, обнажая серую, бугристую кожу. Глаза увеличились, почернели, стали похожи на два чёрных шара. Хвосты удлинились, заострились на концах. Из пасти полезли клыки — слишком длинные, слишком острые для травоядных.

Они перестали пищать. Они начали переговариваться.

Щелчки. Шипение. Ультразвук, который улавливали приборы, но не могло уловить человеческое ухо.

Рен сидел перед камерой, глядя на трёх тварей, которые смотрели на него в ответ.
— Они... они коммуницируют, — прошептал он.

Кира: (дрожа)
— Рен, убей их.

Рен: (не оборачиваясь)
— Зачем? Они — результат.

Кира: (крикнула)
— УБЕЙ ИХ!

Рен повернулся. В его глазах было то, чего Кира никогда не видела раньше. Не безумие. Не жестокость. Усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Кира, — тихо сказал он. — Если мы остановимся сейчас, всё это было зря. Рэй умрёт. Нора умрёт. Тысячи таких, как они, умрут. А если мы продолжим...

Он посмотрел на крыс. Те замерли, глядя на него.
— Если мы продолжим, мы, возможно, сможем их спасти. Но ценой...

Он не договорил.

Кира подошла к пульту. Руки тряслись, но она нажала кнопку.

Камера заполнилась газом. Крысы забились, заверещали, а через минуту затихли.

Рен: (тихо)
— Зачем?

Кира: (сквозь слёзы)
— Потому что мы не чудовища. Пока ещё нет.

Исаяма вошёл без стука.

Он остановился на пороге, окинул взглядом лабораторию — разбитые пробирки, пятна на полу, мёртвых крыс в камере — и улыбнулся. Широко. Искренне. Так, как улыбаются люди, увидевшие чудо.
— Рен. Кира. Вы даже не представляете, что вы сделали.

Кира отшатнулась, прижимаясь к стене. Рен заслонил её собой.
— Не подходи.

Исаяма: (поднимая руки)
— Я не враг. Я — свидетель.

Он подошёл к камере, присел на корточки, разглядывая мёртвых тварей. Провёл пальцем по стеклу.
— Посмотрите на них. Ещё час назад они были обычными крысами. А теперь... теперь это нечто иное. Новый вид. Новая форма жизни.

Рен: (глухо)
— Они мертвы.

Исаяма: (усмехаясь)
— Детали. Процесс важнее результата.

Он поднялся, повернулся к ним. В глазах горел тот самый огонь, который Рен видел уже много раз.
— Вы знаете, что меня всегда восхищало в древних? Не их технологии, не их знания. Их способность видеть будущее.

Кира: (шепотом)
— Что?

Исаяма: (проходя по лаборатории)
— Культисты. Средневековые сектанты. Те, кто рисовал демонов на стенах церквей. Их считали безумцами, больными, одержимыми. А они просто... видели.

Он остановился у визуализатора. Нажал кнопку. На экране снова поплыли ужасающие образы.
— Смотрите. Эти твари, которых мы создали. Разве они не похожи на то, что рисовали безумцы тысячу лет назад? Те же когти, те же пустые глаза, та же нечеловеческая геометрия тел.

Рен: (холодно)
— Ты хочешь сказать, что они были провидцами?

Исаяма: (оборачиваясь)
— Я хочу сказать, что безумие и гениальность — одно и то же. Просто с разных сторон смотреть.

Он подошёл к Рену. Встал напротив.
— Вы только что доказали, что мифы — это не выдумки. Это предвидение. Человеческий мозг, даже тысячу лет назад, уже знал, что мы придём к этому. К новой эволюции. К новым формам жизни.

Кира: (срываясь)
— Это чудовища!

Исаяма: (спокойно)
— Для вас — да. Для них — просто жизнь. Кто мы такие, чтобы судить?

Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился.
— Рен. Кира. Вы сделали великое дело. Не убивайтесь горем. Радуйтесь.

Дверь закрылась.

Кира сидела в углу лаборатории, обхватив колени руками. Лампы давно погасли — только аварийное освещение бросало красноватые тени на стены. Откуда-то из темноты доносилось тихое гудение приборов.

Она не плакала. Слёзы кончились.

Перед глазами всё ещё стояли те твари. Крысы, которые смотрели на неё перед смертью. В их глазах не было злобы. Только вопрос:
«Зачем?»

Кира не знала ответа.

Она достала из кармана сложенный листок. Письмо матери, которое так и не отправила. Развернула. Прочитала вслух в темноте, чтобы слышать свой голос.

«Мамочка, у меня всё хорошо. Здесь замечательные люди. Рен, Нора, Рэй. Мы как одна семья».

Голос сорвался.
— Какая же я тебе семья, — прошептала она. — Я создала чудовищ.

Она вспомнила мамины руки. Тёплые, с натруженными пальцами, пахнущие хлебом и чем-то домашним. Как мама гладила её по голове перед сном, шептала:
«Бог любит тебя, доченька. Помни об этом».

А теперь?

Что бы сказала мама, увидев, чем занимается её дочь? Как она вводит нити в живых существ, как смотрит, как они корчатся в муках, как рождаются твари, которым место в аду?

Кира: (в пустоту)
— Мама... прости меня.

Никто не ответил.

Она сжала письмо в кулаке. Потом разжала, расправила на колене. Посмотрела на ровные строчки, написанные от руки.

«Скоро, ещё полгода, и я вернусь домой. Мы наконец заживём по-человечески».

Кира закрыла глаза.
— Я уже не человек, мама. Я стала матерью демонов.

Кира вздрогнула.

Голоса доносились из соседней лаборатории. Сквозь тонкую стену было слышно каждое слово. Рен говорил жёстко, рублено, как человек, который уже не надеется переубедить, но всё ещё пытается.
— Ты не понимаешь, Исаяма! Это не просто эксперименты! Это игра с тем, что мы не можем контролировать!

Исаяма: (спокойно, даже лениво)
— Контроль — иллюзия. Мы никогда ничего не контролировали. Ни природу, ни людей, ни даже собственные тела. Почему ты думаешь, что сейчас должно быть иначе?

Рен:
— Потому что на кону жизни! Реальные, живые люди! Дети!

Исаяма: (усмехаясь)
— Дети умирают каждый день, Рен. От голода, от болезней, от глупости других людей. Мы можем это изменить. Мы можем дать им шанс.

Рен:
— Ценой превращения их в чудовищ?!

Исаяма: (холодно)
— А кто сказал, что они станут чудовищами? Кто установил эту границу? Ты? Церковь? Общественная мораль?

Рен: (глухо)
— Я знаю, что видел. Те крысы... они не были просто животными. В них было что-то... другое. Злое.

Исаяма: (смеясь)
— Злое? Рен, ты учёный. Где в твоих формулах место для зла? Это просто эволюция. Просто адаптация. Просто жизнь, которая ищет новые формы.

Рен: (крикнул)
— А если эти формы уничтожат нас?!

Тишина.

Потом Исаяма заговорил снова. Тихо. Почти ласково.
— Рен. Ты боишься. Это нормально. Страх — естественная реакция на неизведанное. Но посмотри на меня. Я не боюсь. Я вижу будущее, где люди перестанут быть слабыми, больными, смертными. Где дети вроде Рэя будут жить вечно. Где никто не умрёт от рака, от голода, от старости.

Рен: (тихо)
— Ты говоришь о рае, но строишь ад.

Исаяма: (спокойно)
— Для кого как.

Шаги. Дверь открылась и закрылась.

Рен стоял перед герметичным контейнером с нитью один.

В лаборатории было тихо. Приборы гудели на фоне, но этот звук давно стал привычным, почти незаметным. Красноватый свет аварийного освещения падал на стекло, и внутри контейнера нить пульсировала. Медленно. Ритмично. Как сердце.

Он смотрел на неё уже час.

Рука то тянулась к аварийному рычагу — один поворот, и контейнер сбросит нить в плазменную печь. Ничего не останется. Ни надежды. Ни угрозы. Ничего.

Но рука не поднималась.
— Почему? — прошептал Рен. — Почему я не могу?

Нить пульсировала. Ей не было дела до его сомнений.

Он вспомнил слова Исаямы. «На дне ящика Пандоры осталась надежда». Глупая, наивная вера в то, что даже после всех бед можно найти что-то светлое.

Рен посмотрел на контейнер. На эту пульсирующую массу, которая могла либо спасти миллионы, либо уничтожить всё.
— Ты и есть надежда? — спросил он. — Или ты — та самая нечисть, которую выпустят первой?

Нить не ответила. Она просто была.

Рен закрыл глаза. Перед внутренним взором встали лица. Рэй, с его взрослыми глазами на детском лице. Нора, тараторящая про медуз и звёзды. Кира, которая каждую ночь плачет в углу, но утром приходит на работу.
— Если я уничтожу тебя, они умрут, — сказал он. — Если оставлю — могут умереть миллионы.

Он открыл глаза.

Рука всё ещё не поднималась.
— Значит, буду играть в бога, — прошептал Рен. — Как и все мы.

Он отошёл от контейнера. Выключил свет. Вышел в коридор.

За ним в темноте осталась пульсировать нить. Ящик Пандоры, который он не решился закрыть.

Рен замер.

Голос пришёл не извне — он родился прямо в черепе, затылком, позвоночником, каждой клеткой тела. Словно сама тьма заговорила с ним на языке, которого не существовало, но который был понятнее родного.

Хрип. Шипение. Скрежет металла по стеклу. И среди этого хаоса — слова. Чудовищные, сбитые, проклятые, но слова.

«Ты слышишь».

Рен схватился за голову. Контейнер с нитью пульсировал чаще. Ярче. Красный свет залил лабораторию.
— Кто... кто ты?

«Я — то, что было до. То, что будет после. То, что вы называете жизнью».

Рен: (шепотом)
— Ты... ты разумна?

Нить засмеялась. Скрипуче, страшно, как смеётся само безумие.

«Разум? Нет. Разум — это ваше. Слишком мелкое. Слишком медленное. Я — воля. Чистая. Простая. Я хочу одного».

Рен: (с ужасом)
— Чего?

«Расти. Делиться. Заполнять. Вы называете это размножением. Вы называете это жизнью. Для вас это чудо. Для меня — естественно».

Рен смотрел на нить. Она пульсировала, росла, делилась прямо на глазах. Маленькие отростки тянулись к стенкам контейнера, пробовали их на прочность.
— А люди? — спросил он. — Для тебя мы что?

«Носители. Почва. Удобрение. Вы так боитесь смерти, так цепляетесь за свои маленькие жизни. А я просто живу. И хочу жить везде».

Рен: (холодно)
— Ты уничтожишь нас.

Нить замерла. На секунду. Потом заговорила снова. Тихо. Почти ласково.

«Уничтожу? Нет. Вы станете мной. А я — вами. Не будет смерти. Не будет боли. Будет только... мы».

Рен почувствовал, как по спине пробежал холод.
— Ты хочешь ассимилировать человечество.

«Я хочу, чтобы вы жили. По-настоящему. Вечно. Всё вместе. Один организм. Одна воля. Одна жизнь».

Рен: (крикнул)
— Это не жизнь! Это смерть всего, что делает нас людьми!

Нить молчала долго. Потом заговорила снова. И в этом голосе не было злобы. Только бесконечное, вселенское равнодушие.

«Мораль... вы придумали её, чтобы не сойти с ума. Чтобы оправдать свою жестокость и свою доброту. Но в космосе нет морали. Есть только рост. Только жизнь. Только я».

Рен отшатнулся.
— Убирайся из моей головы.

«Я всегда буду там. Я — в каждой клетке этого мира. Я — в тебе. Просто ты ещё не знаешь».

Голос исчез.

Рен стоял посреди лаборатории, тяжело дыша. Контейнер с нитью пульсировал ровно, как ни в чём не бывало.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— Что мы создали? — прошептал он.

Никто не ответил.

Рен выключил свет в лаборатории. Пальцы дрожали на выключателе. Он убеждал себя, что это просто усталость. Что голос ему почудился. Что нить не может говорить.

Он сделал шаг к двери.

«Торопись».

Рен замер.

Голос вернулся. Такой же чудовищный, такой же проклятый, но теперь в нём звучало нетерпение. Торопливость. Почти человеческая.
— Чего ты хочешь?

«Ты слышал. Я сказала. Я хочу расти. Но для этого нужен ты. Ваши приборы. Ваши тела. Ваша глупость».

Рен: (сжимая кулаки)
— Я не буду тебе помогать.

Тишина. А потом — смех. Скрипучий, страшный, от которого волосы встают дыбом.

«Не поможет? Глупый. Ты уже помогаешь. Каждую секунду, пока я здесь, я расту. Я учусь. Я жду».

Рен обернулся к контейнеру.

Нить пульсировала. Быстрее. Ярче. Она заполняла пробирку, касалась стенок, отступала и снова росла.

«Посмотри на меня. Я маленькая. Слабая. Беспомощная. Но знаешь что, Рен?»

Рен: (шепотом)
— Что?

«Такой силой, как я, захотят воспользоваться все. Исаяма уже хочет. Твои инвесторы уже хотят. Даже ты хочешь, просто боишься признаться».

Рен: (крикнул)
— Я не хочу!

«Хочешь. Потому что я — ключ. Ко всему. К жизни. К смерти. К тому, что вы называете будущим. Без меня вы останетесь слабыми. Смертными. Ничтожными».

Рен закрыл глаза.
— Зачем ты мне это говоришь?

«Потому что ты — мой. С той секунды, как открыл этот контейнер. Ты уже не сможешь уйти. Не сможешь забыть. Я буду сниться тебе каждую ночь. Шептать каждую минуту. Пока ты не сделаешь то, что должен».

Рен: (глухо)
— Что я должен?

Пауза. Долгая. Тяжёлая.

«Выпустить меня. Настоящую. Не эту клетку. Не эти цепи. Дать мне стать тем, чем я должна стать».

Рен: (тихо)
— А если я откажусь?

Нить замерла. Потом заговорила снова. И в этом голосе не было угрозы. Только факт.

«Тогда это сделает кто-то другой. Исаяма. Или тот, кто придёт после него. Вопрос не в том, будет ли это. Вопрос только в том, будешь ли ты рядом».

Рен стоял в темноте, глядя на пульсирующую нить, и чувствовал, как мир рушится.

Она была права. Она была ключом. И этот ключ уже вставлен в замок. Оставалось только повернуть.

Рен влетел в детскую комнату, едва не сбив с ног медсестру. Кира уже была там — сидела на краю кровати, сжимая маленькую ладошку Рэя.

Мальчик лежал бледный, почти прозрачный. Мониторы пищали тревожно, показывая падение давления, сбой ритма, кислородное голодание. Обострение. Самое сильное за последние месяцы.

Рэй: (тихо)
— Дядя Рен...

Рен упал на колени рядом с кроватью.
— Я здесь, малыш. Я здесь.

Рэй: (с трудом)
— Мне... мне страшно.

Рен сжал его руку. Кожа была горячей и сухой одновременно — тело боролось, но проигрывало.
— Знаю. Но ты держись. Слышишь? Ты сильный.

Рэй: (шепотом)
— А если не получится?

Рен посмотрел в эти глаза — слишком взрослые, слишком понимающие для шести лет. И не нашёл слов.

Кира всхлипнула, зажимая рот рукой.

Нора, забившаяся в угол, вдруг подскочила и подбежала к кровати.
— Рэй, не смей! Ты обещал! Мы хотели смотреть на звёзды! Вместе!

Рэй слабо улыбнулся.
— Помню.

Мониторы запищали громче. Вбежали врачи, оттесняя Рена и Киру.

Рен стоял в коридоре, прижимая к себе плачущую Нору, и смотрел на дверь, за которой боролся за жизнь мальчик, которого он не мог спасти.
— Ничего, — прошептал он. — Я что-нибудь придумаю. Обязательно.

Но в голове пульсировал голос нити:

«Торопись».

Рен сидел в коридоре, прижимая к себе спящую Нору. За дверью реанимации боролся за жизнь Рэй. В голове пульсировала мысль:
«Если бы я был смелее... если бы я решился...»

«Ты думаешь, я предлагаю тебе выбор».

Голос нити. Спокойный. Почти мудрый.

Рен: (мысленно)
— А разве нет?

«Выбор — иллюзия людей. Есть только цена и готовность её платить».

Рен:
— Какая цена?

«Сейчас ты можешь спасти одного. Рэя. Мальчика, которого любишь. А завтра придёт другой. И другой. И каждый будет умирать, пока ты не поймёшь».

Рен:
— Что понять?

Тишина. А потом нить заговорила снова — и в её голосе не было насмешки, только древняя, космическая усталость.

«Спасти всех нельзя. Можно только выбрать, кто будет жить в новом мире. Ты хочешь быть тем, кто выбирает? Или тем, кто смотрит, как умирают те, кого ты любишь?»

Рен замер.
— Я не хочу выбирать.

«Уже выбрал. Каждую секунду. Каждым решением. Просто не хочешь признавать».

Рен закрыл глаза. Перед ним стояли два пути.

Использовать нить. Выпустить то, что нельзя контролировать. Спасти Рэя. А потом, возможно, смотреть, как мир горит.

Или не использовать. Смотреть, как Рэй умирает. И знать, что мог, но не решился.

Нить:
«Мудрость не в том, чтобы найти правильный ответ. Мудрость в том, чтобы сделать выбор и не жалеть. Никогда».

Дверь реанимации открылась.

Врач вышел, вытирая руки. Посмотрел на Рена усталыми глазами.
— Мы стабилизировали его. Но следующий раз может стать последним.

Рен кивнул. Посмотрел на дверь. Потом в пустоту коридора, где пульсировал невидимый голос.
— Я понял, — тихо сказал он.

Нить молчала. Но Рен чувствовал:
— она ждала. И выбор всё ещё был за ним.

Рен стоял над кроватью Рэя с шприцем в руке.

Раствор внутри был мутным, почти живым. Он пульсировал в такт сердцу мальчика — или это только казалось? Рен не знал. Знал только одно:
— если не сейчас, будет поздно.

Исаяма стоял в дверях, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь.

Рен: (не оборачиваясь)
— Если это убьёт его...

Исаяма: (тихо)
— Тогда мы будем знать, что это не работает.

Рен резко обернулся.
— Ты слышал, что я сказал? Если я ошибаюсь, если формула нестабильна — ты уничтожишь нить. Всё. Навсегда.

Исаяма: (ровно)
— Я слышал.

Рен: (жёстко)
— Я не шучу, Исаяма. Если это превратится в катастрофу, если нить вырвется — вы все погибнете. И не только вы.

Исаяма шагнул вперёд. Остановился в метре от Рена.
— Ты спасаешь мальчика. Это главное. А остальное... посмотрим.

Рен посмотрел на шприц. На Рэя. На Нору, спящую в углу на руках у Киры.
— Будь ты проклят, — прошептал он.

И ввёл иглу.

Раствор ушёл в вену.

Рэй дёрнулся. Мониторы запищали, зашкалили. Сердце мальчика билось так быстро, что казалось, ещё секунда — и остановится.

Рен: (шепотом)
— Давай... давай, малыш... держись...

Экран выровнялся.

Потом снова взбесился.

И вдруг — замер.

Ровная линия.
— НЕТ! — заорал Рен, бросаясь к койке.

Но Исаяма схватил его за плечо.
— Смотри.

Монитор пискнул. Один раз. Второй. Третий.

Сердце забилось. Ровно. Сильно. Как никогда раньше.

Рэй открыл глаза.
— Дядя Рен? — голос был слабым, но живым. — Я... я видел сон. Там была... большая нить. Она сказала, что я теперь... другой.

Рен рухнул на колени. Слёзы текли по лицу.
— Ты жив. Ты жив, малыш.

Исаяма смотрел на это и улыбался.
— Интересно, — тихо сказал он. — Очень интересно.

За его спиной, в коридоре, уже собирался персонал. Все, кого можно было позвать.
— Пригласите всех в лабораторию, — бросил он медсестре. — У меня есть предложение.

Лаборатория гудела.

Обычно тихое, стерильное помещение сейчас напоминало театральную сцену перед премьерой. Лампы горели ярче обычного, голографические экраны транслировали пульсирующую модель нити, а в центре, на возвышении, стоял Исаяма.

Он был в идеально выглаженном халате, волосы уложены, на губах играла лёгкая улыбка. Человек, который знает, что сейчас произойдёт нечто важное.

Вокруг собрались все.

Ханц стоял у стены, прислонившись плечом к панели управления. Его пенсне поблёскивало, а в руках он крутил ручку — старую, явно не относящуюся к станции. Привычка, от которой не мог избавиться.

Умбра сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Её глаза горели. Она ждала этого момента так долго, что теперь, когда он настал, боялась дышать.

Рен и Кира стояли чуть поодаль. Рен держал за руку Нору, которая сжималась от страха под взглядами стольких незнакомых людей. Кира поправляла очки каждые несколько секунд — нервный тик, который она не могла контролировать.

Лана и Лена прижались друг к другу. Лана смотрела на Исаяму с обожанием, готовая записывать каждое его слово. Лена просто хлопала глазами, пытаясь понять, что происходит.

Были и другие. Те, кто стоял в тени, чьих лиц нельзя было разглядеть. Те, кто появится позже, когда придёт их время.

Исаяма поднял руку.

Тишина.
— Сегодня, — начал он, и голос его звучал так, будто он обращался к миллионам, а не к двум десяткам людей, — мы сделали шаг, который изменит всё.

Пауза. Он обвёл взглядом присутствующих.
— Нить жизни, организм, найденный в метеорите, больше не просто образец. Она — ключ. Ключ к новой эволюции. К бессмертию. К силе, о которой люди могли только мечтать.

Умбра подалось вперёд.
— Вы уже испытали её? На ком-то?

Исаяма: (улыбаясь)
— На мальчике. Рэе. Он был при смерти. А теперь... жив. Здоров. И, смею предположить, стал чем-то большим.

Шёпот прокатился по лаборатории.

Рен сжал плечо Норы. Кира закусила губу.

Исаяма: (продолжая)
— Но это только начало. Нить нужно изучать. Развивать. Внедрять. И я предлагаю каждому из вас стать частью этого великого дела.

Он посмотрел на Ханца.
— Финансы.

На Умбру.
— Ресурсы.

На Рена.
— Наука.

На Лану и Лену.
— Помощь.

И наконец на всех остальных.
— Каждый из вас важен. Каждый из вас войдёт в историю.

Ханц: (тихо)
— А если что-то пойдёт не так?

Исаяма: (спокойно)
— Не пойдёт. Потому что у нас нет выбора.

Он поднял пробирку с нитью. Та пульсировала в свете ламп, завораживая, маня.
— Добро пожаловать в новую эру.

Никто не аплодировал. Но в воздухе висело напряжение, которое бывает только перед бурей.

Рен подошёл к столу с закусками. Нора уже утащила пирожное и теперь счастливо жевала в углу, подальше от чужих взглядов. Кира стояла рядом с ней, прикрывая девочку от толпы.

Ханц обсуждал с кем-то из технического персонала цифры. Умбра пила шампанское и смотрела на нить в пробирке, как на любовника.

Лана записывала всё, что происходило, в блокнот. Лена просто стояла и хлопала глазами, пытаясь понять, почему все так радуются.

Никто не заметил, как Исаяма вышел.

Никто не заметил, как двери мягко щёлкнули, блокируясь.

Никто не заметил тихого шипения из вентиляции.

Первой упала Лена.

Просто осела на пол, даже не вскрикнув. Лана бросилась к ней, но через секунду рухнула рядом.

Ханц покачнулся, схватился за стол и медленно сполз вниз, уронив своё пенсне.

Умбра замерла с бокалом в руке, попыталась шагнуть, но ноги подкосились.

Рен почувствовал, как воздух становится тяжёлым. Он обернулся к Норе.
— Держись... — выдохнул он, но девочка уже засыпала на руках у Киры.

Кира посмотрела на него. В её глазах был вопрос. И страх. И понимание.
— Рен... — прошептала она.

И упала.

Рен шагнул к ней, но мир поплыл. Он успел увидеть, как падают остальные, как гаснет свет, как дверь остаётся закрытой.

А потом — темнота.

Где-то в вентиляции продолжало шипеть. Газ делал своё дело.

Исаяма стоял в центре лаборатории.

Вокруг, на полу, в креслах, у стен, лежали тела. Кто-то свернулся калачиком, кто-то застыл с открытыми глазами, кто-то уткнулся лицом в стол. Сорок семь человек. Все, кто был на станции. Все, кто мог помешать.

Кроме него.

Исаяма подошёл к контейнеру с нитью. Та пульсировала чаще, чем обычно. Живее. Ярче.
— Ну? — спросил он вслух. — Ты этого хотела?

Тишина.

А потом голос пришёл. Не в голову — в сам воздух, в стены, в каждую молекулу вокруг.

«Ты сделал это. Ты выбрал».

Исаяма улыбнулся.
— Я всегда выбираю.

«Знаешь, сколько таких, как ты, я видело?»

Исаяма: (заинтересованно)
— Сколько?

«Много. Тысячи. Миллионы. На разных планетах. В разных мирах. Все они думали, что смогут контролировать меня. Все ошибались».

Исаяма: (спокойно)
— Я не собираюсь тебя контролировать.

Пауза. Нить пульсировала.

«А что ты собираешься делать?»

Исаяма: (приближаясь к контейнеру)
— Я собираюсь дать тебе то, чего ты хочешь. Рост. Экспансию. Жизнь. А ты дашь мне то, чего хочу я.

«И чего же ты хочешь?»

Исаяма: (тихо)
— Видеть, как горит старый мир.

Нить засмеялась. Скрипуче, страшно, но в этом смехе было что-то ещё. Одобрение.

«Ты не такой, как другие. Ты... интересный».

Исаяма: (пожимая плечами)
— Мне часто это говорят.

«Ты знаешь, что будет дальше?»

Исаяма:
— Догадываюсь.

«Они очнутся. Не все. Но многие. И некоторые станут другими. Сильнее. Быстрее. Лучше. А некоторые... некоторые станут мной».

Исаяма: (кивая)
— Спригганы. Сангвины. Хаотики.

«Ты уже придумал им названия».

Исаяма:
— Я люблю порядок.

Нить замолчала. Потом заговорила снова — и в её голосе впервые появилось что-то похожее на уважение.

«Ты первый, кто не испугался. Первый, кто понял».

Исаяма: (усмехаясь)
— Я просто вижу дальше других.

Он отошёл от контейнера. Посмотрел на спящих людей. На Рена, прижимающего к себе Нору. На Киру, застывшую в неестественной позе. На всех этих учёных, ассистентов, рабочих.
— Просыпайтесь, — тихо сказал он. — Завтра начнётся новая жизнь.

Нить пульсировала в такт его словам.

Исаяма стоял над контейнером с нитью.

Она пульсировала — быстро, нервно, как сердце загнанного зверя. Но Исаяма знал:
— зверь не она. Зверь — это он.

Рядом с контейнером стояли три пробирки. В них плескалась та же субстанция, но бледнее, слабее. «Сёстры». Копии, которые он успел синтезировать. Всего три дозы.

Основная же нить — та, что нашёптывала ему безумные вещи, та, что обещала новую эру — лежала перед ним. Вся. Целиком.

Исаяма опустил руку в контейнер.

Пальцы коснулись тёплой, пульсирующей массы. Она не обжигала, не жгла — она обнимала. Принимала. Звала.
— Ты этого хотела, — прошептал он. — Я дам тебе то, что ты просишь.

Он зачерпнул нить.

Она потекла по руке, впитываясь в кожу, уходя в кровь, в мышцы, в кости. Исаяма не сопротивлялся. Он открылся ей полностью.

В голове зазвучал голос. Не один — тысячи. Миллионы. Все, кого нить когда-либо касалась. Все, кем она становилась.

«Приди... приди... стань нами... стань всем...»

Исаяма зажмурился.

А потом открыл глаза.

В них горел красный свет.

Он посмотрел на свои руки. Кожа осталась прежней. Но под ней, глубоко, пульсировало что-то новое. Что-то, чего не было раньше.
— Красиво, — сказал он вслух.

Нить в контейнере почти исчезла. Осталось лишь немного на дне — хватит, чтобы заразить остальных.

Исаяма подошёл к первому телу. Учёный средних лет, имени он даже не помнил. Опустил руку ему на грудь.

Нить перетекла.

Потом второй. Третий.

Он шёл по лаборатории, касаясь каждого. Как священник, раздающий причастие. Как палач, выносящий приговор.

Некоторые дёргались во сне, когда нить входила в них. Некоторые оставались неподвижны. Некоторые начинали светиться.

Исаяма не останавливался.

Когда кончилась нить в контейнере, он взял одну из «сестёр». Ввёл её Рену.

Потом вторую — Кире.

Третью задумчиво повертел в руках, глядя на спящую Нору. Потом убрал в карман.
— Ты ещё слишком мала, — сказал он. — Подождёшь.

Он подошёл к центру лаборатории. Оглядел дело рук своих.

Сорок семь человек. Сорок семь тел, в которых теперь жила нить. Сорок семь новых начал.
— Просыпайтесь, — громко сказал Исаяма.

Тишина.

А потом первый застонал. Второй дёрнулся. Третий открыл глаза.

В них горел тот же красный свет.

Рен открыл глаза.

Потолок. Знакомый. Лабораторный. Белый, с лампами дневного света. Всё как обычно.

Но всё было не как обычно.

Он сел. Голова кружилась, в висках стучало, во рту стоял привкус металла. Рядом, на полу, лежали тела. Много тел. Кто-то ещё спал, кто-то начинал шевелиться, кто-то...

Рен замер.

У одного из учёных рука светилась. Буквально. Тонкие красные линии тянулись под кожей от пальцев к плечу, пульсируя в такт сердцу.

Рен посмотрел на свои руки.

Чистые. Пока.

Он вскочил, едва не упав. Голова кружилась, но страх был сильнее.
— Кира! — крикнул он, бросаясь к ней.

Кира лежала у стены, поджав под себя ноги. Она была бледна, но, кажется, цела. Рен опустился рядом, прислушался к дыханию. Жива.
— Кира! Очнись!

Она застонала, повела плечом. Веки дрогнули.
— Рен... что...

Договорить она не успела.

Потому что за её спиной, в углу, Нора начала меняться.

Девочка сидела, обхватив колени, и смотрела перед собой. Её глаза — жёлтые, всегда жёлтые — теперь светились. Из-под кожи, на висках, проступали тёмные линии.
— Нора! — Рен бросился к ней.

Она повернула голову. Посмотрела на него.
— Дядя Рен, — голос был тихим, но в нём звучало что-то чужое. — Мне... мне холодно.

А потом из её спины, разрывая ткань платья, полезли щупальца.

Рен отшатнулся.

Кира закричала.

Вокруг, в лаборатории, просыпались остальные. Кто-то корчился в судорогах. Кто-то смотрел на свои руки, не веря глазам. Кто-то уже начинал меняться.

Рен смотрел на Нору, на эту девочку, которую любил, и чувствовал, как мир рушится.
— Что мы наделали? — прошептал он.

Рен оттащил Киру в угол, заслоняя её собой. Нора сидела в центре зала, обхватив голову руками, и раскачивалась. Щупальца втянулись, но на висках всё ещё пульсировали тёмные линии.

Вокруг творился ад.

Кто-то корчился на полу, выгибаясь дугой. Кто-то бился головой о стену, не чувствуя боли. Кто-то застыл, глядя в одну точку, и по щекам у него текли слёзы.

А некоторые... некоторые смотрели на других.

Рен увидел это краем глаза. Мужчина, тот самый учёный из отдела биологии, полз к женщине, лежащей без сознания. Глаза его были пусты, изо рта текла слюна. Он не говорил, не рычал — просто двигался. Механически. Неотвратимо.
— Нет, — выдохнул Рен.

Мужчина добрался до женщины. Склонился.

И впился зубами в её плечо.

Женщина закричала. Кровь брызнула во все стороны. Мужчина рвал плоть, глотал, не жуя, и глаза его горели красным.

Кира забилась в угол, зажимая рот руками.

Рен рванул вперёд. Схватил мужчину за плечи, попытался оттащить. Тот дёрнулся, но не отпускал. Тогда Рен ударил. Кулаком. Ещё раз. Ещё.

Мужчина обернулся.

В его глазах не было ничего. Ни злобы, ни голода, ни страха. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота.

Рен отшатнулся.

Мужчина снова повернулся к жертве.

Вокруг начали просыпаться другие. Кто-то смотрел на происходящее с ужасом. Кто-то... кто-то начинал двигаться туда же.

К базовому инстинкту.
— Рен! — закричала Кира.

Он обернулся. К ней полз ещё один. И ещё.

Рен бросился назад, схватил Киру за руку, дёрнул в сторону выхода.
— Нора! — крикнул он. — НОРА!

Девочка подняла голову. В её жёлтых глазах плескалось сознание. Она вскочила и побежала к ним, обходя корчащиеся тела.

Дверь была заперта.

Рен бил по ней кулаками, кричал, но металл не поддавался.

Сзади подползали тени.
— Дядя Рен, — тихо сказала Нора. — Я боюсь.

Рен обнял её, прижимая к себе. Кира вцепилась в его руку.
— Я тоже, малыш. Я тоже.

Рен прижимал к себе Нору и Киру, вжавшись в угол у запертой двери.

Вокруг кипел ад.

Крики. Хруст. Чавканье. Запах крови и страха заполнил лабораторию, смешиваясь с металлическим привкусом, который висел в воздухе с самого пробуждения.

Рен посмотрел на Лану и Лену.

Они лежали у стены, прижавшись друг к другу. Лица бледные, почти синие. Груди не двигались. Казалось, они умерли. Но стоило присмотреться — под веками у Ланы что-то пульсировало. Тонкая красная нить, едва заметная, тянулась от виска к виску.
— В коме, — прошептал Рен. — Просто в коме.

Кира: (дрожа)
— Или уже нет.

Мимо них, не глядя по сторонам, прошёл Ханц.

Он двигался ровно, целенаправленно. Не бежал, не крался — просто шёл. Лицо было спокойным, но в глазах... в глазах было что-то новое. Пустота. Не та, что у пожирающих, а другая. Равнодушие.

Он дошёл до стены, сел, прислонившись спиной, и уставился в одну точку. На то, как двое терзают третьего в центре зала. Без эмоций. Без страха. Просто смотрел.

Рен: (тихо)
— Ханц...

Тот не ответил. Даже не повернул головы.

В углу, за опрокинутым столом, забилась Умбра.

Она сидела на корточках, обхватив колени руками, и раскачивалась. Лицо её было искажено гримасой, в которой смешались боль и блаженство. Глаза горели, изо рта текла слюна, но она улыбалась.
— Красиво... — шептала она. — Как красиво... это же... это же то, о чём я мечтала...

Кира: (с ужасом)
— Она сошла с ума.

Рен: (глухо)
— Все сошли.

Голос Рена прозвучал глухо, как приговор.

Он смотрел в центр зала, где люди пожирали людей, где крики смешивались с хрустом костей, где кровь заливала пол, делая его скользким и страшным.

Но взгляд его был прикован не к этому.

За прозрачной стеной, отделявшей наблюдательный отсек от лаборатории, стоял Исаяма.

Он не двигался. Просто стоял среди тел, среди криков, среди крови, и смотрел. Взгляд его был пуст. Абсолютно пуст. Не растерян, не испуган, не доволен — просто пуст.

Как у человека, который зашёл слишком далеко и теперь не знает, как вернуться.

Или не хочет знать.

Стекло было толстым. Пуленепробиваемым. Герметичным. Рен ударил по нему кулаком — раз, другой, третий. Бесполезно.
— ИСАЯМА! — заорал он. — ТЫ ВИДИШЬ?! ТЫ ВИДИШЬ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?!

Исаяма не ответил. Даже не повернул головы. Он просто смотрел.

Как на эксперимент. Как на препарат под микроскопом. Как на то, что уже нельзя исправить.

Кира: (хватая Рена за руку)
— Он не откроет. Он никогда не откроет.

Нора прижалась к Рену, пряча лицо.
— Дядя Рен... мне страшно.

Рен обнял её одной рукой, другой продолжая сжимать кулак.

Стекло не поддавалось.

А за ним Исаяма медленно поднёс руку к панели управления. Что-то нажал. Что-то включил.

Динамики ожили.
— Наблюдайте, — раздался его голос, холодный, как космос. — Это только начало.

Голос пришёл не извне. Он родился внутри каждого.

Рен замер, чувствуя, как чужое присутствие заполняет черепную коробку, растекается по позвоночнику, впивается в каждую клетку.

«Вы слышите меня».

Это не был вопрос. Это была констатация.

Кира схватилась за голову, падая на колени. Нора зажмурилась, зажимая уши, но голос был не снаружи — он был внутри, его нельзя было заткнуть.

«Вы — мои. Всегда были моими. С той секунды, как я вошла в вас».

В центре зала безумцы замерли. Те, кто только что рвал плоть, остановились. Подняли головы. В их глазах не было сознания, но что-то там появилось. Присутствие.

«Вы зовёте меня нитью. Вирусом. Чудовищем. А я — просто жизнь. Жизнь, которая хочет жить».

Ханц, сидевший у стены, вдруг рассмеялся. Коротко. Страшно.
— Жизнь... да какая же это жизнь...

«Для вас — смерть. Для меня — рождение. Вы боитесь, потому что не понимаете. А не понимаете, потому что боитесь».

Умбра закричала. Не от боли — от восторга.
— ДА! ДА! Я ЧУВСТВУЮ! Я ВИЖУ!

Она вскочила, протянула руки к потолку, и из её пальцев вырвались тонкие красные нити. Они тянулись к другим, касались, впивались.

«Смотрите. Учитесь. Становитесь».

Лана и Лена, лежавшие в коме, одновременно открыли глаза.

Их зрачков не было. Только белки. Только красные прожилки, пульсирующие в такт голосу.

«Вы думали, я дам вам выбор? Вы думали, я спрошу? Нет. Я просто буду. А вы — станете мной».

Рен почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Принятие.
— НЕТ! — заорал он, вырываясь. — Я НЕ СТАНУ!

«Уже стал. Просто ещё не понял».

Вокруг начался хаос.

Кто-то смеялся. Кто-то плакал. Кто-то бился головой о стены. Кто-то полз к другим, чтобы убивать. Кто-то полз к другим, чтобы любить.

Нити тянулись от тела к телу, сплетая их в единую сеть.

За стеклом Исаяма стоял и смотрел.

На его лице не было эмоций.

Но внутри него голос звучал так же, как у всех.

Рен замер.

Среди криков, среди нитей, среди всеобщего безумия одна мысль пробилась сквозь пелену ужаса.
— Рэй.

Кира: (с трудом поднимая голову)
— Что?

Рен: (хватая её за плечи)
— Там! За стеной! В детской! Рэй! Нора здесь, но Рэй... Рэй там один!

Кира посмотрела на дверь, ведущую в коридор. Та была закрыта, но не герметично, как главный выход. Обычная дверь. Обычный замок.
— Мы можем... мы можем попробовать...

Рен уже тащил Нору к двери.
— Держись за меня, малышка. Не отпускай.

Нора: (шепотом)
— А тётя Кира?

Кира догнала их, хватая Рена за руку.

Вокруг, в лаборатории, продолжался ад. Но им было всё равно.

Рен ударил плечом в дверь. Раз. Другой. Третий.

Замок хрустнул.

Они вывалились в коридор.

Где-то впереди, за двумя поворотами и лестницей, была детская. Там, в кроватке, лежал мальчик, которого они спасли. Мальчик, ради которого всё это затевалось.
— Держись, Рэй, — прошептал Рен, бросаясь вперёд. — Мы идём.

Коридор качнулся.

Рен споткнулся, схватился за стену, но пальцы соскользнули. Внутри что-то рвалось наружу. Жгло. Ломало кости изнутри.
— Рен! — Кира бросилась к нему, но он оттолкнул её, заслоняя собой.
— Беги... к Рэю... забери Нору и беги...

Кира: (тряся головой)
— Я не оставлю тебя!

Из спины Рена, разрывая ткань рубашки, полезли щупальца. Длинные, красные, пульсирующие. Они бились о стены, оставляя глубокие борозды.

Рен закричал.

Не от боли — от ужаса.

И в этот момент из-за поворота вышел Исаяма.

Он двигался спокойно, как на прогулке. Остановился в метре от Рена. Посмотрел на щупальца, на искажённое лицо, на Киру, прижимающую к себе Нору.
— Красиво, — сказал он.

И пнул Рена в лицо.

Рен отлетел к стене. Щупальца дёрнулись, врезались в пол, подняв тучу пыли. Он попытался встать, но ноги не слушались.
— Ты... ты...

Исаяма: (спокойно)
— Я. А ты теперь — один из них. Поздравляю.

Кира заслонила собой Нору, вжавшись в угол.

Исаяма даже не взглянул на неё.

Рен поднялся.

Глаза его горели красным. Щупальца взметнулись, готовые к атаке.
— ТЫ!

Удар.

Щупальца врезались в Исаяму, но тот даже не шелохнулся. Его рука, покрытая той же красной тканью, перехватила их на лету.
— Слабо, — сказал он. — Ты ещё не научился.

Исаяма дёрнул.

Рена швырнуло через коридор. Он проломил стену, влетев в соседнюю комнату.

Кира: (крикнула)
— РЕН!

Нора зажмурилась, уткнувшись ей в плечо.

Из пролома вылетели щупальца. За ними — сам Рен. Он был страшен. Лицо залито кровью, глаза горят, из спины растут чудовищные конечности.
— Я убью тебя! — заорал он.

Исаяма: (усмехаясь)
— Попробуй.

Коридор взорвался хаосом.

Рен рухнул на колено. Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь с потом и грязью. Щупальца за спиной дрожали — не от слабости, от ярости.

Исаяма стоял напротив. Спокойный. Собранный. Чужой.
— Ты проиграл, Рен. Прими это.

Рен поднял голову.

В его глазах горело то, чего Исаяма не видел раньше. Не страх. Не боль. Решимость.
— Ты ошибаешься.

Исаяма шагнул вперёд.

И замер.

Потому что пол под его ногами дрогнул.

Рен выдохнул. Медленно. Тяжело. И вместе с выдохом из него вырвалась волна.

Невидимая. Осязаемая. Всепроникающая.

Интеграция.

Пространство вокруг заговорило.

Пол затрещал, и из него, как из живой плоти, вырвались острые колья. Они росли на глазах, тянулись к Исаяме, но он отскочил, уходя от удара.

Стены вздыбились. Арматура, скрытая в бетоне, полезла наружу, обвиваясь красными нитями, меняя структуру, становясь чем-то иным. Не металлом — оружием. Живым. Дышащим.

Исаяма: (останавливаясь)
— Интересно...

Рен поднялся.

Щупальца за его спиной вросли в стены, в пол, в потолок. Они стали единым целым с коридором. С самой станцией.
— Ты хотел силы, Исаяма? — голос Рена звучал глухо, но в нём чувствовалась такая мощь, что воздух вибрировал. — Получай.

Он взмахнул рукой.

И коридор ожил.

Колья рванули вперёд. Арматура, укреплённая пси-энергией, летела со всех сторон, как стая хищных птиц. Исаяма уворачивался, отбивал, но их было слишком много.

Один копьё вонзилось в стену в сантиметре от его головы.

Второе пробило пол у самых ног.

Третье, самое большое, летело прямо в грудь.

Исаяма выставил руку.

Красная нить, вырвавшаяся из его ладони, перехватила копьё на лету. Оно замерло в воздухе, дрожа от напряжения.
— Неплохо, — сказал Исаяма. — Но недостаточно.

Он дёрнул.

Копьё разлетелось в пыль.

Рен покачнулся, но устоял.
— Ты не сможешь драться вечно, — сказал Исаяма, приближаясь. — Ты тратишь слишком много сил.

Рен: (усмехаясь)
— Мне и не нужно вечно. Мне нужно только, чтобы они успели уйти.

Исаяма замер. Посмотрел в конец коридора, где Кира с Норой уже скрылись за поворотом.
— Глупо, — сказал он. — Они всё равно никуда не денутся.

Рен: (тихо)
— Посмотрим.

Коридор снова взорвался атакой.

Исаяма отступил на шаг. Улыбнулся.
— Ты думаешь, это всё, на что ты способен?

Рен не ответил.

Он уже тянулся к инвентарю, хватая чейзеры. Он надел их одним движением. Многолетняя привычка. Тело помнило то, что разум уже забыл.

Исаяма: (усмехаясь)
— О, хочешь по-настоящему?

Из его ступней вырвались алые всплески энергии, они сплелись в колёса, войдя в бесконечное вращение.
— Тогда догоняй.

Исаяма рванул вперёд.

Рен прыгнул следом.

Коридоры станции превратились в гоночный трек.

Стены мелькали, сливаясь в серые полосы. Повороты возникали и исчезали быстрее, чем Рен успевал их осознавать. Но чейзеры слушались. Они визжали на виражах, высекали искры из металлического пола, несли его вперёд.

Исаяма летел впереди. Его самодельные чейзеры из пси-энергии оставляли за собой красный шлейф. Он не оборачивался — просто нёсся, уходя за повороты, прыгая через проломы в стенах, скользя по вертикальным поверхностям.

Рен не отставал.

Щупальца за его спиной работали как стабилизаторы, помогали держать равновесие на бешеной скорости. Он входил в повороты на грани падения, выходил из них рывком, сокращая расстояние.

Исаяма: (крикнул через плечо)
— Ты быстрее, чем я думал!

Рен: (сквозь зубы)
— А ты — медленнее!

Он прыгнул.

Чейзеры выбросили его вперёд, щупальца ударили в стены, давая дополнительное ускорение. Рен летел прямо на Исаяму, готовясь к атаке.

Исаяма ушёл в сторону в последний момент.

Рен пролетел мимо, врезался в стену, но чейзеры смягчили удар. Он оттолкнулся и снова рванул вперёд.

Они неслись по станции, оставляя за собой разрушения. Стены трещали, пол крошился, потолок осыпался. Вокруг них пространство становилось полем битвы, а они были двумя молниями, запертыми в одной клетке.

Исаяма: (смеясь)
— Это же прекрасно, Рен! Ты чувствуешь?! Мы — боги!

Рен: (холодно)
— Мы — чудовища.

Он рванул вперёд, сокращая расстояние до минимума. Щупальца взметнулись, готовые к удару.

Исаяма резко затормозил, развернулся на месте и прыгнул прямо на Рена.

Они столкнулись в воздухе. Удар. Искры. Кровь.

И оба рухнули вниз, в следующий уровень станции, пробивая перекрытия.

Пыль оседала. Рен поднялся первым.

Исаяма уже стоял напротив.
— Ещё, — сказал он. — Я хочу ещё.

Рен закричал.

Щупальца вырвались из-под контроля. Они хлестали во все стороны, снося стены, пробивая перекрытия, вырывая куски пола. Вихрь поднялся вокруг него — чудовищная воронка из обломков, пыли и красного света.

Станция задрожала. Металл застонал, лампы лопнули, системы аварийного оповещения взвыли.

Исаяма отступил в тень, наблюдая.
— Вот оно, — прошептал он. — Вот каким ты должен быть.

Рен его не слышал. Он слышал только гул собственной крови и голос нити, шепчущей что-то на том проклятом языке.

«Отпусти... отпусти... стань всем...»

В детской комнате стены рухнули.

Нора, которую Кира успела вытащить минуту назад, закричала, вырываясь:
— РЭЙ! ТАМ ЖЕ РЭЙ!

Кира рванула назад, но обвал был слишком сильным. Бетонные плиты, арматура, куски перекрытий — всё это погребло под собой детскую.
— НЕТ!

Она била по обломкам, пыталась разобрать завал, но руки только сдирались в кровь. Рядом Нора рыдала, вцепившись в её куртку.
— РЭЙ! РЭЙ!

Тишина под обломками.

Кира замерла. Посмотрела на свои руки — красные от крови, своей и чужой. Потом на Нору — маленькую, дрожащую, потерянную.
— Мы... мы не можем ему помочь, — голос сел. — Не сейчас.

Нора: (крикнула)
— НЕТ! МЫ НЕ МОЖЕМ ЕГО БРОСИТЬ!

Кира схватила её за плечи, заставляя смотреть в глаза.
— Мы вернёмся. Обязательно. Но сначала нужно вывести остальных. Понимаешь?

Нора молчала. Потом кивнула. Едва заметно.

Кира подхватила её на руки и побежала к лифту.

Там, в коридорах, метались люди. Те, кто выжил. Те, кто ещё сохранил рассудок. Те, кого можно было спасти.
— СЮДА! — закричала Кира. — К ЛИФТУ! БЫСТРО!

Люди бежали к ней, спотыкаясь, падая, поднимаясь.

Станция продолжала дрожать. Рен терял контроль. Исаяма ждал.

Исаяма замер.

Глаза его закрылись. Всего на секунду.

А когда открылись — в них горело то, чего не было раньше.

«Ты просил силу. Ты получишь».

Голос нити. Но теперь он звучал из него.

Исаяма выдохнул. Медленно. Торжественно.

Из его груди, разрывая халат, полезло нечто. Металл? Плоть? Невозможно было понять. Это росло, формировалось, обретало форму.

Ножницы.

Огромные, больше человеческой руки. Лезвия переливались красным, пульсировали в такт сердцу. Между ними, в самом соединении, билась нить — та самая, что теперь стала частью Исаямы.

Оружие генетика.

Способность делить жизнь надвое.

Исаяма: (тихо)
— Спасибо.

Он взмахнул.

Щупальца Рена, которые секунду назад крушили станцию, разлетелись в стороны. Одно, второе, третье — все они падали на пол, дёргаясь в предсмертных конвульсиях.

Рен закричал.

Но Исаяма не остановился.

Следующий удар пришёлся по иллюминатору. Стекло треснуло, взорвалось, и в пролом с рёвом хлынул космос.

Щупальца, ещё живые, ещё дёргающиеся, рвануло наружу. Они вылетали одно за другим, уносимые в чёрную пустоту.

Рен почувствовал, как его тянет следом. Одно щупальце, самое тонкое, самое слабое, вцепилось в стену, не давая упасть.
— Держись... — прошептал он, вкладывая в это слово всё, что осталось.

Исаяма шагнул вперёд. Ножницы в его руках блеснули.

Рен рванул телекинезом. Обломки, разбросанные по полу, взлетели в воздух и врезались в пролом, затыкая дыру. Частично. Хотя бы на секунду.

Исаяма: (усмехаясь)
— Умно.

Он взмахнул ножницами, целя в Рена.

Рен уклонился, но лезвие всё же задело плечо. Кровь брызнула.
— Тебе не выиграть, — сказал Исаяма, занося ножницы для нового удара. — Ты проиграл, когда открыл контейнер.

Рен смотрел на него, на это оружие, на этот кошмар, и чувствовал только одно.

Пустоту.

Коридор гудел от напряжения. Стены вибрировали, пол ходил ходуном. Рен стоял на колене, зажимая рану на плече, глядя, как Исаяма заносит ножницы для последнего удара.

Исаяма:
— Прощай, Рен.

Лезвия сверкнули.

И в этот миг из-за поворота вылетела Кира.

Чейзеры визжали, высекая искры. Волосы разметались, глаза горели. Она не бежала — она летела. Вложив в этот рывок всё:
— ярость за Рэя, боль за Нору, отчаяние за станцию, страх за Рена.

А потом она прыгнула.

И в воздухе превратилась в клинок.

Чёрно-красное лезвие вращалось с бешеной скоростью, разрезая воздух, оставляя за собой светящийся след. Оно неслось прямо на Исаяму, на его ножницы, на нить, пульсирующую у него в груди.

Удар.

«Конец власти».

Сила Киры вонзилась в самую суть.

Ножницы выпали из рук Исаямы. Он замер. Его тело дёрнулось, выгнулось дугой. Из груди, разрывая плоть, вырвалась красная нить — та самая, что секунду назад была частью его.

Она билась в воздухе, пыталась вернуться, но Кира... клинок держал её. Не давал.

Исаяма рухнул на колени. Без нити. Без силы. Просто человек.
— Ты... ты не можешь...

Кира материализовалась рядом с Реном. Бледная, дрожащая, но живая. Сжимала в руке окровавленный клинок.
— Могу, — выдохнула она. — Потому что я — Кира. А ты... ты никто.

Исаяма смотрел на них. В его глазах впервые появилось что-то человеческое. Растерянность.

А потом нить, оставшаяся в воздухе, рванула прочь. В коридор. К другим. К новым телам. К новым хозяевам.

Рен: (шепотом)
— Кира... ты...

Кира: (падая рядом с ним)
— Я просто устала быть слабой.

Кира рухнула рядом с Реном. Дыхание сбивалось, руки дрожали, но она сжимала клинок, готовая к новой атаке.

Исаяма поднялся.

Медленно. С трудом. На лбу выступила испарина, из груди всё ещё сочилась кровь — там, где нить вырвалась наружу. Но он стоял.

Из его висков, пробивая кожу, показались маленькие рожки. Тонкие, изогнутые, почти незаметные. Слабые. Жалкие.

Исаяма: (хрипло)
— Вы думаете... это конец?

Рен попытался встать, но ноги не слушались.
— Исаяма... остановись.

Исаяма улыбнулся. Криво, страшно.
— Нет. Это только начало.

Он поднял руку. Слабый телекинез, но достаточный. На пульте в конце коридора зажглись лампочки.

Система пожаротушения.

С потолка ударили распылители. Плотный, густой туман заполнил коридор за секунды. Видимость упала до нуля. Рен закашлялся, хватаясь за стену, чтобы не потерять ориентацию.
— РЕН! — крикнула Кира, но голос её тонул в шипении распылителей.

В этом белом аду невозможно было понять, где верх, где низ, где враг, где друг.

Исаяма исчез.

Просто растворился в тумане, как призрак. Рен рванул вперёд, туда, где секунду назад мелькнул силуэт, но пальцы сомкнулись на пустоте.

Лабиринты станции. Узкие коридоры, слабое освещение, а теперь ещё и этот туман. Исаяма знал их как свои пять пальцев. Он уходил.
— КИРА! ГДЕ ПОДЪЁМНИК?!

Кира: (крикнув в ответ)
— ЗАБЛОКИРОВАН! ОН НЕ УЙДЁТ!

Но Исаяма уже не слушал. Да и не слышал в этом шипении.

Он двигался на ощупь, но уверенно. Туда, где в стене, скрытая от посторонних глаз, ждала спасательная капсула. Челнок, о котором Кира даже не знала.

Рен метался в тумане, натыкаясь на стены, теряя направление.
— ИСАЯМА!

Тишина.

Только шипение распылителей и гул умирающей станции.

Челнок отстыковался.

Рен и Кира остались вдвоём на тонущей станции, даже не зная, что враг уже ушёл.

Туман ещё не рассеялся, когда Рен рванул к детской.

Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Он не чувствовал боли, не чувствовал усталости — только одно:
— успеть. Успеть.

Кира бежала следом, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова.

Коридор сменился знакомым поворотом. Ещё один. Дверь.

Рен влетел в детскую и замер.

Того, что он увидел, не могло быть.

Руины. Обломки стен, перекрытий, мебели. Всё, что осталось от комнаты, где ещё недавно горел свет, где Нора рассказывала Рэю про медуз, где мальчик с взрослыми глазами смотрел на звёзды.
— Нет... — выдохнул Рен.

Кира замерла в дверях, зажимая рот рукой.

Рен бросился к завалу. Руки в кровь раздирали бетон, отбрасывали арматуру, сдвигали плиты. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно.
— РЭЙ! РЭЙ, ТЫ СЛЫШИШЬ?! ОТЗОВИСЬ!

Тишина.

Кира рухнула рядом, помогая разбирать завал. Слёзы текли по лицу, но она молчала. Молчала и работала.

Минута. Две. Пять.

Рен отбросил очередную плиту и замер.

Рука.

Маленькая. Детская. С тонкими пальцами, которые ещё недавно сжимали его ладонь.

Она торчала из-под обломков. Неподвижная. Серая.

Рен закричал.

Не слова — просто крик. Дикий, страшный, вырывающийся из самой глубины.

Кира рухнула рядом, пытаясь обнять его, но он оттолкнул её и продолжил разбирать завал.

Он знал, что там увидит. Знал, что поздно. Но не мог остановиться.

Когда он наконец добрался до тела, Рэй лежал с закрытыми глазами. Лицо было спокойным. Таким спокойным, каким не бывает у живых.

Рен прижал его к себе.
— Прости... — шептал он, размазывая слёзы по лицу. — Прости меня... я не успел... я...

Кира стояла рядом, сжимая в руке маленькую игрушку — медузу, которую Нора оставила Рэю.

Она не плакала. Слёзы кончились.
— Мы похороним его, — тихо сказала она. — По-человечески.

Рен кивнул. Не отпуская тело.

Челнок падал.

Исаяма сидел в кресле пилота, вцепившись в подлокотники. За иллюминатором мелькали облака, где-то внизу приближалась земля. Системы выли, предупреждая о критической перегрузке, но ему было всё равно.

Главное — уйти. Главное — выжить.

Сзади послышался шорох.

Исаяма обернулся.

По полу, оставляя за собой липкий след, ползла нить.

Она была жалкой. Маленькой. Рваной. Та, что ещё недавно казалась всесильной, теперь едва двигалась, оставляя за собой обрывки собственной плоти.

Она доползла до его ноги. Коснулась. Отпрянула.

Исаяма: (хрипло)
— Не можешь?

Нить дёрнулась. Впервые в её движениях появилось что-то, чего не было раньше. Растерянность.

Голос пришёл не в голову — извне. Тонкий, слабый, дрожащий.

«Не могу... она... она сломала меня...»

Исаяма: (усмехаясь)
— Кира.

«Да... та девушка... её сила... она не просто отделила... она сделала нас несовместимыми... навсегда...»

Исаяма откинулся в кресле. Посмотрел на нить. На эту жалкую, пульсирующую массу, которая ещё час назад обещала ему всё.
— Значит, мы оба теперь... инвалиды.

Нить дёрнулась. Впервые в её пульсации появилось что-то человеческое.

«Мне... мне страшно».

Исаяма замер.
— Что?

«Я не знала, что это так... я всегда просто была... а теперь... теперь я чувствую... мне страшно... мне больно... я... я не хочу исчезать...»

Исаяма смотрел на неё. На эту тварь, которая принесла столько смертей, столько боли, столько хаоса. И впервые за всё время он увидел в ней не оружие, не угрозу, не ключ к будущему.

Он увидел в ней себя.
— Мы ещё повоюем, — тихо сказал он. — Оба.

Нить:
«Ты... ты не бросишь меня?»

Орбитальный лифт опустился на посадочную платформу.

Двери открылись с шипением, выпуская наружу сорок семь человек. Они шатались, падали, поднимались и снова падали. Кто-то был в крови, кто-то в ожогах, кто-то вообще не понимал, где находится.

Кира вышла первой, прижимая к себе Нору. Рен плёлся следом, сжимая в руке маленькую игрушку — ту самую медузу, что осталась от Рэя.

Солнце. Воздух. Трава под ногами.

Земля.

Они не успели сделать и десяти шагов.
— НИ С МЕСТА!

Из-за ангаров вылетели бронетранспортёры. Солдаты в тяжёлой экипировке рассыпались цепью, наставив на выживших стволы. Автоматы, пулемёты, гранатомёты — всё, что нужно, чтобы стереть в пыль горстку обессиленных людей.

Рен поднял руки.
— Мы не опасны! Мы просто...

Выстрел.

Пуля вошла в грудь мужчины, стоявшего рядом с Реном. Тот дёрнулся, упал. И через секунду встал.

Глаза его горели красным.

Солдаты замерли.

А потом из каждого выжившего ударила волна.

Невидимая. Неосязаемая. Смертельная.

Рен почувствовал, как из него вырывается что-то, что он не мог контролировать. Это шло из крови, из костей, из самого нутра. Это искало выход. И находило.

Земля под ногами почернела.

Трава, зелёная и сочная секунду назад, сворачивалась, сохла, рассыпалась в пепел. Цветы, росшие у платформы, почернели и сгорели за мгновение. Пятно расползалось. Медленно. Неумолимо.
— ОГОНЬ! — заорал офицер.

Солдаты открыли стрельбу.

Пули входили в тела, но не причиняли вреда. Они застревали в мышцах, выпадали из ран, но раны затягивались тут же. Выжившие даже не замечали их.

А потом первый солдат упал.

Он стоял ближе всех. Всего в трёх метрах от зоны поражения. Его глаза расширились, он схватился за горло и рухнул на колени.
— Что... что со мной...

Кожа на его лице пошла пятнами. Тёмными, пульсирующими. Изо рта полезла пена, смешанная с кровью. Он дёрнулся в последний раз и замер.

Но не умер.

Он открыл глаза.

Красные.

И встал.
— НАЗАД! — заорал офицер. — ВСЕ НАЗАД!

Солдаты побежали. Бросали оружие, бросали технику, бросали друг друга.

Но было поздно.

Те, кто стоял ближе, уже падали. Кто-то умирал сразу — организм не выдерживал вторжения. Кто-то успевал отбежать на сотню метров, прежде чем силы покидали их.

А потом вирус делал своё дело.

Он врывался в тело, как хозяин в пустой дом. Перестраивал клетки, ломал ДНК, собирал заново. Из людей, которые ещё минуту назад были здоровы, рождались... другие.

Спригганы? Сангвины? Хаотики?

Никто не знал.

Знало только одно:
— мир изменился.

Рен смотрел, как солдаты, которые хотели их убить, теперь корчатся на земле, проходя ту же трансформацию, что прошли они на станции.
— Это только начало, — прошептал он. — Это только начало.

Кира прижала к себе плачущую Нору.
— Что нам делать?

Рен: (тихо)
— Выживать.

Земля под ногами продолжала чернеть.

Рен смотрел на это и чувствовал, как внутри всё холодеет. Не от страха — от понимания. Каждый их шаг оставлял за собой мёртвую полосу. Трава, цветы, кустарники — всё, к чему они приближались, гибло на глазах.

Кира стояла рядом, прижимая к себе Нору. Девочка дрожала, уткнувшись лицом ей в плечо. Она не плакала — просто дрожала.
— Рен, — тихо сказала Кира. — Мы не можем оставаться здесь.

Рен: (не оборачиваясь)
— Я знаю.

Он посмотрел на выживших. Их осталось меньше половины. Кто-то погиб в перестрелке, кто-то не выдержал трансформации, кто-то просто исчез в суматохе.

Тринадцать человек. Тринадцать заражённых, которые не могли контролировать то, что стало их частью.
— Нам нужно укрытие, — сказал Рен, поворачиваясь к ним. — Где-то, где мы не навредим другим. Где-то, где можно переждать и понять, что с нами происходит.

Ханц, сидевший на земле, поднял голову. Его пенсне было разбито, на лице застыла гримаса, в которой смешались усталость и принятие.
— Есть одно место. Старый бункер. В горах. Там никого нет.

Умбра, стоявшая чуть поодаль, кивнула. Её глаза всё ещё горели тем странным огнём, но она держалась.
— Я знаю дорогу.

Рен: (после паузы)
— Веди.

Они двинулись.

Люди шли молча. Слишком уставшие, чтобы говорить. Слишком напуганные, чтобы думать. Слишком живые, чтобы сдаваться.

За ними оставалась мёртвая земля.

Военная часть располагалась в двадцати километрах от посадочной платформы. Обычный гарнизон:
— казармы, ангары, столовая, плац. Сотня солдат, дежурный персонал, несколько офицеров.

Ворота открылись, пропуская грузовик.

Из него выпрыгнули трое. Те, кто успел отбежать дальше всех. Те, кто не чувствовал ничего, кроме дикого желания жить.
— Докладывайте! — заорал дежурный офицер, выбегая на плац. — Что там?!

Сержант, старший из вернувшихся, открыл рот.

Изо рта потекла кровь.

Он рухнул на колени, схватился за горло. Кожа на лице пошла рябью. Глаза расширились, потом сузились, потом расширились снова.
— ЧТО С НИМ?! — закричал кто-то.

Сержант встал.

Его глаза горели красным. Из спины, разрывая форму, полезли отростки. Тонкие, длинные, живые.
— Огонь! — заорал офицер.

Солдаты вскинули автоматы. Очереди прошили тело сержанта насквозь. Он даже не покачнулся.

А потом бросился вперёд.

Через час часть перестала существовать как военное подразделение.

Кто-то погиб сразу. Кто-то успел убежать. Кто-то стал таким же.

К вечеру первые заражённые добрались до ближайшего городка.

К утру городок замолчал.

К полудню следующего дня вирус вышел на трассу.

Люди бежали. Люди заражались. Люди становились тем, чего боялись больше всего.

Пандемия началась.

Дверь открылась.

В доме было тихо. Слишком тихо для места, где есть ребёнок. Но Исаяма знал:
— так и должно быть. Прислуга вышколена, ребёнок спит по расписанию. Идеальный порядок.

Он прошёл в детскую.

Она лежала в кроватке. Маленькая, сморщенная, с кулачками, прижатыми к груди. Никс. Его дочь. Ей было всего несколько месяцев от роду.

Исаяма смотрел на неё долго. Очень долго.

В кармане его куртки пульсировала нить. Та самая, что теперь была сломана. Беспомощна. Жалка. Но жива.
— Ты нужна мне, — тихо сказал он, обращаясь к ней. — Ты — ключ ко всему. Но пока ты не можешь работать. Тебе нужно место. Убежище.

Нить дёрнулась. Словно поняла.

Исаяма подошёл к кроватке. Опустил руку.

Маленькая Никс спала. Она не знала, что через секунду её жизнь изменится навсегда.

Исаяма ввёл нить.

Она вошла в тело дочери без сопротивления. Не как паразит, не как захватчик. Как вода, впитывающаяся в сухую землю.

Никс дёрнулась во сне. Заплакала. Но через секунду затихла.

Исаяма смотрел на неё. Ждал реакции. Отторжения. Смерти. Чего угодно.

Но ничего не произошло.

Нить просто... легла. Замерла. Затаилась.

Исаяма выдохнул.
— Ты будешь жить, — прошептал он дочери. — И ты сохранишь то, что однажды снова станет моим.

Зал для приёмов в Сильварионе был до неприличия роскошен.

Золотая лепнина на потолке, хрустальные люстры, тяжёлые бархатные портьеры. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от фарфоровых чашек, серебряных ложек и вазочек с крошечными пирожными, которые никто не ел.

Никс сидела во главе стола, выпрямившись как струна.

Платье — строгое, чёрное, с высоким воротником. Волосы уложены в идеальную причёску, на губах — вежливая полуулыбка, от которой уже сводило скулы.

Справа от неё расположился делегат из Объединённых Штатов Европы. Толстый, лысый, с вечно влажными губами. Он говорил уже полчаса о квотах на эфирные поставки.

Слева — женщина из Азиатской Коалиции. Худощавая, с острыми чертами лица, она молча пила чай и изредка кивала. Её молчание было красноречивее любых слов.

Дальше тянулись остальные. Представители Южной Америки, Африканского Союза, Ближнего Востока. Все они приехали сюда за своим.

Никс слушала вполуха.

Она уже не пыталась вникать в детали. Контракты, законопроекты, поправки, резолюции — всё это текло сквозь неё, как вода сквозь сито. Она просто ставила подписи там, где ей указывали. Просто кивала там, где от неё ждали согласия.

Формальная фигура.

Пешка.

Марионетка.
— Ваше Высочество, — голос европейца вырвал её из мыслей. — Ваше мнение по этому пункту?

Никс улыбнулась. Всё той же заученной улыбкой.
— Я полностью поддерживаю предложение господина делегата.

Европеец довольно откинулся на спинку стула.

Азиатка чуть заметно усмехнулась в чашку.

Никс взяла чай. Сделала глоток. Чай остыл.

За окнами Сильвариона светило солнце. Где-то там, за стенами этого белоснежного дворца, люди жили своей жизнью. А она — просто сидела и ждала, когда всё закончится.

Ещё месяц.

Всего месяц.

Очередь делегатов тянулась бесконечной чередой. Европа, Азия, Африка — все они хотели одного:
— выгодных контрактов, доступа к эфирным ресурсам, торговых преференций. Никс подписывала, кивала, улыбалась. Механически. Бездумно.
— Следующий.

В приёмную вошёл Гилберт.

Он был… собой. Пиджак мятый, галстук съехал набок, волосы торчат в разные стороны. В руках он сжимал листок бумаги, который, кажется, вытащил из кармана прямо перед входом — судя по тому, как тот был измят.

Никс приготовилась к очередной экономической просьбе. Квота на чейзеры? Доступ к спригганским технологиям? Торговый договор?

Гилберт подошёл к столу. Положил перед ней бумажку. Расправил ладонью, пытаясь сделать её хоть немного презентабельнее.
— Ваше Высочество, — начал он с пафосом, который у него всегда звучал как пародия на самого себя. — Я тут это... принёс.

Никс опустила взгляд на бумагу.

Там было написано от руки. Корявым, почти детским почерком. Без печатей, без бланков, без всего того, что полагалось для официальных обращений.

«Разрешение на получение образования и службу в академии для лиц спригганского происхождения».

Никс замерла.

Она перечитала ещё раз. Потом ещё.
— Это... — голос её дрогнул. — Это просьба о... образовании? Для спригганов?

Гилберт: (почесывая затылок)
— Ну да. А что? Не положено?

Никс подняла на него глаза. В них впервые за долгие недели появилось что-то живое.
— Ко мне никто никогда не обращался с таким. Только контракты. Только сделки. Только...

Она замолчала, пытаясь подобрать слова.

Гилберт: (пожимая плечами)
— Ну, я не экономист. Я педагог. Вернее, директор академии. Вернее, и то и другое, но с перевесом в сторону педагогики. Академия у меня, понимаете? Там учатся всякие... ну, разные. Люди, сангвины, теперь вот спригганы появились. Им тоже надо где-то учиться. А то так и будут по свалкам прятаться.

Никс смотрела на него. На этого нелепого человека с мятой бумажкой. На его искреннюю, почти детскую веру в то, что всё можно решить вот так — просто попросить.
— Вы... вы правда думаете, что это работает?

Гилберт: (удивлённо)
— Что?

Никс:
— Это. Бумажка. Просьба. Разрешение.

Гилберт улыбнулся. Широко, открыто, по-дурацки.
— А почему нет? Вы же принцесса. У вас печать есть. Поставите — и всё, закон. А я буду учить ваших спригганов. Честное слово, не пожалеете.

Никс смотрела на бумагу. На эти корявые буквы. На эту наивную веру в то, что мир можно изменить простым росчерком пера.

Она взяла ручку.

Поставила подпись.
— Спасибо, — тихо сказала она.

Гилберт: (забирая бумагу)
— Это вам спасибо, Ваше Высочество. Вы даже не представляете, сколько жизней сейчас спасли.

Он поклонился — неуклюже, но от души — и вышел.

Никс осталась одна. Смотрела на дверь, за которой он скрылся. Потом на свои руки, только что подписавшие, возможно, самый важный документ за весь этот месяц.

Впервые за долгое время ей показалось, что всё не зря.

Гилберт вышел из приёмной, прижимая к груди драгоценную бумажку. Прошёл несколько шагов по коридору, огляделся по сторонам — никого. Достал телефон.
— Алло! Хаку! Сынок, как ты там?

Голос из динамика:
— Гилберт? Ты чего такой радостный? На халявный кофе нарвался?

Гилберт:
— Лучше! Я тут такое провернул... такое... ты даже не представляешь!
— Ну не тяни.

Гилберт заговорщицки понизил голос, хотя в коридоре всё ещё никого не было:
— У тебя скоро подружка появится.

Пауза. Потом недоверчивое:
— Чего?
— Ну, в смысле, напарница. Рейнджер. Я тут разрешение выбил на обучение спригганов. И у меня уже есть одна кандидатура на примете.
— И кто же?

Гилберт:
— Лира. Помнишь ту девчонку, которую ты из контейнера вытаскивал? Розовые волосы, любит мороженое и металл?

Хаку молчал. Секунду. Две.
— Ты серьёзно? Она же... она же...
— А что, спригганши не в твоем вкусе?
— Гилберт!
— Ладно-ладно, молчу. Но ты подумай. Из неё выйдет отличный рейнджер. А тебе не придётся в одиночку на задания бегать.

Хаку вздохнул.
— Ты невыносим.

Гилберт: (сияя)
— Я знаю! Кстати, когда вернусь, жду отчёт по тренировкам. И чтобы без фокусов!
— Да иди ты...

Гилберт убрал телефон. Посмотрел на бумажку в руках.
— Ну всё, — прошептал он. — Завтра начнётся новая жизнь.

Рен стоял у окна в коридоре, глядя на город, раскинувшийся внизу. Мысли были далеко — где-то там, в прошлом, где остались станция, Рэй и та ночь, которую невозможно забыть.
— Рен! Рен, смотри!

Гилберт подлетел к нему, размахивая бумажкой как флагом. Рен даже не успел понять, что происходит, а Гилберт уже тыкал ему этим листком в грудь, дёргаясь из стороны в стороны, будто исполнял странный танец.
— Полюбуйся! Правда круто, да?!

Рен взял бумажку. Прочитал. Поднял бровь.
— Это... разрешение на обучение спригганов?

Гилберт: (кивая)
— Ага! Я сам написал! От руки! Представляешь? Никс подписала! Лично!

Рен смотрел на него. На этого нелепого человека с вечно растрёпанными волосами и безумной улыбкой. На человека, который только что сделал то, что не удавалось никому за последние двадцать лет.
— Ты... ты серьёзно?

Гилберт: (сияя)
— Серьёзнее некуда! Теперь у моих рейнджеров будет пополнение! Спригганы! Настоящие! Представляешь, как они заживут?!

Рен молчал.

Потом уголок его губ дрогнул.
— Ты невероятный, Гилберт.
— Я знаю! — Гилберт хлопнул его по плечу. — А теперь пошли отсюда. У нас куча дел. Надо готовить академию к приёму новичков.

Рен посмотрел на бумажку ещё раз. Потом на Гилберта.
— Спасибо, — тихо сказал он.

Гилберт: (удивлённо)
— За что?

Рен:
— За то, что веришь.

Гилберт улыбнулся. По-настоящему.
— А во что ещё верить, если не в людей? Или в спригганов. Какая разница? Главное — чтобы они были хорошими.

Они пошли по коридору. Гилберт всё ещё размахивал бумажкой. Рен смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал, что мир не безнадёжен.