Бог Меча

Когда умрёшь - ничего не должно болеть. Я умер. Почему же так больно?

Прошло 100 лет, или 170, или 1000, как оказывается хуёво на том свете, точнее уже на этом свете, хотя это ведь не свет, а тьма.

Интересно, почему я думаю? Возможно это наказание? Странно... А я... Это кто? Кто я?

Сознание возвращалось нехотя, будто старый, ржавый механизм, который сто лет не смазывали. Оно скрипело, цеплялось за какие-то обрывки, складывалось стойкое ощущение, что вчера я не просто напился до состояния не стояния, а устроил целый алкогольный марафон, сдобрил его всеми известными (и неизвестными) науке веществами, изменяющими сознание, а потом, для полноты картины, еще и головой о ближайшую бетонную стену приложился раз этак десять-пятнадцать. Так, для верности, чтобы наверняка. Голова… была ли у меня голова? Ощущения были настолько смазанными, что я не мог понять даже этого.

— Вот же блядство… — попытался я произнести эту «невероятно гениальную» фразу, но мой голос… он как бы прозвучал, но прозвучал исключительно внутри того, что я продолжал считать своей головой. Не было ни вибрации голосовых связок, ни звуковой волны. Учитывая, что глаза – если они у меня еще были – раскрыть я не мог, как и пошевелить хоть какой-нибудь частью тела (опять же, при его гипотетическом наличии), мысли посещали мою многострадальную… э-э-э… черепушку? Отнюдь не радужные. Скорее, цвета той самой тьмы, только с оттенком безысходности и с добавлением крепкого матерного слова.

Я умер? Или это кома? Что, черт возьми, произошло? Я перебирал варианты со скоростью старого компьютера, пытающегося запустить Киберпанк на максималках. Авария? Болезнь? Удар кирпичом по башке от ревнивого мужа одной из моих пассий? Ни-чер-та не помню. Даже своего имени. Возраста. Как выглядели мои родители, были ли они вообще? Друзья, враги, домашние животные, любимый сорт пиццы – все это кануло в лету, будто кто-то стёр это всё к чертям собачим.

Помню лишь образы жизни. Абстрактные, выцветшие, как старые фотографии, оставленные на солнце. Только вот были они… обезличены. Словно смотрел кино, снятое на плохую камеру через мутное стекло. Буквально каждое моё так называемое «воспоминание» воспринималось абсолютно неправильно, не как полноценное воспоминание, а как… Не знаю, как это точнее описать… образ? Эмоциональный отпечаток? Фантомный след чего-то давно ушедшего? Да, пожалуй, "образ" – самое подходящее слово.

Эти образы человеческой жизни… они были навязчивыми и одновременно ускользающими. Вот, например, вспыхивает ощущение теплого летнего дождя, барабанящего по чему-то, что могло быть крышей или зонтом. Чувство беззаботности, смех, но чей смех? Мой? Кого-то рядом? Лиц нет, только размытые силуэты, словно акварелью по мокрой бумаге. Или вот давящее чувство экзамена, скрип мела по доске, монотонный голос преподавателя, запах пыльных книг и дешевого кофе из автомата. Напряжение, страх провала, но ради чего все это? Какая специальность? Какой предмет? Пустота. А вот яркая вспышка – скорость, ветер в лицо, рев мотора… или это был крик восторга на американских горках? Ощущение полета, адреналина, но где, когда, с кем? Словно смотришь на мир через калейдоскоп, где осколки – это эмоции и ситуации, а ты пытаешься собрать из них свою собственную, давно утерянную картинку. Были образы уюта – мягкий плед, мурлыканье кошки (или это был звук работающего холодильника?), запах свежей выпечки, который тут же сменялся ледяным холодом одиночества, ощущением покинутости посреди шумной толпы, где все лица одинаково безразличны.

Будто мимолетные образы дежавю, которые иногда возникают у людей, только вот у меня этими «образами» были все «воспоминания», если их можно так назвать. Все, кроме… Аниме… Да, вот это помню! Целые сюжетные арки, имена персонажей, их способности, коронные фразы! Также мультфильмы – от классики Disney до чего-то совершенно отбитого и авангардного. Всякие комиксы – супергероика, манга, графические романы. И прочий подобный шлак. То есть, вымышленный мир я помнил лучше, чем свою (предположительно) реальную жизнь. Это что, какая-то издевка? Типа, «наслаждайся выдумками, неудачник, реальность для тебя слишком сложна»?

— Какого хуя?! — прокричал я, ощущая, как внутри закипает волна праведного (и абсолютно беспомощного) гнева. Голос, естественно, снова прозвучал лишь в моей внутренней акустической системе. — Что за ёбаная хуйня происходит?! Эй! Здесь кто-нибудь есть?! — я попытался дозваться хоть кого-нибудь. Ответом мне была все та же густая, непроницаемая, всепоглощающая тишина… И тьма. Идеальное «дуо» для неудачника.

***

Год спустя. Или два. Или десять. Какая, к черту, разница, если календарь тут не предусмотрен, а единственное развлечение – это попытки не сойти с ума окончательно?

Итак, могу себя поздравить с очередным сомнительным достижением: я наконец научился смотреть на мир. Точнее, на тот крошечный кусочек мира, который был доступен мне за пределами моего, так сказать, карманного измерения.

Вообще, довольно странно было жить внутри себя, будучи узником своего… как оказалось, металлического тела. Да, я пропустил момент осознания, но это было долго, мучительно и сопровождалось таким количеством мата, что хватило бы на озвучку всех сезонов «Южного Парка» без цензуры.

Настолько здесь, в этой темной каморке, заваленной каким-то хламом и покрытой вековой пылью, было скучно, что я начал разговаривать сам с собой. Нет, не просто бормотать под нос, а устраивать целые ток-шоу, дебаты и даже стендап-выступления. Главный герой, он же ведущий, он же единственный зритель – я сам. Представлял, будто моя «жизнь» – это какое-то ахрененно интересное реалити-шоу, за которым с восторгом наблюдают сотни и тысячи невидимых зрителей… Мда… Кажется, крыша все-таки потихоньку съезжает...

Итак, с того момента, как я осознал себя не просто сгустком обезличеного сознания, а чем-то вполне материальным, прошло много, очень много серых, одинаковых дней. Уж не знаю, сколько именно, но задолбаться я успел знатно. До такой степени, что даже пауки, единственные живые существа в этом чёртовом подвале (или что это?), начали казаться интересными собеседниками.

И да, я смог понять, кто я. Точнее, что я. Я – катана.

Не какая-нибудь там зубочистка или сувенирный ножичек. А самая натуральная такая катана, длинная, изящная, с характерным изгибом. Правда, выполненная в каком-то странном, вычурном египетском стиле – скарабеи, анкхи, вся эта атрибутика страны фараонов, что было довольно странно для японского клинка. Но все-таки… катана. Поначалу я, конечно, грешным делом думал, что я – дух, прикованный к этой железке. Ну, знаете, как в фэнтези бывает. Проклятый артефакт, все дела. Только вот ощущения, которые я со временем научился интерпретировать, говорили о другом – я буквально и есть эта катана. Каждая частичка этого холодного, отполированного металла – это я.

Живая, блять, катана, которая валяется в каком-то пыльном, заброшенном помещении, похожем на чулан старьевщика-некроманта… И знаете, что? Вспоминая, что в прошлой (предположительно) жизни я был человеком, у меня тогда, в момент этого грандиозного открытия, случился такой всеобъемлющий, экзистенциальный «ахуй», что если бы я мог, то, наверное, разлетелся бы на миллион маленьких железных осколков от когнитивного диссонанса.

Я просто лежал (точнее стоял, прислоненный к стене) и часами, днями, неделями пытался понять, как я, блять, человек разумный (ну, по крайней мере, в теории), мог стать катаной после смерти. Какой приколист решил, что это будет смешно? Может, я в прошлой жизни был коллекционером холодного оружия? Или фехтовальщиком-маньяком? Вариантов было много, один другого абсурднее.

Так прошло довольно много времени – достаточно, чтобы я успел перебрать все известные мне ругательства на всех реальных и вымышленных языках, – пока я наконец не свыкся с мыслью, что я теперь, по факту, неодушевленный предмет. С маленькой поправочкой: который, сука, может мыслить… А также немного влиять на окружение… И вот тут началось самое интересное. Или, по крайней мере, не такое скучное.

Я научился слышать. Сначала это были просто неясные шорохи, скрипы, отдаленные звуки, которые я не мог идентифицировать. Потом слух обострился, стал почти абсолютным – я мог различить писк комара в дальнем углу или шуршание паучьих лапок по деревянной полке надо мной. Затем пришло зрение – сначала размытые пятна света и тени, потом контуры предметов, и, наконец, полноценная, хоть и несколько ограниченная моим положением, картинка. Я мог «смотреть» как бы вдоль своего клинка, словно у меня там был невидимый глаз.

А сейчас я мог даже говорить! Ну, как говорить… Не совсем ртом, которого у меня не было. Но я мог проецировать свои мысли так, что существа, прикасающиеся ко мне, их слышали. Проблема в том, что в этой блядской коморке из «собеседников» были только пауки. А пауки, скажу я вам, это просто невероятно тупые создания! Я пытался с ними наладить контакт. «Эй, восьмилапый, давай, толкни меня во-о-он к той щели под дверью! Там, может, люди ходят!» А он смотрит на меня своими восемью глазами-бусинками, шевелит хелицерами и думает, что я – это просто очень длинный и блестящий кусок чего-то несъедобного.

О боже, как же я с ними намучался! Недели, если не месяцы, ушли на то, чтобы заставить этих тупоголовых членистоногих титаническими совместными усилиями (моими мысленными пинками и их хаотичными телодвижениями) хотя бы немного сдвинуть меня в сторону двери. Это была эпическая сага о человеческом (ну, почти) интеллекте против восьминогой тупости. Чаще всего они просто разбегались в панике от моих мысленных воплей.

Снаружи я иногда слышал голоса. Настоящие, человеческие голоса! Значит, люди здесь есть, просто они почему-то не жаловали своим вниманием эту чертову коморку. Видимо, тут хранился какой-то особо ценный хлам, который никому нахрен не был нужен.

Ох, была у меня еще одна смутная надежда, связанная с инстинктами, которые начали просыпаться во мне вместе с осознанием себя как клинка. Это была не просто мысль, а какое-то глубинное, почти животное (хотя какое к черту животное, я же меч!) желание – захват тела. Я знал, инстинктивно чувствовал, что смогу подчинить себе волю любого существа, которое возьмет меня в руки и обнажит клинок. Это знание было в самой моей металлической сути. Ощущение было странным – будто внутри меня дремал хищник, который ждал своего часа, чтобы вырваться на свободу. Я чувствовал его голод – не физический, а голод к действию, к битве, к полному контролю. Когда я думал об этом, по моей металлической "коже" будто пробегали искры, лезвие неуловимо зудело, а рукоять словно сама просилась в чью-то ладонь. Но этот захват, как подсказывали те же инстинкты, сработает только при условии, что клинок будет обнажен, и прекратится, как только меня выпустят из рук. Такой себе временный симбиоз с правом решающего голоса за мной.

Как вы понимаете, пауки, при всем моем к ним уважении за титанический труд по моему перемещению, для подобного "захвата" не подходили совершенно. У них не было ни рук, чтобы меня взять, ни мозгов, чтобы понять, что от них вообще просят. Да и перспектива управлять пауком, даже если бы это было возможно, не особо прельщала.

И вот, в какой-то момент, когда я уже почти смирился с перспективой провести вечность в компании пыли и пауков, я слышу нетипичный, но такой долгожданный звук – скрип ржавых петель и глухой удар открывающейся двери. Свет, яркий и почти болезненный после полумрака чулана, ударил по моим «глазам». Я с надеждой, затаив все свои металлические фибры души, «выглядываю» наружу и замечаю… Мужчину.

Высокого, блять, полуголого мужчину. Блондина с неестественно бледной, почти фарфоровой кожей, будто он вообще никогда не видел солнечного света. Мускулатура – рельефная, как у античной статуи, высеченной каким-то безумным скульптором. И глаза… пронзительные, жёлтые, будто светящиеся в темноте. Складывалось ощущение, что он не просто не появляется на солнышке, а является его заклятым врагом. И, пусть я и был всего лишь мечом, но во мне что-то дрогнуло на уровне тех самых глубинных инстинктов. Это было не просто человеческое присутствие. Передо мной был хищник. Абсолютный, доминантный, стоящий на вершине пищевой цепи, которую я даже представить себе не мог.

Он был намного, несоизмеримо превосходящим меня по какой-то невидимой, но ощутимой шкале силы. Было такое чувство, что одно лишнее движение, одна неверная мысль с моей стороны – и он, даже не заметив, сломает меня пополам, или вопьется в мою (гипотетическую) шею, перегрызет глотку и бросит умирать… Хотя, казалось бы, куда уж дальше умирать. Хорошо, что двигаться я по-прежнему не умел, да и шеи у меня не было.

— Так это ты владелец стенда? — произнес мужчина на каком-то незнакомом, но, к моему удивлению, абсолютно понятном мне языке. Голос у него был глубокий, бархатный, но с металлическими нотками, от которых по моему клинку пробежала бы дрожь, будь он способен на это. Что за хрень? О чем он вообще говорит? Какой еще «Стенд»? Знакомое слово, но вот вспомнить не могу…

— Мужик, я нихуя не понимаю, тебе чё надо? Может, паучка прикупить хочешь? У меня тут есть парочка особо откормленных экземпляров, почти ручные, — попытался пошутить я, но, как и прежде, мой сарказм остался исключительно моим внутренним достоянием. Голос прозвучал только в моей металлической башке.

Как же мне с ним коммуницировать, если он меня не слышит? Попытаться мысленно «крикнуть» погромче?

— Не сквернословь в моём присутствии. — Резко оборвал мои размышления блондин.

Стоп. Он… он что, услышал? Мои мысли?! Это как вообще?! Моя металлическая «челюсть» отвисла бы до самой гарды, если бы она у меня была.

— Интересно, — продолжил он, медленно обходя меня и рассматривая так, будто я какой-то редкий музейный экспонат. Его взгляд был тяжелым, изучающим, и мне стало как-то не по себе. — Я чувствую в тебе мощную энергию стенда, но не вижу владельца. Кто твой хозяин?

— Какой нахуй хозяин, мужик?! — возмутился я до глубины своей металлической души. — Я сам себе хозяин! И вообще, мы, блядь, не в семнадцатом веке, какой нахер хозяин?! Что за феодальные замашки?! Может, тебе еще челом бить и сапоги лизать?! — Обида смешалась с праведным гневом и легкой паникой.

— Я, кажется, уже просил тебя не сквернословить в моём присутствии… — протянул он. И в этот момент от него начала исходить такая концентрированная, почти осязаемая жажда крови, такая мощная и давящая аура первобытного ужаса, что даже мне, куску металла, стало по-настоящему страшно. Казалось, сам воздух вокруг него сгустился, потемнел, и температура в чулане (где же ты, мой Гарри?) упала на несколько градусов.

— Окей-окей, понял, не кипятись, мужик! — мысленно протараторил я, чувствуя, как мой боевой запал стремительно улетучивается. Инстинкт самосохранения, не иначе.

— Меня зовут Дио. — Представился блондин, и его аура слегка поутихла, хотя напряжение в воздухе все еще можно было резать ножом. — Хочешь ли ты служить мне?

— Я готов служить только достойным. Если ты докажешь, что ты достоин, то я буду служить тебе верой и правдой. — Что за хрень я сейчас несу, спросите вы? О, всё просто: после того, как услышал его имя – Дио – и увидел эту вампирскую внешность, вкупе со словом «Стенд», все разрозненные кусочки мозаики в моей голове сложились в одну совершенно безумную, но пугающе логичную картину.

Это. Блядский. Мир. ДжоДжо!

Мир, где мускулистые мужики в нелепых нарядах орут друг на друга перед дракой, где законы физики и логики регулярно выходят покурить, где обычный шестнадцатилетний школьник с вечно насупленным лицом в ближайшее время отправит на тот свет двухсотлетнего (или сколько ему там?) вампира-метросексуала, отомстив за своего деда, который, в свою очередь, в свои семнадцать лет умудрился ушатать троих тысячелетних существ-полубогов с помощью какой-то хитровыебанной техники дыхания… Блядь, да, это определенно, стопроцентно, без вариантов ДжоДжо!

Так мало того, что это ДжоДжо! Этот самый блядский вампир-метросексуал, Дио Брандо собственной персоной, прямо сейчас стоит передо мной и предлагает «служить» ему! Вот это поворот! Сейчас можно, конечно, из вежливости немного подыграть, покивать своей (несуществующей) головой, а потом, при первой же возможности, съебаться в самые дальние дали, желательно на другой континент, чтобы избежать любых потенциальных стычек с Джотаро Куджо и его веселой компанией… Это тот самый шестнадцатилетний школьник с каменным лицом, если что. А то перспектива быть сломанным об его Star Platinum, а после долгая и мучительная смерть в реке меня как-то не прельщала.

А ещё, в довершение ко всему этому феерическому пиздецу, я понял, что я, блять, не просто какой-то там говорящий меч с манией величия. Я – чёртов стенд! И не просто стенд, а, судя по моей всему, стенд, олицетворяющий египетского бога Смерти Анубиса! Тот самый, который может вселяться в людей и делать их суперкрутыми фехтовальщиками!

Ёб твою мать, ну вот за что мне это всё?! Какие грехи я должен был совершить в прошлой жизни, чтобы заслужить такую реинкарнацию?! Мало того, что я меч, так еще и один из многих антагонистов! Судьба, стерва ты с очень специфическим чувством юмора, вот за что?!

— Хм. Интересно, — Дио задумчиво склонил голову, его золотые глаза хищно блеснули. — Пойдёшь со мной. Я найду способ заставить тебя подчиниться…

Вампир, не дожидаясь моего ответа (которого я и не собирался давать вслух), решительно протянул руку и схватил меня за рукоять. Его хватка была стальной и пугающе уверенной. Он легко поднял меня и потащил куда-то из пыльного чулана навстречу неизвестности…

Мамочка, я уже скучаю по своему милому, тихому чулану и тупым, но таким предсказуемым паучкам… Похоже, моя "спокойная" загробная жизнь в качестве катаны только что закончилась, так и не успев толком начаться. И началась новая – полная опасностей, вампиров, стендов и, скорее всего, большого количества нецензурной брани с моей стороны.