Блюграсс

…Пальцы левой руки заученно скользят по грифу банджо, зажимая струны, пальцы правой высекают звонкие сухие аккорды и выводят залихватские переборы… уже третий час без перерыва. Он уже не чувствует боль в стёртых до крови подушечках пальцев.

И даже синюшно-бледная девица — с вытекшим левым глазом и правым, брызжущим искрами шального веселья — которая отплясывает рядом и откровенно облизывается на него, почти не напрягает. Когда у него показалась первая кровь на пальцах, эта тварь сунулась присосаться, но косматый бородатый чёрт, её партнёр, одёрнул, рыкнул: «Остынь, дура! Ты, что ли, вместо него сыграешь?!.» Если что, чёрт — это не идиома. Натуральный чёрт, с козлиными рогами и жеребячьими копытами. И ещё одной жеребячьей деталью — что заметно, потому что он пляшет без штанов.

Остальной народ, который колбасится посреди разгромленного вагона, превращённого в танцпол — не лучше этой парочки.

Руки деревенеют, но останавливаться нельзя. Хорошо, Мышь и Монах держатся: одна выводит дикие рулады на скрипке, другой подкрякивает на губной гармошке — типа ритм-секция. Если у него случается заминка — эти двое сохраняют темп.

Хотя сами — краше в гроб кладут.

Чёртов вагон летит сквозь сырую октябрьскую ночь.

* * *

Мороженщица оттараторили свою рекламную скороговорку и потащила по проходу тележку. Алекс подождал, когда она дойдёт до середины вагона, и двинулся следом.

— Доброго вечера, дамы и господа! — спокойно, но звучно сказал он. — Специально для вас — небольшой концерт… — и тронул струны банджо.

Сценарий отработан до секунды. Несколько аккордов и переборов насыщали вагонную атмосферу непривычными звуковыми колебаниями. Заметив, что часть потенциальных зрителей обратила на него внимание, он начинал выступление.

Полно вам, снежочки, на талой земле лежать,

Полно вам, казаченьки, горе горевать…

Забубённая казацкая плясовая отлично шла под банджо, и народ встречал её на ура. Когда-то Алекс по причине своей невеликой эрудиции наивно гордился, что первым догадался объединить музыкальные традиции казачни и диксиленда, и даже хотел записать альбом. Пока ему не дали послушать ту же песню в аранжировке «Кукурузы». Ну что ж… он знал, что стадионы ему всё равно не собирать, а «сковородка со струнами» и романтический хриплый баритон обеспечивали ему верный кусок хлеба с маслом и колбасой, и иногда даже с чёрной икрой. Скоро пятнадцать лет, как он шатался по подмосковным пригородным электричкам, знал наперечёт контролёров и охранников, торговцев контрафактной дешманщиной и собратьев по цеху. Он быстро усвоил основы профессии: не лезть в перегруженные «собаки», где каждая лишняя человекоединица встречает общее раздражение (а вот почти пустой вагон может неожиданно дать хороший улов), не больше двух песен в одном вагоне, никакого хулиганства «с матами», никакой бардовской экзотики, никакой околополитики — и никакой иностранщины. Люди готовы слушать непонятное щебетание, несущееся из радиоприёмника или включённого «для фона» телевизора, но в вагоне предпочитают песни на понятном языке. Алекс подобрал подходящий репертуар. Он закаверил гимн «Бременских музыкантов», «Свадьбу» «Монгол Шуудан» — музыку для которой «монголы» позаимствовали у «Dubliners». Правда, пришлось провести небольшую цензуру текста. К ним он добавил несколько бодрых песенок из репертуара «Браво» восьмидесятых, а ещё, следуя по стопам партийного и советского деятеля П. П. Шарикова, переложил для своего трескучего инструмента «Светит месяц». Компонуя песни, он проходил вагон за вагоном, поезд за поездом, и никогда не возвращался домой с пустым карманом.

У него не было ни семьи, ни ипотеки, ни завышенных запросов, ни дорогостоящих хронических хворей, так что электричных сборов хватало на жизнь, ненапряжные отношеньки с ненапряжными тянками и даже на выезды к чужим берегам пару раз в год.

Последние пару лет, правда, доходы упали. Народ почти перестал носить наличную мелочь, даже на рынках расплачиваются переводом на карту. Алекс сделал плакатик с QR-кодом для переводов, но по безналу прилетало негусто…

…Алекс пробирался по проходу между скамейками, наигрывая Foggy Mountain Breakdown, и вдруг услышал, как в переборы банджо вплетается голос скрипки. Он поднял глаза и увидел у противоположных дверей девчонку с тёмным каре, в голубых джинсах и косухе.

Она смотрела ему в глаза и улыбалась, а смычок, повинуясь руке с тоненьким гибким запястьем, порхал по струнам.

— Привет! — сказала она, когда Алекс подошёл к ней. — Нормально подыграла?

— Ага. Как в кино. В доброй музыкальной комедии, — сказал Алекс.

— Значит, нормально. Меня Мышь зовут.

— Хм?

— Вообще Катя. Только нафига тебе мои паспортные данные?

— Алекс.

Хмык, серо-зелёные глаза скользят вверх-вниз. Заинтересованно.

— Оч-чень приятно, Алекс! Ну что, разбежимся кто куда или пройдём пол-поезда вместе? Мы вроде неплохо сыгрались.

У неё тонкий птичий носик, бледные тонкие губы складываются в улыбку — насмешливую и влекущую.

Надо быть дураком или шифрующимся полупедиком, чтобы отшить девушку, которая откровенно набивается.

— Давай, — согласился Алекс. — Ты, я смотрю, импровизатор от Бога. Подхватываешь на лету.

— Ва-а-у! Первый комплимент! Я просто таю! Ну, тогда пойдём, благословясь. Ты начинай, а я подстроюсь. А добычу — пополам, нормально?

— Конечно.

В следующем вагоне Алекс решил рискнуть и вместо чего-то популярного и известного завёл «Балладу о лесных стрелках» Чароит. В бодрой блюграссовой подаче со скрипичной отделкой песня зашла на ура, и с одного вагона дуэт снял, по прикидкам Алекса, рублей пятьсот.

Они прошли оставшиеся четыре вагона, в последнем, почти пустом, решили не выступать, а сели у двери передохнуть и подсчитать совместную выручку. На двоих вышло чуть больше двух тысяч.

— Ну что, партнёр, — сказала Мышь, — нас можно поздравить с дебютом, так?

— Ага, — кинул Алекс. — Ты реально — импровизатор от Бога.

— Скорее, от Сатаны. Ты тоже классно играешь. Большинство электричных лабухов выезжает на колхозном бое и популярщине.

Алекс принял комплимент со спокойным достоинством. Что ж, мастерство игры на банджо было его сильной стороной.

— Благодарствую. Слушай, Мышь, а почему я тебя раньше не видел?

Мышь хмыкнула.

— Потому что раньше меня тут не было. Я нездешняя.

— А какая?

— Тюменские мы. В вашей Москве впервые три… нет, уже пять лет назад побывала, со школьной экскурсией. Хм, ничего особенного. Потом с концертами наезжали раза три — я же в крутой фолк-банде играла.

— Играла?

Мышь сардонически ухмыльнулась

— Я на той неделе со своим очередным вуглускром драматично разосралась…

— С кем?

— С другом сердечным, — пояснила девушка.

— А почему вуглускр?

— Потому что я — Мышь.

Алекс подвис, потом — с небольшим временным лагом — догнал и гоготнул. Мышь тонкогубо улыбнулась.

— Сама виновата, надо было меньше хвостом крутить. Или следы надёжнее заметать. Ну… вот, а мой вуглускр был фронтменом нашей банды, так что мне там делать больше нечего. Решила полностью перезагрузиться. Сейчас вот зависла в Орудьеве на даче у одного, мы с ним на концерте познакомились, потом «вконтакте» списались. Надоел он мне до смерти!.. — и снова со значением покосилась на Алекса.

«Намёк понят, — подумал Алекс. — Да какой намёк, всё открытым текстом сказано. Конечно, шлюха, но прикольная. И мы с ней на одной волне».

— Понятно, — сказал Алекс. — Мышка, у нас, кажется, получился годный дуэт, предлагаю пройти ещё пару «собак», а потом рвануть в Москву и там просадить гонорар. Как тебе идея?

— Поддерживаю! — улыбнулась Мышь. — Только… — она вдруг нахмурилась, лицо стало жёстким.

— Что?

— Не называй меня «Мышка». Понял? Никогда. Это — красная линия и стоп-слово на веки вечные.

— Понял. А почему…

— Потому.

«Отыгрывает роковую стерву со страшными тайнами в тёмном прошлом. Ну ладно. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы на шею вешалось».

Они болтали о том о сём, прощупывали один другого намёками и подколками, привыкая и притираясь. И так увлеклись, что их вернули в реальность только слова «Осторожно, двери закрываются…»

Мышь вскочила со скамейки, подхватила скрипку и потянула Алекса.

— Выходим! Бегом! — крикнула она. — А то в Савёлово доедем!

Алекс, у которого все мысли крутились вокруг приятного продолжения удачного знакомства, просто подорвался со скамейки, схватил банджо, сумку с добычей, и следом за Мышью выскочил из вагона.

Свой просчёт он осознал только на платформе. Они выскочили на остановке «Остановочный пункт имени Барсученко», до недавнего времени незамысловато «Платформа 75 километр». Поезда там останавливались не то чтобы часто.

Он со смехом — так, чтобы, упаси Боже, Мышь не решила, что он её попрекает, тёлки от упрёков просто бомбят — объяснил ей случившийся фейл.

Мышь достала смартфон, открыла расписание.

— Ближайшая собака на Москву — в двадцать три пятьдесят, — сказала она. — Придётся тут полтора часа тусить. Было бы лето — до канала бы дошли, искупались. Или просто в лесу прогулялись…

(«Прогулялись…»)

— …У тебя поесть нечего? — Алекс покачал головой. — Гадство, и я свои припасы прикончила. Ладно. Расчухляй инструмент, поиграем.

— Для кого? — хохотнул Алекс. — Платформа пустая.

— Да для себя любимых! А что ещё делать?

Алекс хмыкнул, «расчухлил» инструмент и выбил из него несколько аккордов — Мышь ответила на скрипке. Алес заиграл блюграсс, известный каждому по фильму «Избавление», по сцене, где городской турист и малолетний дегенерат из глуши дуэлируют на гитаре и банджо. Скрипка в руках Мыши то отрывисто вскрикивала в тон аккордам Алекса, то выводила причудливые соляки, связанные с банджо только ритмом.

Они играли, потом сидели и болтали, потом снова играли. Кроме них, на платформе не было никого. Звуки музыки летели в прохладый сырой сумрак позднего октября — как вдруг в их дуэте появился третий. Кто-то подходил к платформе умело подыгрывал на губной гармошке.

Через минуту к ним подошёл косматый бородатый дядька неопределёного возраста в странной долгополой одежде, похожей, а старушачье платье.

— Доброго вечера! — звучно проговорил он певучим привычно добрым голосом. — Я, надеюсь, не помешал вам?

— Да нет, — ответила за двоих Мышь, рассматривая новое действующее лицо.

— Ну и ладно. Люблю кантри, грешник, а отец настоятель сердится.

— Так вы — монах? — спросил Алекс.

— Инок, — кивнул третий пришелец. — Отец Терентий меня зовут. Вот… инок, а не могу устоять перед мирскими соблазнами, люблю заморскую музыку. Я ведь тоже в прошлом музыкант. И тоже играл кантри и блюз, успех имел…

— А почему же оставили мир? — спросил Алекс.

Монах вздохнул.

— Долго рассказывать. Был у меня в жизни период гордого безверия, когда я возомнил себя властелином своей судьбы. А потом довелось пережить тяжёлые испытания и потери, от которых я впал в уныние и даже покушался на самоубийство. Грешен — стрелялся. Но Господь не попустил загубить душу. С того и началось моё преображение. Так от отрицания Бога пришёл к служению Ему. Вы только не подумайте, — спохватился монах, — никого не зову в монастырь и не попрекаю мирской жизнью. Сам не могу отойти от старых пристрастий. Я ведь впервые взял губную гармошку… ох, дай Бог памяти… да ещё в школе учился.

— Заметно. Хорошо подыграли, отец Терентий, — сказал Алекс.

— Правда? — в голосе монаха звучала почти детская радость. — Послушайте, молодые люди… если вы не против, сыграем что-нибудь ещё? Электричка ещё не скоро, а так ждать — скучно…

— А что, Алекс, — отозвалась Мышь, — возьмём человека божьего в ансамбль?

— Не вопрос!

Алекс перебрал струны.

I come from Alabama

With my banjo on my knee,

I’m going to Louisiana

My true love for to see…

В поездах он избегал петь «ненашенское», но тут были свои. И они понимали друг друга без слов, ловя ритм и мелодию; пение сменяло скрипичное соло, сиплые кряки губной гармошки добавляли в блюдо соли и перца.

Сюзанну из Луизианы сменила русская «барыня», «барыню» — история девушки, которая неудачно ломала ольху, поймала щуку и накормила сваху ухой. Эту композицию Алекс тоже остерегался петь в вагонах: в наше время люди схватывают административки за меньшее. И сейчас он испытал секундное сомнение — стоит ли вовлекать «человека божьего» в исполнение такой… слишком мирской композиции. Оказалось, опасался напрасно: надо было слышать и видеть, с каким увлечением отец Терентий выдувал из своей десятидырочной малютки бенды и оверфлоу.

После «Ольху я ломала» музыканты решили сделать перерыв. Мышь, держа одной рукой скрипку и смычок, другой приобняла за шею Алекса и привалилась к нему с притворным вздохом усталости.

— Который час? — спросила она.

Алекс посмотрел на часы и присвистнул.

— Та-ак… если мои часы не врут, мы уже десять минут как должны ехать.

Отец Терентий сунул гармошку в футляр, футляр — в карман, а сам открыл смартфон.

— Скверные новости, молодые люди, — сказал он. — На выезде из Каналстроя грузовой состав сошёл с рельсов. Пишут, что прихвостни сатаны устроили диверсию на путях. Так что поезда из Москвы идут до Дмитрова, а те, что с севера — до Орудьева.

— Вот дерьмо, — ровным голосом сказала Мышь. — То есть до завтра ни туда, ни сюда…

— Тут недалеко шоссе, — сказал Алекс. — И автобусная остановка. Правда, пока мы до неё дойдём, уедет последний автобус.

Мышь шмыгнула носом:

— Я предлагаю идти в Орудьево. Тут по рельсам — километров три или пять, за час дойдём.

— Почему именно в Орудьево? — удивился монах.

— А там есть где заночевать. И нам с Алексом, и, вам, отец Терентий.

— А этот твой… — напомнил Алекс.

— Ой, забей! Его номер — восемь, он сам это знает.

Алекс внутренне усмехнулся. Если киса, в смысле Мышь, не врёт — нет предела куколдизму современных мужчин…

— …всё равно до завтра ни один чёртов поезд сюда не приедет… — продолжала Мышь.

Словно в ответ с севера донёсся гулкий свисток.

— Ну вот и чёртов поезд, — сказал Алекс.

Отец Терентий снова посмотрел на смартфон.

— Странно, — промолвил он. — В расписании такой электрички нет.

— Просто он опаздывает, — сказал Алекс.

— Об этом бы объявили! — продолжал сомневаться монах.

— Значит, на станции накрылась система оповещения, — объяснила Мышь. — Да похрен. Главное, что мы нормально доедем до Москвы. Ура-ура.

Через несколько минут на севере показались огни поезда, в темноте похожие на глаза фантастического гигантского червя. Вскоре поезд, плюющий на такие глупые формальности, как расписание, влетел на платформу, где его ждали три пассажира.

Двери раскрылись прямо перед ними.

В дверях стояла барышня лет двадцати с небольшим в чёрном брючном костюме. Сумеречный свет придавал её лицу потусторонние черты. Такой бы красотке летать над пустошами на кожистых крыльях, подстерегать одиноких путников на перекрёстках и высасывать кровь в страстном поцелуе, а не трястись в пригородных «собаках»…

— Эй, вы трое! — по-приятельски крикнула она. Голос звучал так, что было ясно — девушка-вамп под хорошим градусом. — Ждёте, что мы уедем без вас? Залетайте!

— От такого приглашения грех отказываться, — сказал Алекс, и трое пассажиров вошли в вагон. Двери моментально затворились за их спинами, точно машинист ждал только их.

— Ну что, мужчины, — сказала Мышь, — соединим приятное с полезным, устроим небольшой концерт? В Москве без денег делать нечего!

— А что! Вспомню юность лабуховскую! — откликнулся отец Терентий. — Мы втроём, кажется, отлично сыгрались.

— Ва-ау! Вы музыканты? — воскликнула поддатая девушка-вамп. — То, что надо! Ну, заходите! Только вас и ждут!

Алекс раздвинул тамбурные двери и первым шагнул в вагон.

И еле удержался, чтобы не уронить челюсть и не выматериться боцманским загибом.

Мышь — та не удержалась, а монах помянул Господа всуе.

Весь вагон был оккупирован неформалами. Парни — наряженные и загримированные под чертей, упырей и мертвецов, девицы — готические лолиты и распатланные панкушки — одеты в фантастическую рванину, похожую на кожу, содранную с живых жертв (почему-то Алексу пришла на ум именно такая ассоциация), а некоторые почти голые. Он заметил несколько великовозрастных квадробберов, нарядившихся волкодлаками, няшными котиками и жабоподобной глубоководной нечистью. Они сидели на полу и бродили по проходу на четвереньках.

— Эй, черти! У нас музыканты! — хрипло крикнула вамп из-за спин Алекса, Мыши и монаха.

Пассажиры приветствовали музыкантов радостным воем и улюлюканьем.

— Эй, вы! — гаркнул пузатый верзила, заросший волоснёй и бородищей, как лешак, и украсивший буйну головушку бычьими рогами. — Сыграйте что-нибудь повеселее! Вот вам для вдохновения, во славу Тёмного Батьки! — и швырнул в Алекса пучок скомканных бумажек.

Алекс подхватил две на лету — и на несколько секунд завис. У него в руках были две пятитысячные банкноты. И ещё десятка два валялись под ногами.

Он считал удачным день, если собирал пять тысяч, пройдя с утра до вечера дюжину поездов. А тут ему швырнули под ноги месячный заработок… и вряд ли остановятся на этом, если он что-то понимает в людях. Кажется, они удачно попали на экзотический костюмированный корпоратив.

Что ж, с такой аудиторией можно не стесняться. Это не гопота, не колхозня и не скуфидоны. Значит, в жопу цензуру и самоцензуру.

Он вывел на банджо тему Dixie, чтобы партнёры настроились, и обрушил на ряженых-раскрашенных боевую песню конфедератов.

Ряженая нечисть приветствовала песню радостным рёвом и воем. Несколько существ сразу подхватились танцевать. Правда, танцорам мешали разгуляться скамьи. И со второго куплета в вагоне началось такое, что пальцы Алекса споткнулись, а Мышь выронила смычок. Ряженые втроём-вчетвером хватали скамейки, бодро ухали, крякали и с пугающей лёгкостью отрывали их от пола и швыряли в окна. Стёкла разлетались со звоном, скамейки исчезали во мраке.

— Эй, вы что творите? — заорала Мышь. — Сейчас мусора набегут…

— И вылетят во-он туда, следом за скамейками! — хохотнула поддатая девушка-вамп. — А если вы будете чирикать лишнее, пташки — сами полетите. Вам заплачено за игру, а не за трёп!

— Играйте, Алексей, — тихо сказал отец Терентий. — Сила на их стороне.

Легко сказать, «играйте»! Алекс уже видел себя лежащим на окровавленном полу с омоновским коленом, давящим в висок, видел решётки, суд, срок с мягким знаком и неподъёмный иск…

Ладно, хватит загоняться. В конце концов, они — бродячие музыканты, а не охранники, и не обязаны грудью заслонять имущество РЖД, не щадя живота своего. Как-нибудь спетляем.

— На первой остановке валим… — прошептала Мышь на ухо Алексу. Тот кивнул.

А, ладно. Как говорится, будет что внукам рассказать. Главное — не оставить гонорар… Воспользовавшись заминкой, он присел, сгрёб купюры и распихал их по карманам.

Мышь взяла инициативу на себя и заиграла «Surfin' Bird» из «Цельнометаллической оболочки»: музыку простую до идиотизма, но заводную. Алекс и монах быстро пристроились, и зрители ударились колбаситься на освобождённом танцполе. Квадробберы скакали на четвереньках, урчали, визжали и грызлись.

…«Surfin' Bird» сменил «Johnson’s Motor Car», за ним — «Men Behind The Wire», потом — ещё что-то из ирландщины, потом Алекс решил дать горлу отдохнуть и заиграл обычный блюграсс без слов. Потом… По его расчётам, по времени они уже проехали Дмитров. Но поезд ни разу не остановился и не замедлил ход — летел вперёд, оглашая тьму воющими свистками.

И разгром вагона, который устроили танцоры, почему-то не привлёк внимание сопровождающей поезд полиции. Сомнительно, что этот странный корпоратив откупил целый вагон под разгром и беснование.

Странно. Очень странно…

— Эй, музыканты! — рявкнул рогатый космач. — Вам заплачено, чтобы играли до первых петухов! Вот и играйте! И не спите, а то вечным сном заснёте, ха-га-га!

Хари, рыла и морды вокруг заржали и захохотали на разные голоса, а косматый рогач выскочил вперёд и принялся отбивать чечётку…

…копытами.

У этого парня вместо ног были копыта, как на задних ногах коня.

Алекс почувствовал, что его охватывает животный ужас, которого он не испытывал никогда в жизни. Он чудом удержался от того, чтобы у него на штанах не возникло тёмное пятно позора.

Девица в юбке из содранной кожи закружилась перед косматым рогачом. В спине у неё была огромная дыра, сквозь которую белели рёбра, но её это нисколько не смущало.

Расхлюстанный долговязый парень, у которого длинные грязные волосы закрывали лицо, рывком откинул гриву и открыл иссохший лик мумии. От резкого движения у него отвалилась челюсть, упала на пол и затерялась между ногами танцующих. Мертвяк наклонился поднять упавшую деталь, но не успел. Девушка-кошка под общий смех подхватила её в зубы, взбежала по стенке и побежала по потолку, как муха.

— Матерь Божья… — простонала Мышь. Алекс покосился на свою внезапную партнёршу по бизнесу — она была ровного бледно-зелёного окраса. Точь-в-точь та чикса в рваном сарафане цвета кладбищенской земли, которая в трёх шагах от них танцует с безликим трупом. Только бледно-зелёная мертвячка полна энергии, а Мышь вот-вот хлопнется в обморок.

Алекс больно ткнул её под рёбра. Мышь повернула к нему бессмысленное лицо. С отвисшего уголка рта у неё тянулась нитка слюны.

— Играй, — прошипел Алекс. — Пока мы играем, они нас не убьют.

Он сам не понял, откуда ему пришла эта мысль. Как будто он вдохнул это знание с воздухом, напитанным сыростью и резким запахом хищников и гнили.

— Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! — загремело вдруг с левой стороны. Алекс судорожно обернулся. Отец Терентий, мерно шагая, наступал на нечисть, а та пятилась вглубь вагона — не то от креста, который монах сжимал в руке, не то от его мечущих молнии глаз. — И да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым…

Девица, похожая на помесь ящерицы и Голлума, метнулась к монаху и схватила его тонкими руками

(лапками)

за горло.

— Заткнись! — зашипела она. — Заткнись, или…

Алекс пинком отшвырнул демоницу — и в следующий момент сам опрокинулся навзничь. Когда отступила слепящаю боль в затылке, он увидел над собой морду волкодлака. Полузверь глядел ему в глаза, пыхтел в лицо мясной гнилью и глухо рокотал.

— Отпусти… — прошептал Алекс. — Я… больше не буду. Я сделаю всё, что вы хотите.

Он понимал: если скажет что-то другое — эта вонючая пасть с жёлтыми зубами выгрызет у него кусок лица.

Кто-то отдал команду — волкодлак, недовольно ворча, отступил. Алекс неловко поднялся.

Мышь смотрела на него широко распахнутыми глазами.

Алекс повернулся в сторону отца Терентия. Несколько тварей жуткого и мерзкого вида прижали его к стене, держа за руки и за ноги. Девка-ящерица левой лапой держала его за горло, а правой — вытягивала язык.

— И он к устам моим приник, и вырвал грешный мой язык, и празднословный, и лукавый, — шипела она. — Ещё раз откроешь рот не по делу — этот стишок будет про тебя. Кивни, если понял!

Отец Терентий кивнул и закрыл глаза.

— Эй! — послышался гулкий голос косматого рогача. — Вас позвали, как добрых. Вам заплатили. А вы начали творить непотребство. Берите свои погремушки да играйте, а мы попляшем.

— А не захотим? — спросил Алекс сквозь зубы.

— А не захотите, — сказал рогатый космач, — сдерём с вас кожу, наделаем бубнов. Мы поиграем, а вы попляшете. Так устраивает? Думаю, лучше наоборот.

— Играем… — сказал непонятно кому Алекс.

* * *

Они играли целую вечность — от усталости и ужаса сами похожие на поднятых мертвяков, а перед ними бесновалась нежить. Остатком сознания Алес понимал, что живыми, а тем более в здравом уме, им не выбраться. Если только не поможет случай.

Медленно, со скрипом, ворочались шестерёнки памяти. Всплыла картина Константина Васильева: Садко, захваченный морским царём, играет на гуслях для своего пленителя, а тот пляшет, поднимая бурю. Узнав, что из-за этой пляски гибнут моряки, Садко разбивает гусли.

Если это не поможет, то не поможет уже ничего.

Кажется, они почуяли его мысли. Единственный глаз кривой мертвячки полыхнул злобой. Она рванулась к нему — но он уже ударил банджо об пол.

— Прости, — успел сказать он старому верному пятиструнному товарищу.

Он хотел вырвать скрипку у Мыши, но та всё сообразила сама и разгрохала инструмент об пол.

Алекс повернулся, выхватил гармошку из окоченевших пальцев отца Терентия и запустил в окно.

Стало тихо. Вагон, который только что нёсся сквозь сырую темень, остановился. Танцоры повалились друг на друга. Послышались негодующие вопли, скрежет, лай, мяуканье и шипение.

— В окно! Быстро! — шёпотом крикнул Алекс и рванул Мышь за руку.

Он помнил, как они вдвоём прыгнули в ночь.

А потом не помнил ничего.

* * *

— А-а-а!

Алекс заорал и отшатнулся назад за миг до того, как земное тяготение мощно и неотвратимо увлекло его в последний полёт.

Он прижался спиной к размалёванной кирпичной стене, слушая, как колотится сердце, а в темноте перекликаются петухи.

Что-то случилось. Что-то жуткое и небывалое. Медленно и мучительно он припоминал: вечерний проход по «собакам», девушка со скрипкой… как же её звали? У неё тонкие, но ласковые губы. Кажется, они успели поцеловаться. Потом — поезд, набитый тварями, сбежавшими из кошмарного сна, для которых они играли. Кажется, был ещё какой-то монах, он подыгрывал на губной гармошке. Потом всё оборвалось, они вырвались из плена нежити, кто-то гнался за ними, он потерял девушку — монах отстал ещё раньше… Скользкие лапы, алчные когти, мерзкие оскаленные хари вокруг… он как-то влез на башню — а потом затрубили фанфары, и всё исчезло.

— Кик-ри-ки-и-и! — протрубила фанфара где-то рядом.

Ну да. Закричали петухи, и нечисть сгинула. Только перед этим загнала его на башню, с которой одна дорога — вниз головой в землю…

* * *

Через полчаса он стоял на земле, у подножья полуразрушенной водокачки. Он узнал место. Это были остатки торфобрикетного завода на станции Орудьево. Как он оказался здесь? Как в изменённом состоянии сознания забрался на эти развалины, не поскользнулся и не сломал шею?

— Спроси что полегче… — сказал он себе.

Он поискал банджо и, разумеется, не нашёл. Потом вспомнил, что во сне — он решил считать происшествие сном — главный чёрт бросил ему несколько десятков пятитысячных бумажек, а он успел часть распихать по карманам. Хорошо, если эта часть сна была на самом деле…

…Через минуту Алекс, громко и однообразно матерясь, обтирал руки об глину и пожухлую траву. Рядом валялась куча использованной кем-то туалетной бумаги, которую он извлёк из карманов. От куртки и штанов несло выгребной ямой.

* * *

Миновал год.

Был вечер. Алекс прошёл очередную «собаку» из конца в конец, устал, натрудил связки, и теперь сидел на скамейке, как обычный пассажир. Улов сегодня был так себе. Да и вообще за последние месяцы он стал зарабатывать меньше. То ли постарел — с полгода назад он заметил в артистической гриве серебряные нити — и потерял драйв, то ли новый дешёвый инструмент, купленный взамен старого, не создавал нужного настроения. Старый был потерян при странных обстоятельствах, которые он…

…совершенно забыл.

Он сидел, прихлёбывая из термоса сладкий чай с ромом. Народу в электричке было немного, и он сидел в «купе», образованного двумя скамьями, один.

Но на очередной остановке кто-то прошуршал длинным чёрным платьем и сел рядом. Алекс открыл глаза — он уже начал задрёмывать — и увидел напротив пожилого монаха с обильной сединой в бороде и добрыми, но какими-то больными глазами.

Странное озарение пронзило память.

— Отец Терентий? — быстро спросил Алекс. — Это вы?

Глаза монаха блеснули от изумления и страха, но в следующую секунду он сложил губы в извиняющуюся улыбку и отрицательно покачал головой.

— Отец Терентий, это же я, Алекс… то есть Алексей!

Монах заученным движением достал смартфон, стилус и быстро написал на дисплее:

«Я не могу говорить, молодой человек. И, к сожалению, мы не знакомы».

— Простите… — проговорил Алекс.

«Бог простит».

Неужели… это был не сон? И вот сейчас он встретил отца Терентия…, но тот почему-то не узнал его? Или — не захотел узнать?

Во всяком случае, сидеть рядом с этим странным монахом Алексу больше не хотелось. Он пожелал попутчику счастливого пути, поднялся и перешёл через два вагона, нашёл свободную скамейку и сел.

И через секунду вскочил, услышав скрипку.

Скрипач играл «Whiskey in the Jar» в бодрой блюграсс-обработке.

Эту манеру игры Алекс запомнил навсегда.

Он вскинул глаза, уже зная, кого увидит.

Да. Это была она.

Мышь всё в той же косухе и голубых джинсах, с тем же каре, шла по вагону, и весёлая музыка жутко диссонировала с её лицом, несущим печать хронической усталости.

Алекс вскочил, прошёл в тамбур и там дождался её.

— Привет… — выдавил он враз пересохшим горлом.

Мышь — это была она, никаких сомнений! — посмотрела на него почти спокойно.

— Привет, — спокойно сказала она. — Мы встречались?

— Год назад, — сказал Алекс. — Мы вместе играли. Мы с тобой… потом ещё монах, отец Терентий… Я на банджо, он на губной гармошке

Мышь усмехнулась.

— Не помню ни тебя, ни монаха.с губной гармошкой. Может, я тебе приснилась?

— И то, что тебя зовут Мышь, мне тоже приснилось?

В глазах Мыши промелькнула молния. Тонкие губы плотно сжались.

— Меня никто и никогда не звал Мышь. И тебя я не знаю, — слишком жёстко сказала она. — Я пойду. Прощай.