Блюдце, полное счастья

Ой, что это? Гром? Ясным летним вечером?

Не донеся конфету до рта, Костик поднимает ладошки. Ждёт кáпель, а смутная тревога комариком зудит над ухом. Вроде как идёшь на кухню за сластями, а мама с папой вдруг замолкают. Маленький ещё, мол, уши греть. Нечестно до жути! Пельмени варить или к первому классу готовиться – взрослый. А с ними рядом посидеть – нос не дорос!

Раскатов не слышно, дождь не шлёпает по листве и, прихлопнув тревогу, будто комара, мальчик съедает конфету.

Тёплое крыльцо пахнет смолой и абрикосовым вареньем. Тремя ступеньками ниже течёт в траву июльский зной. Сад наполняет прохлада, дерзкая, как фруктовая шипучка. Голову кружит сладость душистого табака. До школы почти два месяца. Целая-прецелая вечность!

А над головой небо с каймой заката. И звёзд сегодня видимо-невидимо!

Вот почему говорят «сегодня», если звёзды видны лишь в темноте? Нужно говорить «сейночью»!

Звёзд сейночью много до жути!

Но Костик умеет считать аж до пятёхсот. Он легко пересчитает звёзды, зубом клянётся! Своим первым молочным, который хранит в яйце из-под «Киндер-сюрприза». Не для Зубной Феи, нет! Он в неё не верит. И в Деда Мороза не верит, хотя очень-очень хочется.

А верит он в космических пиратов. И в кошек, которые превращаются в бойцовых тигров. Костик вырастет и стопудово пойдёт в пираты. Или делать шоколад, если в пираты не возьмут. Шоколад – это до жути вкусно! А ещё это плюс сто к силе и плюс сто двадцать к уму.

– Глянь, Тигруля! – шепчет мальчик, обнимая дремлющую рядом кошку. – Знаешь, что это там за звёздочки?

Пару мгновений он ждёт ответ. Потом сообщает, зарываясь лицом в полосатый мех:

– Это звездолёты! У меня тоже такой будет, правда-правда!

Кошка щурит янтарные глаза, зевает и устраивает голову на сгибе детского локтя.

– Но я тебя никогда-никогда не брошу! – обещает Костик.

Внезапно Тигра напружинивается, всматривается в темень. Шерсть на загривке дыбится. Кончик хвоста подрагивает.

Как обычно, сумерки изменяют двор. Лопухи и кусты смородины прорастают инопланетными джунглями. Каждый шорох подозрителен. Каждый хруст ветки – сигнал опасности. Точками лазерных прицелов мечутся светлячки. И не фары соседского авто мигают сквозь листву, а огни звёздного крейсера...

Заросли у крыльца шевелятся. Стопудово, злобный крысоид!

– Тигра! Полная боевая готовность!

Костик хватает бластер, но, как всегда, опаздывает.

Домашняя кошка становится хищницей.

Дрожа от азарта, она залегает на верхней ступеньке. И, едва квадраты кухонного света пересекает крыса, Тигра летит вниз. Мяв и писк наполняют сад, и Костик опасливо косится на окно. А ну как мама выйдет и всех отходит веником?

Крыса, точнее, крыс, старый и до жути хитрый, достался им вместе с домом. Папа время от времени ставит на него ловушки, но бестии на них плевать. Мама боится, что крыс укусит Костика и заразит бешенством, но сам Костик нисколечко не боится. Ведь у него бойцовая тигра!

Но родителям сейчас не до крысиных набегов. Вечер – время новостей. Костик этому до жути рад, но всё равно дуется. Взрослые с весны только и смотрят новости – на планшете и по телику, слушают по радио. А если не слушают, не читают и не смотрят, то обсуждают... И когда уже надоест!

По лопухам точно проносится торнадо... и вдруг всё замирает. Лишь дрожат табачные цветы-граммофоны, да мечутся вспугнутые светлячки.

Надо выручать боевого друга!

Будущий пират съедает половинку «Киндера». Затем хватает бластер, словно дубину, но тут полосатая тень струится к его ногам. Тигра возвращается неслышно – как умеют лишь кошки. Она взъерошена, расцарапанный нос кровит, но удлинённые боевой раскраской глаза горят победой.

– Тигруля! – Костик сгребает кошку в охапку. – Ты снова его прогнала! Ты – настоящая тигра!

Кошка жмурится, позволяя себя тискать. Да, она тигра. И ещё какая!

– Я хотел бежать на помощь, – признаётся Костик. – Думал, тебя крысоиды сцапали! Ты до жути сильная, знаю-знаю! – добавляет он, чтобы не обидеть кошку. – Но если крысоиды навалятся стаей – тогда каюк!

Тигра зевает, показывая бледно-розовое нёбо.

– Не бойся, – успокаивает Костик. – Если попадёшься крысоидам, я тебя не брошу. Правда-правда! Как иначе? Сам погибай, а друга выручай!

Потёршись щекой о нос Тигры, мальчик бежит на кухню. Громко топает, предупреждая о приходе. И всё равно застаёт звенящую тишину и спешно выключенный телик. Ну вот, опять двадцать пять!

Как всегда, Костик назло маме берёт разрисованное подсолнухами блюдце из праздничного сервиза. Сопя от усердия, наливает кошке сливок.

Мама порывается что-то сказать, но отмахивается, словно от себя, а не от сына. Украдкой промокнув глаза, она открывает ему дверь на улицу.

А там звёзды по-прежнему дразнятся, подмигивают, играют в салочки.

Одна, две, четыре... шесть... ой! Падает! Нужно загадать желание! Что бы такое придумать... Ну, стать пиратом, не вопрос! И чтобы верная тигра ныряла за ним хоть в огонь, хоть в чёрную дыру!.. А ещё... ещё...

Громовой рык вновь раскалывает небо. Теперь он ближе и до жути напоминает фильмы «про войнушку».

Костик замирает.

– Ма-а-а! – шепчет он, и кошка, прекратив умываться, поднимает голову – за миг до упавшего блюдца и пронзившего ночь детского крика. – Ма! Па! Смотрите! Ну смотрите же! Звёздочки посыпались!..

…На пятый день Тигре приснились сливки.

Вернее, их запах. Он так пропитал сон, что Тигра заволновалась, ища и не находя блюдце. Ведь они неразлучны – жирные сливки и крупные жёлтые цветы.

Даже во сне голод был так силён, что Тигре примерещилось: блюдце полной луной светит сквозь круговерть угольев и пепла. Сливки нависают над краем – вот-вот перельются...

Тигра принюхалась. Чихнула.

До блюдца было всего ничего. Два или три не прыжка – шажочка.

Но стоило потянуться к лакомству, как оно растаяло в жарком мареве. А сладкий аромат вновь защекотал ноздри.

Потом на крыльце объявился Крысоид.

Так же, как и блюдце – из ниоткуда.

Давний противник был обожжен и потрёпан. На торчащих мослах – ошмётки кожи. Глазницы зияли провалами, а вместо хвоста трепыхался гниющий лоскут.

Привлечённый запахом, Крысоид повёл безглазой мордой. Пискнув, закосолапил к блюдцу, и едва в него не упал. Чудом удержался на краю и принялся лакать.

Тигра смотрела, как быстро-быстро мелькает розовый язычок. Как белые капли текут по усам, словно бусинки по ниточкам.

Смотрела и готовилась к прыжку.

У всякой Тигры должен быть враг. Который всегда держит нос по ветру. Который наполняет жизнь смыслом, а дни – радостью побед. Из Крысоида вышел хороший враг – умный, сильный и безжалостный. Неудивительно, что он тоже явился за сливками.

Её, Тигры, сливками!

Налитыми в её, Тигры, блюдце!!

Стоящее на её, Тигры, крыльце!!!

Взвыв, полосатая хищница бросилась на вора – как всегда, не раздумывая. Но зубы и когти встретили пустоту. А хитрая тварь исчезла вместе с блюдцем.

Тигра заметалась в сером мороке, надсаживаясь от беззвучного мява.

Крысоид снова вышел из тени... или тень вновь создала его.

«Пушистик голоден? – Крысоид слизнул с шерсти белые потёки. – А у меня тут сливки. Холодные и жирные. Их можно лакать вечно!»

Пушистик?!

Тигра прижала уши и зашипела.

«Ну, не злись! Ты не можешь без блюдца? Ох, жизнь с двуногими меняет даже лучших из нас... Ладно. Я отдам его. Но что ты дашь взамен, пушистик?..»

Тигра снова прыгнула. Уж теперь серой твари не уйти...

М-мяу! Непостижимо! Вместо Крысоида когти вонзились в сгоревшую половицу. А сам Крысоид глумливо запищал откуда-то сбоку. Будто гнев противницы добавил ему сил.

«Не суетись! – в пустых глазницах заклубилась тьма. – Я много не возьму, мой пушистик. Одного глаза достаточно!»

Обезумев от голода и ярости, Тигра бросилась на врага...

Просыпаясь, кошка всякий раз наново переживала тот миг, когда над городом вспенился облачный гриб. Когда одну за другой она потеряла свои жизни и сама потерялась среди огня и пепла.

А когда она вновь нашлась, сложилась из кусочков, сшитых болью по-живому… То увидела, что привычные вещи исчезли. И Большие, без которых кошачий мир был невозможен, как сливки без цветастого блюдца, исчезли тоже.

Осталось серое, пышущее жаром, ничто.

Умей кошка рассуждать, она поняла бы, что Больших ждать не стоит. Ведь костры, в которые стаскивали мертвецов, полыхали день и ночь.

Но кошка верила, что её Большие живы и здоровы. Они не могли погибнуть или стать дровами. Ни добрая Большая, всегда держащая наготове лакомства. Ни грубоватый Большой, на шерстяной груди которого так сладко дремалось. И конечно, ни их детёныш, называвший её бойцовой тигрой...

Должно быть, её Большие потерялись. Немудрено – в пепле кончика хвоста не видно! Но они найдутся. Обязательно! Потому даже хорошо, что перебитая спина не даёт кошке уйти с крыльца. Большим не придётся долго искать свою Тигру...

Вот только запах жареного мяса доводил до исступления. И кошка орала от невозможности утолить голод.

На этот раз выбираться из сна было ещё мучительней. Привычную боль освежили новые раны. А на месте левого глаза пульсировала дыра.

Кошка вспомнила, что во сне дралась с крысом. Победила, как всегда. Она не могла потерять глаз! Не могла, ведь… ведь сны никогда не забирают. Они всегда дают – силы, радость, надежду...

Но если мир изменился, разве сны будут прежними?

Сны снами, но что-то произошло на тлеющем крыльце, которое стало последним приютом. Что?..

Терзавший много дней голод притупился, но не ушёл. Обоняние запредельно обострилось, и на миг кошка забыла даже о боли.

Продолжением сна рядом маячило блюдце. Не какое-то там, а её собственное! Словно, бредя едой, кошка вымечтала его... или выменяла на глаз. Такие себе новые правила: крыс ей – осколок прошлого, а она ему – кусочек себя.

Но в блюдце не было ни мяса в желе, ни сухариков.

И уж тем более, свежих сливок.

Блюдце лежало разбитое.

…Голод свернулся внутри Тигры пружинкой, ожидая случая распрямиться и пронзить навылет.

Но даже во сне было понятно, что блюдце – обман. И сливки – обман подлейший.

Пусть раньше блюдце еле вмещало лакомства, оно разбито с того вечера, когда его уронил детёныш Больших. Крысоид выудил осколки из-под золы и бросил перед Тигрой – наслаждайся, пушистик! Днём они мохнатились пеплом, а ночью дробили городское зарево. Наверное, их можно было собрать. Но Большие, которые сделали бы это играючи, не спешили возвращаться.

Всё так.

Только во сне блюдце плевало на эти доводы. Оно было целым. Оно поворачивалось то одним, то другим боком – вот, мол, сколько во мне вкусноты!

И Тигра не выдержала. Беззвучно мяукнув, она не пошла – поплыла! – к сливочному соблазну. Бороздить пепел оказалось приятно. Как иначе? Изломанное тело налилось силой, обожжённые подушечки лап не болели.

Но сколько бы Тигра ни проплыла, казалось, она барахтается на месте. Блюдце не сдвинулось и на волосок. По-прежнему маячило впереди, целое и недосягаемое.

Как и в прошлый раз, Крысоид возник неожиданно. Соткался из мрака. Ощерился из чёрного провала, которым стал мир за крыльцом.

Морда твари была всё так же безобразна. Только глаз – на минуточку, кошачий! – полыхал золотом.

«Я слово держу, пушистик! Обещал блюдце – отдал. А какое оно, уговора не было! Но, знаешь... Давай махнёмся? Ты мне хвост – а я тебе целое блюдце, а?»

Тигра не слушала глумливый писк. Как жарким летом им двоим было тесно в запущенном саду, так и во сне им не ужиться на пепелище. Тигра видела лишь горло Крысоида и ощущала толчки его крови.

На худой конец, свежатина не хуже сливок.

И Крысоид, поняв её – хороший враг всегда понимает с полувзгляда! – напал первым…

Кошка не знала, что умирает.

Но понимание копилось вдох за вдохом. Так на бархатных лапах крадётся ночь, удлиняя тени и обгладывая солнце.

Каждое пробуждение давалось всё тяжелее. И отнимало то немногое, за что кошка цеплялась с поистине тигриным упорством – сильное тело, зоркие глаза... Воспоминания о Больших – и те стали меркнуть.

Порой казалось, что именно прошлое было сном, а настоящая жизнь – недолгая и мучительная, догорает на остатках крыльца.

Кошка ничего не ела с того вечера, когда небеса выплеснули огонь. Она и дышать-то едва приноровилась. Любое неловкое движение погружало в беспамятство. Это было хорошо, ведь следом наваливалась сонная одурь. Но, что плохо, голод и жажда не унимались, лишь отползали на длину усов.

Потому кошка снова притворилась, что не замечает блюдца. Стоит себе под носом целёхонькое. Словно не разбивали его никогда и не втаптывали в пепел.

Кошка отвернулась. Пустая глазница почти не болела. Саднил огрызок хвоста, и сколько кошка не тщилась, не могла вспомнить, был хвост вчера, а если не было, когда она его потеряла? Когда с неба посыпался огненный металл? Или когда на неё рухнула стена?

Или… или когда в её сон пришёл крыс?

Где-то громыхнуло. Земля вздрогнула. Припорошенное золой блюдце затряслось, расплескивая щедро налитые сливки.

И кошка не выдержала. Закогтив половицы, подтянула непослушное тело. Затем ещё. И ещё...

Волоча задние лапы, она ползла, не видя ничего, кроме запятнанной серым белизны. Ткнулась в эту белизну мордой и принялась лакать, давясь от жадности.

Блюдце было таким восхитительно-настоящим, что кошка не замечала, как сухим языком скребёт пустоту.

Когда фантомные сливки были выпиты, а жёлтые цветы вылизаны, кошке померещился зов.

– Тигра! – Эхо дробилось, звенело со всех сторон. – Тигра, полная боевая готовность!

Кошка завертела головой, высматривая детёныша. Из глаза по грязной шерсти скатилась мутная слезинка.

Блюдце – это хорошо. Сливки – ещё лучше.

Но кошка отдала бы и то и другое за прикосновение детских пальцев. За дыхание, щекочущее нос. За мечты, которым не сбыться, но которые бодрят даже на пороге смерти.

Что блюдце! Кошка отдала бы саму себя, только бы на миг вернуть прошлое.

С блюдцем ведь получилось?

…Чем больше слабела Тигра, тем ярче становились видения.

Желание увидеть Больших так пожирало изнутри, что время будто повернуло вспять. Стоило зажмуриться, как тотчас возникало крыльцо – прежнее, свежеструганного дерева – на котором она нежилась с детёнышем Больших. Распахнутое окно выплёскивало бубнёж говорящего ящика. Звенела посуда, шипело масло и упоительно пахла яичница...

Но заканчивались грёзы одинаково.

На крыльцо наползала тень.

Как сейчас.

Другой, может, и обманулся бы, но Тигра знала, что тень лишь выглядела тенью. И сейчас из потустороннего мрака выберется Крысоид. И не багровый закат нависнет над крыльцом, а ненасытная пасть. И не битое стекло брызнет бликами, а влажно заблестят зубы.

«Вот, значит, что нужно пушистику! – Крысоид игриво махнул розовым хвостом – хвостом, которого в прошлый раз не было. – Так мне не жалко. Но что пушистик даст взамен?»

Тигре нечего было предложить, кроме боли. Кроме пустой голодной жизни, которая вспыхнув напоследок, вот-вот угаснет.

Крысоид потёр лапки. Для чего жить Тигре? У неё ничего не осталось. Сливок – и тех нет. Блюдце навечно останется пустым. Ведь его больше некому наполнить.

Крысоид был прав... но Тигра скорее отдала бы второй глаз, чем согласилась с врагом.

На крыльце, возле проклятущего блюдца, Тигре вдруг померещился детёныш Больших. Забрав морду любимицы в ладошки, он прошептал так, чтобы Крысоид не слышал:

– Не бойся, Тигруля! Если попадёшься крысоидам, я тебя не брошу. Правда-правда! Как иначе? Сам погибай, а друга выручай!

Тигра дёрнула ухом.

Крысоид был всё ближе. Ненависть мокрой тряпкой стянула кошачью морду, залепила уши – так, что не осталось других звуков, кроме рваного стука двух сердец.

Тигра изготовилась к прыжку, длинному и точному. Прежде они удавались на славу. Пусть в реальности она не то что прыгнуть, подняться не могла, во сне она ещё на многое способна...

Она задушит Крысоида и сожрёт его печёнку – медленно, кусочек за кусочком. И пусть это будет последним, что она увидит на сне или наяву...

Тигра поймала устремлённый на неё взгляд. Морда Крысоида лучилась злорадством.

Было с чего! Крысоид снова вывел соперницу из себя и вызвал на бой. Чем больше ярилась Тигра, тем сильнее становился враг. Ещё немного – и, выпив кошку досуха, он вырвется из сна наружу...

Воистину, Тигра не могла сделать Крысоиду бóльшей пакости, чем уклониться от схватки.

Уклониться – или проиграть...

Чувствуя, как подступает холод и до колкого озноба шумит в голове, Тигра притворилась, что вот-вот прыгнет. И, когда, не вынеся ожидания, Крысоид сорвался с места, Тигра подставила ему свой беззащитный живот.

Пусть враг подавится её потрохами! Пусть лопнет, получив больше, чем может проглотить... Пусть Тигра этого не увидит, зато детёныш будет смеяться, привязывая к ниточке блестящие шуршалки. Пусть он вырастет Большим и станет пиратом...

Уже не чувствуя, как Крысоид терзает её в бессильной злобе, Тигра закрыла глаз.

И пошла по светлой и мягкой, точно материнское брюхо, дорожке. Над головой качала метёлками кошачья мята, а где-то впереди слышались детский смех и плеск наливаемых сливок...

…Ой, что это? Гром? Ясным летним вечером?

Не донеся конфету до рта, Костик поднимает ладошки. Ждёт кáпель, а смутная тревога комариком зудит над ухом – разрешат ли мама с папой завести кошку? Два года обещают-обещают… А кошки как не было, так и нет.

Раскатов не слышно, дождь не шлёпает по листве и, прихлопнув тревогу, будто комара, мальчик съедает конфету.

До жути трудно долго тревожиться, когда звёзд над головой видимо-невидимо!

Но Костик умеет считать аж до пятёхсот. Он легко пересчитает звёзды, зубом клянётся! Своим первым молочным, который хранит в яйце из-под «Киндер-сюрприза». Не для Зубной Феи, нет! Он в неё не верит. И в Деда Мороза не верит, хотя очень-очень хочется.

А верит он в космических пиратов. И в кошек, которые превращаются в бойцовых тигров. Костик вырастет и стопудово пойдёт в пираты. Или делать шоколад, если в пираты не возьмут. Шоколад – это до жути вкусно! А ещё это плюс сто к силе и плюс сто двадцать к уму.

И что за пират без бойцовой тигры? Крысоидам на смех!

Костику чудится шорох, и он хватает бластер.

Как обычно, сумерки изменяют двор. Лопухи и кусты смородины прорастают инопланетными джунглями. Каждый шорох подозрителен. Каждый хруст ветки – сигнал опасности. Точками лазерных прицелов мечутся светлячки. И не фары соседского авто мигают сквозь листву, а огни звёздного крейсера...

Заросли у крыльца оживают. Стопудово, злобный крысоид!

– Кто идёт? – Костик поднимает бластер и прицеливается.

Лопухи чуть заметно шевелятся.

А звёзды над головой дразнятся, подмигивают, играют в салочки.

Ой! Звёздочка падает! Нужно загадать желание! Что бы такое придумать... Ну, стать пиратом, не вопрос! И чтобы ему подарили кошку... то есть, бойцовую тигру! И чтобы верная тигра всегда шла за ним хоть на крысоидов, хоть в огонь, хоть в чёрную дыру!.. А ещё... ещё...

Сбиваясь, будущий пират прислушивается к вечернему саду. Затем роняет бластер и с крыльца сигает в цветник.

А на кухне, под шкворчание яичницы, обсуждаются нешуточные вопросы.

– Как ему ещё объяснить? – Мама Костика мнёт подол фартука. – Как втолковать, что мы не можем завести кошку? Что животное в доме – это ответственность? Что мы будем с ней делать, если придётся эвакуироваться?

– Не придётся! – Папа Костика ловко перекидывает яичницу на тарелку.

– Что – не придётся? Заводить?

– Эвакуироваться. Милая, никакой войны не будет. Ни ядерной, ни гибридной. Они там договорились, сама же слышала! И даже всемирный салют по этому пово...

– Они там всегда договариваются! Всегда прекращают огонь! – Мама Костика вытирает покрасневшие глаза. – А на следующий день... на следующий де-е-ень...

Папа Костика обнимает жену, целует в шею с дрожащим завитком волос.

Пока родители спорят о судьбе одного конкретного мира и одной гипотетической кошки, сам Костик, тревожа комаров и сметая вихрами паутину, штурмует лопухи.

Там, в лабиринте корневищ, они находят друг друга – будущий пират и взявшееся прямо из мечты чудо. Закусив губу и забыв дышать, мальчик долго-долго любуется им. Потом, сложив ладони «ковшиком» поднимает чудо – маленькое, усатое и полосатое – и несёт домой.

Звёзды изменяют ход, таранят ночь, накаляются добела. Вспыхивают.

Под ослепительные брызги знаменующего новую жизнь салюта Костик ставит на крыльцо блюдце. Белое, в крупные подсолнухи. Мама до краёв налила густых сливок – которых понадобится много, очень много...

Ведь бойцовые тигры до жути быстро растут.

Даже если они кошки.

20 сентября – 15 октября 2021 г.