Боевые дороги Григория Ильина, или 300 дней на запад

Григорий Ильин взглянул на календарь. 23 сентября 1943 года. Шёл 824-й день войны. Чернее ночи от пыли, дыма и гари было это утро четверга. Накануне лейтенант вместе с солдатами вязал плоты для переправы, а сейчас отдыхал, разглядывая карикатуры в газете «Раздавім фашысцкую гадзіну». По его губам то и дело пробегала усмешка, которая лишала лицо сурового выражения. Когда же лейтенант отрывал взгляд от газеты и вглядывался в мглистую даль за рекой, его глаза превращались в тёмные щели, в которых, казалось, злобно пылал огонь. Тяжёлая мысль комкала переносицу в две морщины, а брови ещё больше приподнимались у висков. С правой стороны лба под русыми волосами проступал шрам-зарубка – память о боях в Сталинграде. Григорий смотрел на родную землю, которую предстояло освобождать.

Внезапно Ильину на ум пришла солдатская каша, которую недавно довелось испробовать. Бойцы его взвода, изголодавшиеся на передовой, с радостью встретили старшину, который ползком доставил армейский термос в окоп. Но когда красноармейцы стали пробовать гречку, она оказалась пересоленной. Взрывная волна от немецкой авиабомбы перевернула пачку соли прямо в чан с кашей. Все, кто был возле полевой кухни, не заметили этого, так как прятались от бомбёжки. Бойцы через силу глотали кашу, чувствовали удовольствие от насыщения, но в то же время и нестерпимо солёный привкус. Так и сейчас, как в этой самой каше, в сердце Григория слились радость от встречи с родной землёй и горечь от того, что уже никогда не вернётся его довоенное прошлое. «Но ничего, сегодня мы покажем фашистам, как бойцы Красной армии сражаются за родную землю», – подумал лейтенант.
Через солдат до Григория дошли слухи, что подполковник Николай Сташек оставил батальон для ложной демонстрации форсирования Днепра севернее Комарина. А главные силы полка скрытно перебросил на 3-4 километра южнее. «Но удастся ли нам обхитрить противника?» – вопрос, который волновал каждого красноармейца в этот решающий час.
И вот началось. Солдаты на лодках и плотах, на подручных средствах и вплавь стали переправляться через Днепр. Плот Ильина коснулся вражеского берега. «План сработал!» – мелькнуло в голове у офицера, и тут же в унисон с мыслью в воздухе засвистели снаряды, и на солдат увесистыми гроздьями посыпались авиабомбы. В сторону наступавших полетел рой пуль. Григорий Ильин едва успел броситься на землю. А над ним в течение нескольких минут всё вокруг покрывалось дымом, кружилось пламенем и смерчами осколков. Ярко полыхало всё, что ещё сохранилось: дома, сады и одинокие деревья. Всё горело. И лейтенанту казалось, что земля содрогается от боли, что наступил конец света, а самолёты врага продолжали бомбить цепи атакующих, делая один за другим развороты со стороны солнца.

И хотя два пехотных батальона гитлеровцев, оборонявших Комарин и железнодорожный мост, были отброшены, на этом бой за населённый пункт Беларуси не прекратился.
В минуты затишья Григорий Ильин вместе с другими бойцами расположился в полуразрушенном доме. Едва опустившись на пол, он провалился в сон, из которого офицера вырвал крик: «Танки!» Схватив гранату, вместе с остальными Ильин выбежал на улицу. «Не дадим опрокинуть себя обратно в Днепр!» – пронёсся над солдатами крик. А дальше был страшный бой, о котором и спустя десятилетия вспоминали местные старожилы. Рассказывали они о том, как бойцы бросались под гусеницы с гранатами, ценой жизни подрывая «железо». А одна местная бабушка о тех, кто тогда пожертвовал собой, так и сказала: «Офицер – граната». Наши буквально намертво вгрызались в родную землю, чтобы только удержать. Бились за каждую пядь.