Бог-в-Лабиринте

— Дед, тут такое дело…

Аэнэль оторвался от книги и поднял глаза на мужчину. Тому было под сорок, и в темной бороде уже белела ранняя человеческая седина.

— Я вроде как тебе прадед, а не дед, — заметил молодой эльф. Аэнэлю было чуть за сотню, по меркам его народа – почти детство, — Что-то произошло? Раз уж ты решил пройти весь этот путь до моего дома.

— Неужели ты помнишь, как меня зовут, — усмехнулся мужчина, кладя на скамью охотничий топор. Эльф уловил в голосе правнука издевку, мол, и какое тебе, Аэнэль, дело до нас, внуков и правнуков.

— Ты - Торстен. Второй сын моей младшей внучки. Ты недавно схоронил жену, и у тебя четверо детей, и старший позавчера попросил звать сватов, чтобы жениться на дочке купца.

Аэнэль сел за стол, приглашая гостя присоединиться. Торстен помялся – к эльфу он заходил впервые, ведь, как и все жители деревни он избегал одинокого хутора на холме.

— Так что же тебя привело? – тихо спросил Аэнэль.

“Странная картина”, – подумал эльф. Дом, темный и по-человечески уютный, украшен резьбой Древнего Народа – будто это и не изба какая, а хижина друида в священной роще.

На столе глиняная посуда, сделанная грубой человеческой рукой. По одну сторону стола – эльф с длинными золотыми волосами и острыми ушами, напротив – его человеческий правнук, черноволосый мужчина метра под два ростом, который одним ударом кулака мог бы сломать Аэнэлю позвоночник.

Девяносто лет. Столько Аэнэль прожил среди людей. Тогда, почти век назад, его оглушили человеческие песни и околдовало людское тепло. Эльф и не думал оставаться, помня совет старого друида не жить с короткоживущими дольше, чем четверть года. «Человеческая жизнь коротка и пьяна, опутают тебя своими сетями и проживешь с ними, пока от горя не постареет душа».

Тогда Аэнэль лишь смеялся над предрассудками Древнего Народа. Да что вообще могли знать о подлинных чувствах вечно молодые старики? Они их давно позабыли, потопили в воспоминаниях о бесконечно долгих десятилетиях! Настоящая жизнь там, среди людей. Когда не успеваешь оглянуться, а прошел год, и за этот год храбрые, крепкие люди сделали столько, сколько эльфы не сумели бы сотворить и за век!

И Аэнэль остался. Женился. Поселился в маленьком домике на холме.

Через год у Аэнэля родилась дочь.

Он дал ей эльфийское имя – Талиндра, и долго не мог оторвать глаз от маленького остроухого существа, так похожего одновременно и на него, и на Аду. У Древнего Народа дети рождаются редко, и Аэнэль чувствовал себя в тот момент благословленным бесстрастными эльфийскими богами.

Талиндра повзрослела – и только тогда Аэнэль впервые почувствовал, что старейшины, возможно, были и правы, запрещая эльфам жить с людьми

— Кто-то бродит по руинам, — сказал Торстен. — Я как сунулся, сразу понял, что дело нечистое, магическое. Зеленые огни светятся, как маленькие факела! Может, ты сходишь? А то уже по округе слухи пошли, что у нас нечисть по дворам расхаживает, а мне сына скоро женить. Подсоби, а?

— В магических науках я не силен, — Аэнэль развел руками – пальцы у него были тонкими и длинными, «женскими» как их называли люди, — а на руинах и девяносто лет назад странности бывали. Кто знает, кто здесь жил до людей?

— Гномы, етить едрить их!

— Что, прости?

— Гномы. До людей тут жили гномы! Там даже руны ихние.

Аэнэль захохотал, закрывая безволосое лицо руками.

— Гномы… Торстен, руины — не гномьи. Гномам такие строения, что нам с тобой великаний замок.

Торстен насупился. Теперь он и правда выглядел как правнук Аэнэля – и эльф стал узнавать знакомые черты. Форма носа у него как у прабабки, Ады, давно умершей эльфийской жены. А глаза зеленые, как у мужа Талиндры.

– Вообще, разве не у всех вас… есть способности к магии? – осторожно спросил правнук.

– Я еще слишком молодой, – пожал плечами Аэнэль. – Магию нужно пробудить, высвободить из себя. Иногда это что-то радостное, что переворачивает душу, иногда горе, или сильный страх. В любом случае, редко, когда это происходит с теми, кому меньше два века.

… Аэнэль овдовел, не прожив с женой-человеком и десяти лет. Хороня ее, он и сам думал утопиться. Потом хотел забрать дочь и вернуться к эльфам, но передумал.

Талиндра же вышла замуж. И Аэнэль, которому еще не было и шестидесяти, подросток, мальчишка, стал дедом троих внуков. Они тоже выросли. Когда умер их отец, овдовевшая Талиндра, пьяная и злая, пришла к отцу, размахивая топором.

— Ну и на кой черт ты меня родил?! Посмотри, у меня взрослые дети, а выгляжу, как будто мне двадцать! Сколько вообще живут, такие, как я?!

Аэнэль не смог ей ничего сказать. Пытался как-то утешить, но никакие слова не могли успокоить полукровку, которой не было места среди своих.

Наутро Талиндра покинула деревню. Может, оно было и к лучшему – все трое ее детей в скором времени умерли, старший от чумы, средний на войне, а младшая — рожая седьмого ребенка.

Сколько еще поколений сменится на глазах у Аэнэля?

— Разведай, а? – Торстен протянул руки в жесте, привычном для деревенских жителей, мол, будь другом, дедом, соседом, добрым человеком, и помоги, — Если там что зловредное, так мы с мужиками быстро порешаем, только нам бы понять, что это.

— А если не зловредное? – спросил Аэнэль

— Тогда пусть завязывают огнями светить. Детей заманивать, стариков пугать. У нас тут места тихие, все знают, что сюда девок замуж выдавать можно, все у нас хорошо да спокойно. Поясни им, что мы, люди, такое не любим.

Аэнэль покачал головой. У короткоживущих все всегда было просто. Был их мир, лишенный магии и наполненный чудовищами, а также молчаливыми, жестокими богами. А был мир иной, запретный, волшебный. В нем правили эльфы, под землей жили гномы, древние руины полнились колдовством, а единороги выходили к прекрасным девам в день летнего солнцестояния.

А раз он, Аэнэль, был из этих, остроухих, то ему и следовало пойти разобраться с нечистью на руинах.

— Ты же знаешь, я не маг и не друид.

— Знаю.

— И охотником на монстров тоже никогда не был.

— Знаю.

— И, если там живет какая-то хтонь, что древнее мира, я ничего сделать не смогу?

— Допустим.

— Отлично. Поэтому, если меня там убьют, похороните по эльфийскому обряду. В землю не закапывать, у нас тела веками не разлагаются.

— Дык тебя что, в костре сжечь? — почесал голову Торстен. — Соседи не поймут, это же только зверье так… А ты прадед … Неправильно как-то.

Аэнэль рассмеялся.

— Да шучу я, Торстен. Схожу, не срывать же праправнуку женитьбу?

***

Аэнэль вышел из деревни, направившись на северо-запад. Шел налегке, взяв только бурдюк с водой.

Руины встретили его холодным дыханием древности, от которой даже эльфу стало не по себе. Только люди могли поселиться рядом с таким местом. Только люди могли закрыть на такое глаза.

Что именно было раньше на этом месте, Аэнэль мог лишь гадать. Массивные колонны, испещренные уродливыми рунами, могли бы запросто придавить великана, а лабиринт из стен внушал первобытный ужас.

Эльф подошел поближе - в неверном свете заходящего солнца он разглядел изображение, высеченное на камне. Кажется, это был маленький кентавр, совсем еще жеребенок.

– Вот не думал, что про них знают так далеко на севере, – пробормотал Аэнэль.

Все существо Аэнэля протестовало против дальнейшего путешествия. Там за поворотами было что-то злое, что-то нехорошее.

Неизвестное.

Однако он все же сделал несколько шагов во тьму.

Черное ничто окутало эльфа, незримая лапа ужаса сдавила сердце.

Беги. Беги. Беги. Это место опасное, плохое, сюда нельзя. Оно убьет тебя. Ты не проживешь и десятой доли своей обещанной жизни, если не уйдешь.

И Аэнэль бросился бежать. Назад к свету, прочь из этих проклятых руин!

Но почему-то полоска света не приближалась, а только отдалялась. Эльф то и дело спотыкался о невидимые препятствия, будто сами руины не давали ему выбраться. Липкий туман с запахом полыни заполнил ноздри и легкие.

Сердце бешено билось, горло жгло…

…И внезапно все закончилось.

Уже наступила ночь, и россыпь колючих звезд мерцала на летнем небе. Аэнэль встал на колени, затем отряхнул одежду, вытащил из волос запутавшегося в них паука.

А потом что-то маленькое пробежало в траве. Аэнэль потянулся за кинжалом, однако прежде, чем эльф успел достать оружие, нечто острое ткнуло его в щиколотку.

Вокруг загорелись зеленые огоньки.

Они были везде. В траве, в темноте руин, на валунах. Вокруг раздавалось тихое шипение, будто разом из нор повылезла дюжина невидимых змеек.

Снова укол, на этот раз в ляжку, и Аэнэль пнул невидимое существо в сторону.

— Наш гордый народ не сдается! – раздался тонкий голосок из травы.

— Да! Двуногие могут пойти на фарш!

— На фарш! На фарш!

Кем бы ни были эти существа, их было много. А много маленьких существ способы легко расправиться с эльфом-домоседом, который умел держать нож исключительно ради готовки.

Пушистый и когтистый шар ударил эльфу в грудь, Аэнэль снова потерял равновесие, но на этот раз упал на спину.

На его груди, вооруженное копьем длиной с его предплечье, стояло существо.

Существо было размером с трехмесячного котенка, однако в его глазах свирепость берсерка соседствовала с вполне человеческим интеллектом.

По форме оно напоминало кентавра. Нижняя часть была кошачьей – четыре мягкие лапки, пушистый хвост, колтуны на боках. Торс тоже казался кошачьим, однако было в нем что-то неуловимо гуманоидное – по крайней мере, лапки с длинными пальцами вполне годились для использования орудий.

— Никто не смеет стоять на пути у вуломумов. Особенно люди! – существо, назвавшееся вуломумом, ткнуло Аэнэля копьем в грудь.

— Пст, — шепнули из травы. — Великий вождь!

— Чего тебе, младший искатель? – вождь, сохраняя надменное выражение морды, бросил взгляд куда-то мимо Аэнэля.

На грудь эльфа запрыгнул второй котокентавр.

— Это не человек.

— А что же это, по-твоему? Гном?

— Это эльф.

Воцарилась тишина. Аэнэль увидел, как зеленые огоньки приближаются, а вуломумы окружают его, как охотники севера берут в кольцо мертвого морского дракона.

У Аэнэля промелькнула мысль, что из всех возможных нелепых смертей – быть съеденным котами определенно занимала бы первое место по абсурдности.

— Хм… Действительно эльф, — протянул вождь, уперев древко копья в ребра Аэнэлю. Затем подошел поближе и потянулся оружием к эльфийскому уху, будто проверяя, настоящее оно или нет.

— Приятно встретить в этих диких, оскверненных людьми местах представителя Древнего Народа. Я надеюсь, мой клан может рассчитывать на помощь в войне против кожаных любителей метала?

— Убить! Убить! Убить! – начали скандировать вуломумы.

Аэнэль приподнялся на локтях. В траве находилось около полусотни вооруженных котокентавров.Одежды не было ни у кого из них, зато у многих на шеях и поясах виднелись украшения из маленьких костей и черепов.

— Я Аэнэль из Чернодола, — наконец, представился эльф. — Что вы хотите от людей?

— Я великий вождь Кусай-Отрывай,— зарычал предводитель,— Ты якшаешься с людьми, как я погляжу. От тебя пахнет человеком, а не эльфом!

— Человеком! Человеком!

— возможно оно и к лучшему, — Кусай-Отрывай перевернул копье с явным намерением проткнуть Аэнэля. — Они к тебе привыкли. Иди и скажи, что клан красных вуломумов пришел забрать свои помеченные территории! К рассвету мы пришлем гонца. И если ответ будет неудовлетворительный, мы нападем на деревню и съедим всех людей.

— Съедим! Съедим!

Аэнэлю это все надоело, он резко встал, уронив Кусай-Отрывая на землю. По полю прокатился резкий вздох возмущения.

Котокентавр справа, тот самый, которого назвали искателем, хихикнул.

— К рассвету людишки должны покинуть эти земли, — сказал вождь. — А ты можешь остаться. Мы любим эльфов. Хоть от тебя и воняет человеком. Искатель, ты отправляешься с ним!

Аэнэль почувствовал, как вверх по ноге карабкаются коготки. Через мгновение на плече уже восседал молодой вуломум.

— Ты, если что, не злись, — сказал искатель, поигрывая копьем. — Мы вообще-то мирные. Меня Царап зовут. А ты это, с людьми давно живешь? – спросил он, когда руины остались далеко позади.

Аэнэль не ответил.

— Ты нас тоже пойми, руины эти – сакральные, земли, предками помеченные, — сказал Царап, — А то, что мы на тебя напали… так мы ж думали, тебя подослали от нас избавиться. Вот заявись к вам в гости великан, ну, стали бы вы его спрашивать: кто он и откуда?

Из болтовни вуломума Аэнэль понял следующее. Когда-то давно в этих местах и правда обитали их предки, охотились на полевок и почитали Бога-Что-Живет-в-Лабиринте. Потом с севера нагрянули великаны, не люди, а самые настоящие гиганты. Вуломумы разбежались, кто куда, затем в эти места пришли люди, назвали Черную Долину – Чернодолом и выстроили в ней дома, не рискуя селиться близко у Лабиринта или, проще говоря, руин.

С тех пор сменилось тридцать вуломумских поколений, а котокентавры забыть забыли о Черной Долине, пока Кусай-Отрывай не победил вождей поменьше, не объединил разрозненные кланы и не решил выбить людей с исконно вуломумских земель.

— Настроен вождь решительно, — добавил Царап.

Чем ближе Аэнэль подходил к деревне, тем больше все происходящее казалось ему бредом сумасшедшего и, если бы не вполне ощутимый зверь на плече, он вполне мог бы подумать, что все это ему привиделось.

А главное, ему внезапно отказали познания в человеческом языке – он все никак не мог сформулировать на нем то, что происходило в руинах.

На эльфийском было бы проще, хоть и заняло бы почти час. Древняя речь сама по себе неторопливая, как и говорящий на ней народ.

Прикинув, что до рассвета еще долго, Аэнэль решил немного собраться с мыслями и не торопиться с визитом к правнуку.

— Царап, мой дорогой друг, — начал Аэнэль на Древнем наречии. — Люди не лучшие собеседники, если разбудить их посреди ночи и сказать, что пришли чужаки. Предлагаю тебе побыть какое-то время у меня. А утром я поговорю с ними.

— Утром вождь отправит гонцов, — напомнил Царап.

Аэнэль, прикинув, что тогда тем более придется меньше объяснять, свернул на восток, чтобы зайти в деревню не со стороны дороги, а сразу к своему дому на холме. Понадеявшись, что Торстен не послал кого-нибудь из своих многочисленных детей последить за «дедом», эльф поднялся по тропинке и запустил котокентавра в дом.

Царап остановился на пороге, выжидающе разглядывая Аэнэля.

— Будь как дома, — сказал тот на древнем языке. В простом наборе слов крылась клятва – не причинять вреда своему гостю. Царап кивнул и зашел внутрь, положив копье на пол.

— Будь как родич, — ответил Царап. Теперь и вуломум обещал не причинять зла Аэнэлю. —Один живешь или на человеке женат?

Аэнэль зажег лампадку.

— Жена умерла восемь десятилетий назад. Так что живу один.

— Соболезную, — искренне ответил Царап, садясь во главе стола. — А жители деревни твой выводок?

— Интересный выбор слов, — криво улыбнулся Аэнэль.

— У меня вот две дочери, — сказал Царап. — Но они мелкие совсем. Когда уходил, еще даже глаза не раскрылись. Только верхние лапки хвать — хвать мое копье, утащить все пытались.

Сразу вспомнилась Талиндра, которая вечно норовила забраться повыше – лазила по крышам, по деревьям с ловкостью эльфийки и безбашенностью человека. А потом ревела, в очередной раз разбив коленки или вывихнув лодыжку. Даже брак не изменил ее привычек и, поругавшись с мужем, она не раз убегала в лес, прячась в кронах деревьев, пока Аэнэль не уговаривал ее вернуться домой.

— Моя путешествует где-то, — наконец, сказал Аэнэль, — ей тяжело среди людей стало, когда все стареть начали. Лет тридцать ее не видел.

— Тридцать лет? – удивился Царап. — Это большой срок!

— Не для эльфов. Думаю, вернется сюда рано или поздно, или я ее встречу. Среди своих.

Царап зевнул, и Аэнэлю подумалось, что надо предложить вуломуму поспать. Однако прежде, чем он открыл рот, то услышал широкие тяжелые шаги.

— Кто-то идет! – нижняя часть тела Царапа изогнулась дугой, — Тащи лук и стрелы, эльф!

Дверь распахнулась, и на пороге появился Торстен.

— Ну? –спросил мужчина. Аэнэль почувствовал запах крепкого эля. — Кто там шлялся по руинам, выяснил?

— И тебе здравствуй, — ответил эльф, жестом показывая Царапу спрятаться под столом.

Однако котокентавр вместо того, чтобы не лезть под горячую руку, зашипел, одним прыжком преодолел расстояние до копья и выставил острый наконечник вперед, уткнув его в икру Торстена.

— Это что? — Торстен протер глаза. — Крепковат эль оказался…

— Это… вуломум.

— Кто?

Аэнэль пересказал, что узнал от котокентавров, требование убраться подальше до рассвета эльф предусмотрительно опустил.

— Так мы же их просто передавим, — хохотнул Торстен и схватил Царапа за шкирку, тот снова зашипел, однако выглядел он в руках мужчины, словно борзой котенок.

— Их там много. И это самый мирный.

— Вот и передай им, чтобы валили к черту! – Торстен поднял руку, явно намереваясь отшвырнуть Царапа, но Аэнэль успел подойти ближе и вырвать вуломума из рук правнука.

— Это мы вам пришли передать, чтобы вы валили к черту! – завизжал Царап. Затем он принялся перечислять, что именно собираются сделать вуломумы с людьми, и Аэнэль в очередной раз убедился, что внешний облик далеко не всегда соответствует масштабу кровожадности.

Даже Торстен от живописаний последствий протрезвел.

— Говоришь, они там в руинах сидят? Отлично, сейчас разбужу мужиков, всех их там передавим!

— Торстен, да подожди ты! – Аэнэль попытался преградить правнуку путь, но мужчина легко оттолкнул худощавого и невысокого эльфа в сторону, да так, что он ударился головой о дверной косяк. — Торстен!

***

Следующие два дня казались горяченным бредом. Пьяные деревенские мужики, услышав историю про говорящих котокентавров, сначала не поверили Торстену, а потом не поверили своим глазам, увидев разъяренного Царапа.

Люди, верные своей натуре – решили, что маленькие вуломумы угрозы не представляли. Так что, когда к деревне заявились гонцы, Торстен даже не стал с ними разговаривать. Только лишь пригрозил спустить охотничьих собак, если вдруг вуломумы не понимают по-хорошему.

Вуломумы оскорбления не стерпели, и, на обратном пути из деревни, напали на пастухов и, невесть каким образом, увели теленка, да еще и проткнули Торстенову младшему сыну ступню, когда тот попробовал их отогнать.

Торстен собрал мужиков, и всей толпой они отправились к руинам поговорить с «кошками».

Котокентавры, воспринимавшие слово «кот», как оскорбление, а «кошка», как оскорбление вдвойне, окружили неприветливых мужиков и искололи копьями так, что каждый стал выглядеть будто побывал в пасти у дракона.

Людей же попытались отравить незваных гостей - рассыпав по полю крысиного яда. На закате же прекрасно видящие в темноте вуломумы устроили на деревню рейд – вынесли из амбаров кур, подожгли несколько сараев, а также пометили каждый второй дом, из-за чего деревня начала пахнуть как сточная канава.

Дом Аэнэля погромщики обошли стороной – из-за чего на следующее утро погром в его доме устроили уже односельчане. Во главе с сыном Торстена, которому вуломумы сорвали помолвку с дочкой богатого купца.

Ночью молодежь отправилась в руины, где они тоже отхватили от вуломумов. Те же пробрались обратно в деревню и сожгли дом Торстена. Торстен, все еще не пришедший в себя от боли и унижения, приказал поджечь поле вокруг руин.

К вечеру второго дня в Чернодоле полным ходом шла межрасовая война. При этом Аэнэль чувствовал себя застрявшим ровно посередине. Да и, честно говоря, аргументы вуломумов ему и самому казались вполне разумными – если это их сакральные места, если это их храм в руинах то, как минимум, они имели право предъявить требования.

С другой стороны, половина деревни были его прямыми потомками, а сами котокентавры сразу начали с насилия. Но Торстен и его дружки тоже были хороши – даже не попытались выслушать, однако стоило ли их упрекать? На протяжении всей истории мира именно люди были самыми беспомощными перед волшебными народами: эльфами, гномами, тем же кентаврами на юге. И то, что ответом на угрозы у них всегда была резня, по мнению Аэнэля, не было их виной.

Однако наблюдать за происходящим с вершины холма было невозможно.

Наверное, имело смысл потихоньку уйти. Сколько можно торчать в этой деревне? Это уже давно не его дом, люди, ради которых он тут поселился, жена, друзья – все умерли. Дочь… Аэнэль не видел ее уже тридцать лет, срок небольшой, но на краю сознания уже стало проявляться волнение: где же она? Что с ней? Нашла ли себе место в этом мире, где полуэльфы большая редкость, чем драконы?

Человеческий мир жесток и быстротечен, и Аэнэлю давно было пора покинуть его.

Однако, вместо того чтобы пойти прочь из Чернодола, Аэнэль направился к руинам.

Уже смеркалось, когда эльф дошел до Лабиринта. В траве отчетливо виднелись зеленые огни.

Острый тычок в лодыжку заставил Аэнэля подпрыгнуть. Воспользовавшись его замешательством, по штанине на плечо залез Царап.

— Будь как дома, — сказал вуломум. Его правое ухо было разорвано, а на боку виднелся шрам на обгоревшей шерсти

— Будь как родич, — ответил Аэнэль. — Я пришёл поговорить.

— Кусай-Отрывай жаждет крови. Мол, чтобы никаких человеков тут не осталось, одни кости да развалины.

— Мне нужна твоя помощь, эльф, — серьезно сказал Царап, устроившись на плече. — Мне и моему народу. Я так-то, конечно, повоевать хотел, ну, доблесть, все такое, шрамы чтобы красивые. А потом подумал – вот у меня два котенка, предположим, прибьют меня здесь, кому хорошо-то будет? А люди же не одни в этих краях! Пожжем и пометим все в округе. Что будет через три ночи?

— Придут соседи, — ответил Аэнэль.

— Вот. Я-то думал, нас больше. А получается, что больше людей, и они сами по себе… Больше. Истребят нас, ничего от вуломумов не останется.

— Если предлагаешь пойти пообщаться, то меня они уже записали во врагов рода человеческого.

— Предатель! – раздался грозный кошачий окрик из травы.

— Предатель! Предатель!

Голоса доносились со всех сторон, и Аэнэль чувствовал, как на него смотрит несколько сотен разъяренных глаз.

Вдали загорели факела людей.

— Эльф пошел договариваться с котами! – закричали из толпы.

Аэнэль мгновенно рванул в сторону, уворачиваясь от камней и летящих тонких копий.

— Ай, не за шкирку же! – воскликнул. Царап, когда Аэнэль схватил того за шерсть и запихнул себе за ворот. — Неуважение!

— Спасибо мне скажешь! – Аэнель легко перепрыгивал через камни. Прежде чем его разум сумел осознать, насколько вся ситуация абсурдна, он уже оказался внутриЛабиринта.

А потом земля под ногами затряслась, и мир погрузился в липкую болезненную темноту.

***

Аэнэлю снился дом. Не тот, что стоял на холме, с высоты которого он мог наблюдать, как взрослеют и стареют его потомки – а тот, старый – из детства, запрятанный в далеких эльфийских лесах.

Во сне мать, темноволосая лучница, расчесывала Аэнэлю волосы и рассказывала о драконах. Аэнэль все хотел ей сказать, что ее внучка Талиндра очень на нее похожа.

— Подъем! – прошипел Царап. — Аэнэль, при всем уважении – вставай!!!

Аэнэль кое-как раскрыл глаза и сел. Единственным источником света был маленький факел в лапках котокентавра, но толку от огонька было как от спички.

Сколько эльф не вглядывался вверх, понять откуда они упали он так и не смог – потолок над головой казался непроницаемым.

— Пошли?

— Куда?

— Искать выход.

Царап отбежал в угол.

— Не пойду. Здесь живет Бог-в-Лабиринте! Это мой бог, он меня спасет! – Царап прижал копье к груди. — И не советую его злить!

Аэнэль огляделся. Узкий тоннель терялся где-то далеко впереди, и, кроме того, шел на спуск.

От мысли, что придется идти в неизведанное, да еще и под землей, эльфу стало не по себе.

— Ну ладно, — сказал эльф, — оставайся тут, а я пошел.

Аэнэль сделал несколько шагов вперед и тут же услышал стук лапок.

— Ты что, собираешься меня тут оставить?!

— Ты же сказал, что ты твой бог тебе поможет.

— Но я не сказал, что хочу ждать его один!

— Тогда не жди, — Аэнэль отцепил бурдюк от пояса и предложил Царапу попить. Тот жадно прильнул к горлышку и сделал несколько глотков.

Какое-то время они шли молча, а коридор даже не думал расширяться или выводить их на поверхность.

— Это что за отцовские уловки? – внезапно спросил Царап, — Ты обманул меня, как котенка.

— Сработало же.

Царап выставил вперед копье.

— Тогда ты иди впереди. Ты большой, я буду за тобой прятаться. И если тебя съедят, то я расскажу котятам, что ты пал смертью храбрых!

Скоро даже невысокому Аэнэлю пришлось нагибаться. Царапу было не легче – его ухо начало кровоточить, и по маленькому тельцу то и дело проходила плохо скрываемая дрожь.

Никаких поворотов и никаких закоулков в тоннеле не было. Только длинный, узкий коридор, будто прогрызенный исполинским червем.

— А что вообще представляет собой Бог-в-Лабиринте?

— Говорят, что он просто есть. И всегда был.

— Царап, деревня здесь стоит уже три века, как так вышло, что никто до сих пор ничего не знаете об этом вашем… божестве? Да, в руины никто не заходит, все делают вид, что их нет. Но разве, будь там ваш бог, не захотел бы он прогнать людей? Или помочь вам, когда вы сюда пришли?

Царап дернул плечами. Разговор был явно ему неприятен, и Аэнэль отстал.

Уставшие ноги скользили, и Аэнэлю казалось, что он уже вечность идет по этому тоннелю.

— Ты слышишь? – спросил Царап.

— Слышу что?

— Что-то ползет. Под нами.

Аэнэль попятился, прижимая к себе Царапа. С той стороны откуда они шли вновь раздался рев. Эльф успел разглядеть лишь красную точку впереди – а потом ноги заскользили, и он кубарем покатился вперед, чтобы через три удара сердца упасть на каменный пол в огромной зале, похожей на неф древнего храма.

Насколько тоннель был узким, настолько огромной была зала. Ее потолок терялся высоко во мраке, а в центре находился огромный колодец. Непроницаемо черный, точно пасть мертвого дракона.

Пространство вокруг него было усеяно обломками и камнями, будто что-то исполинское пробурило туда вход.

Царап соскочил с плеча. На его мордочке царило такое благоговение, пусть даже перемешанное со страхом, что эльфу захотелось стукнуть своего случайного напарника.

— Бог в лабиринте! – воскликнул вуломум. — Здесь обитает Бог-в-Лабиринте!

— Царап, здесь явно что-то обитает, но я сомневаюсь, что это бог.

Вуломум распластался по храмовому полу нижней частью своего тела, а верхние лапы задрал к потолку.

Из колодца начал доноситься гул.

Гул становился все сильнее, и Аэнэль попятился. Там, в черной яме, таилось что-то очень злое, неописуемое.

Что-то древнее...

Внезапно, глаз зацепился за темные очертания среди камней. Поначалу эльф подумал, что это чья-то одежда, небрежно наброшенная на обломки, но приглядевшись разглядел мертвое тело.

Женщина в одежде путешественника. Ноги неестественно вывернуты, в голове вмятина. Черные волосы – грязные и спутанные, а уши что-то между человеческими и эльфийскими.

Тело не разложилось, как если погибшая была из рода людей, а будто высохло, навсегда сохранив прижизненные черты.

Аэнэль упал на колени, чувствуя, как прожитые годы давят на него обрушившейся горной грядой.

— Талиндра… — прошептал он. — Моя девочка…

Все эти тридцать лет она была здесь. Она не ушла, оставив взрослых детей – просто заблудилась в этих руинах и умерла, погребенная у мрачного колодца. Умерла ли она быстро? Или звала на помощь, пока Неизбежное не забрало ее?

А он все это время наслаждался жизнью среди людей, опьяненный эльфийским долголетием – и даже не подумал поискать дочь.

Внезапно все строение сотряс грохот. Сверху посыпались обломки.

Аэнэль не шевелился. Что ждет его впереди? Долгие века жизни? Зачем ему это?

Из черного колодца ввысь рвануло огромное покрытое белой шерстью червеобразное тело. Оно в мгновение ока добралось до потолка и с оглушающим ревом пробило себе путь на волю.

Парализованный ужасом Аэнэль смотрел, как тело исполинского червя все никак не заканчивалось. Кажется, его длина уже достигла версты.

Эльф подобрал вуломума руками и прикрыл его тело своим. Камень ударил по голове, и Аэнэль почувствовал, как по щеке стекает кровь.

— Я… думал… что бог… меня услышит, — прошипел Царап.

— Ну он тебя неправильно понял.

Аэнэль бросил последний взгляд на тело дочери – ее требовалось похоронить. Хоть бы и по-человечески. Но думать об этом было некогда. Уворачиваясь от камнепада, эльф, прижимая раненого вуломума бросился обратно к тоннелю.

Бог-в-Лабиринте, а точнее – монстр, веками спавший на дне колодца, замер, будто белый древесный ствол. И Аэнэль разглядел теряющуюся в вышине голову – выпученные красные глаза, вполне себе человеческий рот, растянутый в кривой ухмылке.

Царап приподнял лапки, будто пытаясь зевнуть, а потом из последних сил издал визг, похожий на боевой клич.

Существо сверкнуло глазами, развернулось, как червяк после дождя, и его уродливая голова нависла над Аэнэлем, будто вызывая на бой.

Пасть, похожая на безумную лишенную губ улыбку, приоткрылась, обнажая толстые квадратные зубы.

В глазах твари Аэнэль вдруг увидел черноволосую полуэльфийку, заблудившуюся и напуганную. Та, не шевелясь, позволила Богу-в-Лабиринте убить себя. Потерянная, лишенная воли к жизни, молодая-старая вдова, которой не смог помочь даже собственный отец.

Сколько бы столетий Аэнэлю не суждено было прожить, он вряд ли сможет простить себя...

И тогда эльф начал кричать – он проклинал: то ли себя, то ли эту тварь, то ли неспособных к переговорам жителей деревни.

Тварь распахнула пасть.

Внезапно, эльф почувствовал, как внутри него начинает гореть пламя - оно, подпитанное горем и яростью, распалялось все сильнее, готовое вырваться наружу.

Аэнэль поднял правую руку, будто пытаясь дотянуться до червя, и из кончиков пальцев вырвались жгучие, причинявшие коже боль, огненные нити. Невидимая сила подняла эльфа в воздух, и луч света ударил монстру в пасть.

– Почему не сказал-то, что ты боевой маг?! - слабо, но с нотками угрозы, крикнул Царап.

Червь, корчась от боли, вновь рванул вверх, туда, где вокруг руин ссорились вуломумы и люди. В глазах Аэнэля потемнело - его тело еще не привыкло к использованию магии.

Аэнэль бросил взгляд на тело дочери – ее было почти не видно из-за обломков. Горе, стыд, чувство вины - сильные, тяжелые эмоции заставили магическое пламя внутри эльфа воспылать в последний раз.

Луч света, вырвавшийся из его ладоней, разорвал червя надвое. Из тела монстра хлынула ядовитая слизь, и нижняя часть тела червя провалилась в бездну.

Вуломум потерял сознание, обмякнув в руках эльфа.

***

— Это все ты виноват! Проклятый эльф! Уходи, пока мы тебе голову не расшибли!

Аэнэль все еще пытающийся осознать, что все-таки произошло, отошел от руин. Жители деревни глядели на него с нескрываемой ненавистью.

Верхняя часть червя лежала в поле. Под солнцем чудовище быстро разлагалось, наполняя воздух тошнотворным смрадом. Слизь, сочащаяся из тела, отравляла травы и злаки - и Аэнэль чувствовал, как яд делает земли вокруг руин неплодородными если не навсегда, то на достаточный для людей срок.

Аэнэль заметил Торстена с вилами, выискивающего что-то в траве. Остановился, обменялся взглядами с правнуком. Тот отшатнулся, будто видел эльфа впервые.

“Магия, подумал эльф. Это все - магия. Он чувствует, что я изменился.”

— Я ухожу, Торстен. Мне жаль, что так вышло.

— Скатертью дорога.

Аэнэль остановился, раздумывая, стоит ли бередить Торстену старые раны.

– Твоя бабушка, моя дочь… Она погибла в руинах тридцать лет назад. Если сможете найти тело, не хороните в земле - а сожгите. Как у нас принято.

– Еще чего не хватало, – сплюнул Торстен, – погибла, вот как. Жаль.

Царап пошевелился и внезапно присел в ладонях Аэнэля.

— Я в порядке, — вуломум выплюнул сломанный клык. — Отнеси меня к вождю.

— Что это за тварь была-то? — спросил эльф, уходя все дальше от деревни.

— Он нашего бога съел, — сказал Царап. — Давно. Я когда начал молиться, стал картинки в голове видеть. Червь этот маленький был раньше, он сюда приполз вместе с великанами. Бог наш спал после подношений, он его и съел.

Когда вдали показался временный лагерь вуломумов, Царап попросил поставить его на землю и отдать копье. Аэнэль присел на камень, глядя, как хромающая фигурка котокентавра направляется к группе испуганных воителей.

Даже острый эльфийский слух не мог уловить эха их разговора, но Аэнэль видел, как ощетинился Кусай-Отрывай, как другие котокентавры приставили к раненому собрату наконечники копий.

Аэнэль бросился к нему, и подхватил Царапа на руки до того, как до него дотянулся вождь.

— А ну ша! – крикнул эльф. — Всех передавлю!

— Еретик! Еретик! – закричали вуломумы, едва пережившие встречу со своим лжебожеством.

— Твои котята никогда не узнают твоего имени! Ты больше не один из нас!

Царап попытался вырваться из рук эльфа, но Аэнэль удерживал его за шкирку, унося подальше от разъяренных сородичей.

— Вижу, они тебе не поверили? – спросил Аэнэль, когда уже глубокой ночью разжег костер вдали от руин, разрушенной деревни и лагеря котокентавров. Царап кивнул.

Долгое время эльф и вуломум сидели в тишине. Два изгнанника без дома, без семьи.

— Мне жаль, — наконец, сказал Аэнэль. Он подумал о двух котятах, которым расскажут, что их отец был предателем. О собственных внуках – рано умерших и нашедших покой на деревенском кладбище. О разъяренном Торстене.

О матери, которая ждет его в далеком северном эльфийском лесу, ни на год не постаревшая за почти что целый век.

Царап покачал головой.

— Они поймут. Когда вырастут – поймут. А ты, Аэнэль, что будешь делать?

— Вернусь домой. Туда, где мне место.

Царап вздохнул. Аэнэль ощутил тоску, исходящую от маленького существа. За одно мгновение храбрый вуломум чуть не погиб сам, потерял семью, клан, цель, веру.

Эльф протянул ему руку – Царап легко помещался на ладонь – жест, не нуждающийся в словах.

Приглашение к странствиям.

Царап поднял копье и упер лапку в бок. На расстроенную мордочку вернулся надменный взгляд.

— Я принимаю приглашение. Будь мне как брат, — он едва ощутимо кольнул ладонь Аэнэля наконечником.

— И ты будь как дома, — улыбнулся эльф, скрепляя клятву.