Бог веры и сомнений

— Замрите!

Жёлтый, словно слива, глаз заглядывает в незанавешенное окно. Мгновение жуткий прямоугольный зрачок Азарта осматривает нашу крохотную комнату. Я слышу, как тяжёлая монета взлетает и падает на его ладонь. Аверс, реверс. Раз — два. Аверс. Реверс.

Да — нет.

Никто не спит в такой час. Все ждут.

Монета взлетает и падает.

Замирает в ладони бога.

Да?

Нет.

Закрываю глаза. Нам подарен ещё один день.

Никто не спит перед рассветом. Бог любит игры, и мы играем. Замираем и прячемся, когда он приходит утром, считаем и молимся, когда взлетает монета.

Я скосила взгляд на занавесь у печки: оттуда послышалось слабое движение. Моя невестка, ненавистная Кайла, пыхтя, поднялась с лежанки, чтобы умыться и приготовить завтрак. Её округлившийся живот становилось всё сложнее скрывать. И чем он больше, тем сильнее мой младший сын похож на курицу наседку, что хлопочет над выводком.

Прошептав ругательство, встала вслед за девчонкой.

— Где мой сын?

— Сказал, что задержится в храме.

Нехорошее предчувствие вновь кольнуло в груди — оно, словно грозовая туча, преследует меня вот уже много дней.

У печки Кайла с трудом опустилась на колени, подкинуть дров. Но, завидев меня, встала снова, придерживая живот, робкая улыбка осветила её лицо.

Вот ведь! Страха, как ни бывало.

— Могу я поздравить вас с Перводнём, мама? — она протянула невесть откуда взявшуюся у неё красную ленту для волос. Символ весны и радости.

Ну что за девчонка!

Кивнув в знак благодарности, пробормотала поздравление в ответ.

Я была против этого брака, и теперь, глядя на это пухлое, словно свежая булка, создание, меня обуревают противоречивые чувства. Какой бы негодной и бестолковой я её не считала, у неё внутри бьётся сердце моего внука. А посему, мне пришлось отнять у невестки полено, указав на полку:

— Разбери крупу, приготовим кашу. Да поживее, а то не успеем на праздник!

Переставляя ноги, словно утка, Кайла поспешила к полке у окна. Послышался шорох крупы — девчонка принялась за дело.

Едва огонь схватился за новые поленья, а я не успела обернуться к невестке, чтобы пожурить её за нерасторопность, как в дверь постучали.

— Не к добру все это. Ох, не к добру, — прошептала я и прикрикнула на уже привставшую Кайлу:

— А ну сядь. Или еще лучше — спрячься! Ну же!

И только занавесь у печки перестала волноваться, а стук раздался в третий раз, как, сняв крючок, я отворила дверь:

— Счастье — то какое, Матушка! — на пороге стоял младший послушник из храма, лицо его сияло от восторга, словно начищенный медный поднос.

Вот тут-то мне всё стало понятно: и мои страхи, и задержка сына. Уж лучше бы жребий Азарта коснулся его сегодня утром, и мой мальчик спокойно умер во сне. Или я.

И ему не пришлось бы во всем этом участвовать, а мне вновь терпеть.

Чтобы там ни пели атуны, я вижу — боги отвернулись от меня

Они опять забирали моего сына.

Снова.

Будьте вы все прокляты!

***

Чтоб вы все сдохли! Чтоб всех вас разодрал бог Гнева!

Народа во внутреннем дворе храма, словно картошек в тугом мешке, не протолкнуться. И всё же мы шли свободно. Людское море расступалось передо мной, дважды благословлённой богами. Будь они все прокляты!

Я закутала свою непрокую невестку в два слоя верхней одежды, в попытке скрыть положение. Оставить дома я её не могла, ведь все знали, что совсем недавно мой сын женился на бедной сиротке — толстой служанке из трактира. Но спрятать Кайлу от глаз бога Зависти, было моим долгом.

Соседи, знакомые, все кланялись и провожали нас молчаливыми взглядами, пар от их дыхания взвивался в холодное утреннее небо. Такое чистое и голубое сегодня… Снег звонко хрустел под нашими ногами. Картины прошлого и настоящего перемешались в памяти, и я перестала понимать, где нахожусь.

Тогда тоже стояла весна. Слегка морозный, ясный день, когда солнце впервые повернуло к лету.

Перводень.

Запрокинув голову, я устремила взгляд к вершине гигантской лестницы — там, на площадке, разведя руки в стороны, пел наш бог. Ему вторили послушники и жрицы — атуны из храма. Кто-то тянул песню, кто-то танцевал. Звучали барабаны.

Когда-то во всём этом участвовала и я… Горькая усмешка коснулась моих губ. Тогда всё это не казалось мне таким нелепым, неправильным, несправедливым.

Динамика пения изменилась, и ритуальные движения участников стали еще более откровенны. Вестники Сладострастия, похожие на бутоны цветов, раскрывались с тихим стоном. Они возникали тут и там, ещё робкие, несмелые, но совсем скоро их алые лепестки заполнят все свободное пространство. К барабанам присоединились флейты, и музыка зазвучала сильнее. На край площадки вывели человека. По его телу вились цветные руны, а лицо скрывала маска. Но я узнала его.

Сын. Моя плоть и кровь.

Жертва в честь бога нашего селения — Сладострастия, приносилась в молитве о будущем урожае и плодородии. Чтобы этой весной все достойные семена проснулись. И в земле, и в женщине.

В одно мгновение всё замерло. Кайла задрожала, словно паутинка на ветру — похотливый бог занёс тяжелый топор, и кажется, я даже здесь, внизу, услышала чавкающий звук.

Голова моего последнего сына отделилась от тела и упала в плетеную корзину.

Невозможно отвести взгляд. Всё время мира сейчас собралось здесь и замерло, сохранив этот жуткий миг в моей памяти. Рядом с тем днём, когда и его брат… Слёзы душили, но я сдержала рвущийся из горла плач.

Невестка тихо охнула и опустилась на землю. Точнее хотела опуститься, но я крепко прижала к себе её пухлое тело.

— Держись, — шепчу я ей. — Держись, чего бы это не стоило, глупая ты курица!

Покуда толпа, словно хищник, что почуял слабость, не разорвала тебя на куски.

Народ вокруг нас возбужденно и радостно кричал, подпрыгивал и вскидывал руки к небу. Кровь с жертвенника тут же подхватывали послушники, ловили в чаши и преподносили атунам: те с азартом опрокидывали их себе на голову, размазывали по голому телу. В припадке ритуального безумия холод им не страшен. Старший жрец — Унга тун Борхо, ударил в барабан, и к краю подвели жертвенных животных: свиней, птицу и молодого оленя. Топор опустился, и их кровь полилась по ступеням вниз. Вновь и вновь взлетало окровавленное лезвие. Пар от горячей крови устремился в безучастное небо, где ползли легкие прозрачные облачка.

Я проводила их взглядом.

Вестники сладко стонут, появляясь у плеча каждого второго жителя.

Тело моего сына завернули в солому, ведь именно его сожгут вечером на главной площади. Голову отнесут в святилище, где лежал череп его старшего брата. Прах развеют над полями, и всё это по воле Новых богов, которых мы сами же и призвали. Они поедали нашу плоть, пили нашу кровь и исполняли просьбы. Мы построили своё благополучие на костях и смерти.

Ритуал подходил к своему апогею: оргия скатилась вместе с кровью животных к подножью лестницы; желающие причаститься слизывали её, уже застывающую, с камней и мазали лицо друг друга. Сладострастие и избранные атуны первыми ушли в гипостильный зал, но вскоре к ним присоединятся и остальные.

— Идём, — я подталкиваю еле соображающую Кайлу, белую, как окружающий снег. — Теперь мы можем уйти, — губы девчонки дрожат, а глаза большие, словно куриные яйца.

Обратно шли в молчании, две крохотные щепки во встречном людском течении. У многих есть более интересные дела, чем старуха и глупая девчонка.

Старуха.

А ведь это моя сороковая весна.

***

— Благословенная матушка!

К обеду пошёл снег, невесомые снежинки плавно порхали в воздухе, оседая на меховых одеждах. Я усадила Кайлу на лавку у могучих корней домашнего дерева. Всю дорогу мне пришлось практически нести девчонку на себе.

— Разве ты не должен находится в центре событий, Унга тун?

— Сегодня боги снова избрали тебя! — он пропустил моё замечание мимо ушей. Самодовольно ухмыляясь, Борхо подошел ближе. Внимательно глядя на этого сухопарого, но всё ещё не утратившего привлекательности мужчину, я никак не могла взять в толк: отчего раньше так желала его? Этого высокомерного, спесивого, жеманного идиота. Вот уж, правда: молодость — глупость.

— В таком случае поздравь и себя. Сегодня твой сын пошёл на корм нашему народу.

— Вы все мои дети, — ему удалось скрыть удивление. Жрец самодовольно раскинул руки, словно намереваясь обнять село. Слизняк. Пришёл упиваться моим горем, зная, что я давно перестала радоваться всему этому, как безумная? Хорошо, что сын пошел не в отца. Хотя, что уж теперь говорить.

Полынь на моём языке и в сердце.

— Пропусти, – я плечом отодвинула его от лестницы, подхватив Кайлу. Надо подниматься наверх. Домой, скорее домой. Всего два пролёта по стволу дерева, и мы у себя.

— А твой старший сын, как же его?.. Перл! Тоже был моим? — снизу до меня донёсся крик Борхо.

Ещё чего. Перл был сыном бога. Правда, совсем недолго. На седьмую весну Сладострастие забрал его обратно. Сыновья для него всё равно что овощи на грядке — их надо посадить, вырастить, и в нужное время собрать, чтобы получить силу. Он всегда так поступал, но я, конечно же, считала себя особенной. В двенадцать лет уже атун храма, не послушница. И бог выделял меня среди прочих любимиц… Глупышка. Вот оно как обернулось. А ведь могла же просто отслужить положенный срок, уйти и всё!

Шаг за шагом, в молчании, я поднималась выше.

Дома первым делом, не снимая шубы, кинулась к полке: душица, душица, душица! Несколько раз ударила кремнем, и пучки затлели, распространяя по комнате приятный запах.

Пока кипел чайник, Кайла понемногу пришла в себя, по её лицу, наконец, потекли слёзы.

— Поплачь, — я в тревоге трогала её живот, ребёнок сильно толкался, оно и немудрено, но в остальном, кажется всё в порядке. Напоив невестку успокаивающим отваром душицы, отправила спать.

Проклятая девчонка! И сын вместе с ней! Почему, ну почему, ты не выбрал невесту из атун или послушниц, кого ничем не проймёшь? Вместо этого, женился на тихоне и неженке, что ревёт по каждому мало-мальски значимому поводу. И почему я не отговорила тебя…

Но не время для слёз. Не время. Пусть ледяные иглы врезаются в сердце, распарывая его окончательно. Пусть. Только бы не опустить руки и не сойти с ума.

Скамейка протяжно скрипнула, когда я присела у окна с чашкой отвара в руке. Но и этот звук быстро погас, в доме воцарилась пугающая тишина. Словно даже звуки умерли вместе с моим сыном. Вместе со мной.

Снег всё падал. Скоро вновь наметёт сугробы, но это не помешает празднику. К вечеру зажгут огненные дорожки на улицах, на главной площади поставят столы, и совсем скоро там появится угощение. Помост в центре площади с вязанками хвороста ждал свою жертву. Тело моего сына подожгут в самом начале торжества. А вокруг все будут пить, есть, смеяться. Повсюду повяжут красные ленты, и весёлые лица засияют в пламени костра.

Утром Сладострастие развеет прах жертвы над полями, и, когда сойдёт снег, кровь сына обеспечит нам богатый урожай. И так каждый год. Один мертвец на сотню выживших. Велика ли цена за сытные зимы?

Раньше я думала, что нет.

Белые хлопья за окном, плавно кружась, ложились на землю, скрывая грязь.

— Будьте вы все прокляты!

Резкий крик, будто воронье карканье, заставил меня вздрогнуть и проснуться. Всё же я задремала, отвар душицы сделал свое дело.

— Чума на ваши головы, проклятые инобожники! Люди! Ещё не поздно вспомнить истинное призвание!

Человек на улице кричал, словно какой безумный или юродивый. Но никто не обернулся, хотя его противный голос едва ли можно было не услышать. Откуда здесь взялся этот чудак? Борхо поджарит его на сегодняшнем костре. Никому не позволено кричать мерзости о наших богах. Во всяком случае, открыто.

Усмешка скривила мои губы.

Тени от домов - деревьев растянулись на всю улицу, и вечерние сумерки постепенно пожирали их вместе со светом. Пора собираться.

Я отдернула занавесь. Кайла уже не спала, но тихонько лежала, закрыв глаза и поглаживая живот. Её пухлые пальцы с нежностью порхали, а из уст лилось нечто, что с большой натяжкой можно назвать песней.

— Вставай, дитя.

Но она не шелохнулась. Я стояла в молчании, не зная, что предпринять — крикнуть или дать пощечину.

— Мама, — она соизволила взглянуть на меня, — мама, меня теперь ждёт та же участь?

Её глаза, полные слёз, блеснули в неровном вечернем свете.

— Не говори ерунды. Жребий богов не связан с родственными узами.

Гладко соврала я. Боги творили, что им вздумается.

— Вставай, проводим моего сына в последний путь, — протянула ей руку, помогая подняться.

— Мама, пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Прошу… — её мокрая щека коснулась моей ладони.

Моё сердце вновь сжалось. Проклятая девчонка!

Порой я волновалась за неё, словно она и впрямь моя дочь.

***

Пламя огненных дорожек освещало улицу. Красные ленты, повязанные тут и там, едва колыхались на ветру, снег перестал, и к вечеру воздух застыл, словно лёд. Лишь слабое дуновение порой волновало тонкую полоску яркой ткани в моих волосах.

Я крепко держала мягкую руку Кайлы. Она уже пришла в себя, но ещё похожа на снежное изваяние — вымучено улыбается всем желающим выразить нам свое почтение:

— Матушка!

— Матушка.

— Матушка…

Каждый второй касался моей руки, каждый третий — волос, и уж точно каждый встречный кланялся дважды избранной Матери плодородного года. Невероятная честь, от которой меня просто тошнит. От всех этих заискивающих взглядов и жеманных речей!

Багровые сферы, словно сгустки крови — вестники Гнева, повисли в воздухе. Ярость захлестнула меня. Проклятье!

Культ Гнева еще хуже, чем наш. Однако боятся нечего, ведь я не слышала, чтобы кого-то изгнали в другое селение, обнаружив в предателе чужую веру! Скорее всего, я просто стану следующей жертвой Сладострастия. На моей крови и костях взрастят будущий урожай — обильный и здоровый! Нервный смешок сорвался с моих губ, но я тут же одернула себя.

На празднестве нам с Кайлой отвели лучшие места — в самом центре, чтобы не единый всполох на теле моего сына не ускользнул от нас. Глядя, как послушники привязывали его, я почему-то вспомнила Перла. Каким славным он был мальчонкой! Больше всего на свете он любил бродить в поле, наблюдая за тем, как ветер играет с рожью. А ещё бегать, весело крича, и прыгать в воду с маленького камня в пруду. Искать гадких насекомых, от которых он был в восторге, а меня бросало в дрожь от одного взгляда на них. И ведь он ни разу не навредил, ни единой твари. Проклятье! Да я комара не могла убить при сыне, чтобы не вызвать потоки жалобных слёз.

Как же я любила его. Его конопатую мордашку и пухлые ручонки, совсем как у Кайлы…

Перед глазами встало его маленькое тельце, объятое пламенем, и холод утраты острым ножом полоснул сердце. Но я сдержалась. Кровь от прокусанного языка обожгла горло, но я сдержалась. Не единой слезинки не пролилось из моих глаз.

Перл! Позаботься о своем младшем брате. Если ты слышишь…

— Помоги Ему, и он вернет тебе надежду.

Горячий шепот коснулся уха. Я вздрогнула, и Кайла, вопросительно глянув, сжала мою ладонь. Неужели никто не видел безумного чужака?

— Что?

— Избранная матерь, если хочешь спасти свою кровь, следуй за мной.

— Кто ты? — шептала я, не поднимая головы.

— Позволь сомнениям расцвести в твоей душе, чтобы спасти её.

Я обернулась, но поймала лишь каркающий шепот:

— Сомнения…

В этот момент жертва на костре вспыхнула, и я обрадовалась, что сын уже ничего не чувствовал. Но если загробная жизнь существовала, пусть Перл позаботится о нём.

Если.

Кажется, я уже ни во что не верила.

Языки пламени взмывали в ночное небо. Потрескивал хворост, слышался смех и звон кубков. Мне кусок не лез в горло, но Кайлу я заставила поесть.

Дома мы были далеко за полночь. Сон не шёл, и я проворочалась до утра. Но едва забрезжил рассвет, как знакомый голос зашептал:

— Отправляйся на ту сторону к Обожжённой двери, покрытой углём.

— Поди прочь, из-за тебя Азарт заметит нас! И его жребий…

— Сомнения! Сомнения! Вот твоё укрытие от них. Новые боги могущественны, но не всесильны. Отдай свою веру достойному.

Тут уж я не удержалась и рассмеялась в лицо пришлому оборванцу, который невесть как оказался в закрытой комнате у края моей постели.

— Ты знаешь такого? Тогда я не против!

— Если согласишься, я помогу тебе.

— Мама? — за печкой зашевелилась Кайла. — Все хорошо?

— Лежи, не двигайся. И не дыши, пока не скажу.

Но едва я отвела взгляд, незнакомец растворился в воздухе, как не бывало.

Мы лежали в молчании, однако жёлтый глаз Азарта так и не показался в нашем окне этим утром. И следующим, и следующим. И следующим.

Восемь дней прошло со смерти сына, и вера в моей душе умерла окончательно. Всё умерло внутри и вокруг меня, покрылось серым пеплом. Все звуки, все краски, все чувства. И лишь слова чужака крохотным угольком тлели в сердце, подпитывая тревогу, что разливалась по телу, сковывая мысли и движения.

Сегодня в храме моя смена уборки. В окружении сумерек я зажигала благовония и вновь думала о юродивом. Дымок от веток можжевельника поднимался из курительной чаши, я машинально поглаживала косу и всё смотрела в глубину двора. Там, в дальнем конце гипостильного зала, на возвышении, стоял трон нашего бога. Сверху на престол падали солнечные лучи, очерчивая, выделяя его из окружающей тьмы, что рядом с ним была ещё гуще. Пылинки слабо мерцали в столбе света.

«Новые боги не всесильны».

— Вспоминаешь обо мне? — жаркий шёпот коснулся моего уха, а дыхание обожгло шею. Я пропустила вдох, а кожа покрылась мурашками.

— Ты всё ещё так прекрасна, — мягкие губы Сладострастия коснулись моей щеки, а руки заскользили по плечам и вниз, вниз, вниз!

Его глаза цвета холодного зимнего неба были так близко, а губы… Едва я потянулась за поцелуем, как он усмехнулся и ушёл, не оглядываясь, в сопровождении послушников и хохочущих атун в святилище храма. Оставил меня одну в смятении чувств.

Наше Великолепное божество. Бог Сладострастия. Его золотая кожа сияла, словно бриллиант, а голос звучал как бархат. Его волосы, длинные и мягкие, а его руки всегда знали, что делать.

Проклятье.

Ненавижу его за эти игры, что воскрешают в душе давно похороненные чувства.

Я протянула руку и коснулась щеки — на пальцах остался мерцающий след от его кожи. На жестких от работы ладонях расходилось и постепенно гасло божественное сияние.

— На третий день собирайся и уходи. В самое тихое время перед рассветом. Звезда на западе приведёт тебя к нему.

Молчание.

— Уходи, иначе она умрёт.

Едва последний из послушников скрылся в святилище, как зазвучал тот самый шёпот. Краем глаза я заметила легкую тень за плечом, что растворилась, стоило повернуть голову.

***

«Мама!»

Я вздрогнула, будто и не спала, голос сына звучал в тишине, да так явно!

За окном в лучах зари растворялась утренняя дымка. Любимое время Азарта. Если напрячь слух, то, наверное, можно услышать, как где-то в тумане взлетала и падала его монета. Но я больше не верила в богов. Больше ни во что не верила.

Непослушные слёзы полились из глаз, и я с тоской прижала к груди рубаху младшего сына. На ней остался его запах. Проклятье!

Кайла тоже проснулась. Послышалось тяжёлое дыхание и скрип кровати. Занавеска взметнулась и, колыхаясь, вернулась на место. Девчонка завозилась у печки, разжигая огонь. Трудно это признать, но невестка делает успехи.

— Поставь чайник, Кайла, — я утираю слёзы и тоже встаю. — Вечером приду поздно – сегодня смена в храмовом скотнике.

Она молча кивнула, уголки губ чуть приподнялись, но глаза на бледном лице всё такие же красные и заплаканные, как вчера.

— И достань-ка душицы. Заварим лечебных трав.

Скотник — один из многочисленных хозяйственных построек при храме. Все ритуальные животные рождаются здесь. Все. Кроме оленя. Хотя пару лет назад Сладострастие приказал поймать несколько особей, но с потомством пока не заладилось. В тайне я надеялась, что так будет и впредь. Пусть больше никто не рождается для смерти. Для такой глупой, бесславной, наполненной лишь жаждой наживы.

Я потянулась почесать за ушком милых животных. Ладонь скользила по гладкой шерсти. Милые, доверчивые олешки… Я пропустила вдох, и осела на землю.

Мой доверчивый и наивный Бриал.

Руки в судороге стискивали перила ограды, и я, словно рыба, беззвучно открывала и закрывала рот, не в силах даже кричать. Слёз больше нет.

Оленуха лизала мои пальцы, в поисках угощений.

Кажется, солнце тысячи раз успело взойти над Скалой Запада, прежде чем я пришла в себя.

Руки почти отмерзли, я скорее запихнула красные, негнущиеся пальцы в колючие шерстяные варежки и двинулась к овчарне. Довольно. Истериками не вернёшь сына, а ведь мне надо тянуть ещё и Кайлу. Сохранить её и моего внука.

«Уходи, иначе она умрёт».

Слова юродивого не шли у меня из головы, питая страхи и сомнения.

Быстрым шагом я резала дорогу в сторону сарая с овцами. Но едва олени остались за спиной, а я завернула за угол сеновала, как пришлось тут же нырнуть обратно. Всё время забываю, что повинность в скотнике несу не одна. Я вытащила руки из варежек, чтобы отереть щёки, одернуть полы дубленки, отряхнуться, а затем уже двигаться дальше.

Две немолодые женщины, в одной из которых я узнала свою соседку, болтали у открытой двери сенника.

— Благословенная мать! — стоило им увидеть меня, как обе тут же осенили себя знаком Сладострастия. Вторая, кажется, жена одного из охотников, кинулась мне в ноги, и я услышала звук рвущейся ткани.

Проклятые товарки!

В её ладонях оказался коричневый лоскут от моей юбки. Соседушка следом упала в снег. На миг я даже посочувствовала её коленям, место у сарая было хорошо накатано санями. Но только на миг, ровно до того момента, покуда и она не разжилась «подарком».

— Пусть Сладострастие не забывает вас, — пожелала я, но словно прокляла. Надо скорее двигаться дальше, пока подол юбки весь не пошел на обереги.

Не успела я повернуть к овчарне, что в десяти метрах за сараем, как ветер принёс мне жаркий шёпот, а затем и громкий разговор односельчанок.

— Ты слышала? Сладострастие решил сделать её равной себе!

— Э! Отколь такие слухи? Что за чушь ты несёшь, вечно наслушаешься всякой ерунды! Это твоя сватья тебе напела?

— А коли и так? У сватьи дочь нынче примут в атун, а так она послушница третий год. Чай слышит, что в храме-то говорят.

— И что же, теперь у нас будут два божества в Культе? Да у ней же невестка из сирот! Какое она божество, да простят мне боги!

Я замерла, прислушиваясь.

— А вот, говорят, Сладострастие выделяет её среди прочих, как и раньше. И смотри-ка, два сына её вознеслись, невиданная доселе честь! Так, глядишь, и она последует за ними на небо или ещё чего.

— Ой-ой. Что говоришь. «Вознесётся», «выделяет». Тьфу! Убьёт он её и дело с концом. Зарвалась баба. Ишь как ходит, нос задрав! Один у нас бог.

— Чу! Злая ты! Я говорю, вознесёт он её над нами!

Дальше я уже не слушала. Глупые сплетни. Ими земля полнится. Да и могла ли послушница знать нечто важное? На стене сарая остался след от дублёнки — я собралась уходить.

— Сватья говорит, большая суматоха в храме, — не унималась моя соседка.

А вот это уже что-то. Это даже от послушников не скрыть. Пришлось остаться.

Но время шло, а разговор больше не возобновлялся. То ли иссяк, то ли товарки ушли дальше.

Стряхнув с плеча снег, ушла и я, закусывая губу и теребя пояс. Слова женщин и чужака, словно пчёлы вились надо мной. Жалили в самое сердце.

Завтра утро третьего дня.

***

— Уходим, Кайла. Собирай вещи, но только самое необходимое, что сможешь нести на себе. Скорее!

Я разбудила невестку, едва звезды в ночном небе начали бледнеть.

— Уходим? Куда, мама?

Мой взгляд упал на рубаху сына — недолго думая, надела её поверх платья. Пусть он хранит нас.

— Поторапливайся, бестолковка! Иначе пропустим время.

Кайла возилась у печки.

— Но как же Азарт, мама? Он убьёт нас!

Схватила с вешалки котомку: вяленое мясо, сухие яблоки и хлеб, немного крупы, иначе не унесём, всё летит внутрь сумки. Туда же кинула две кружки. Две ложки.

— Быстрее, Кайла! — я проигнорировала её глупости, на разговор времени нет.

Что же еще взять? Нож! Веревку. Огниво.

Наскоро оглянула невестку: на первых порах не должна замерзнуть, но положу ещё один шарф и носки, себе и ей.

Старые доски поскрипывали под нашими ногами, как не выбирай путь. Два деревянных пролета ещё никогда не казались мне такими длинными и долгими, как в то утро, когда мы покидали деревню.

Туман устилал улицу, видно лишь на несколько шагов вперёд. Мы крались, словно полёвки, почуяв змею. Тихо и почти не дыша.

Вдруг в молочной пелене показалась огромная ореховая туша: тяжело переставляя ноги, по селению топал Азарт. Большая голова и длинный хвост для баланса. Его глаз метался в поисках добычи, а худосочные, человеческие ручки подбрасывали металлический кружок — сегодня кто-то не проснется. И так некстати мне на память пришёл день, когда вот так просто умерла моя мать.

«Новые боги могущественны, но не всесильны».

Я прижала Кайлу к стволу дерева, заслонила собой, сердце бешено стучит, но страха больше нет.

Жёлтое око Азарта вращалось в глазнице, пытаясь поймать моё движение. Не в этот раз! Монета упала в его ладонь и всё вокруг замерло.

Нет!

Бог накрыл её другой рукой.

Нет! Нет! Нет!

Нет.

— Я не верю в тебя! Ты не властен над моей жизнью! Тебя больше нет! — выставила руку вперёд, словно копьё. Я кричала, разрывая тишину, словно ничего не боялась.

Азарт сделал шаг в нашу сторону, его единственный глаз смотрел на меня в упор. В прямоугольном зрачке бога я увидела себя, как в зеркале. Себя и Кайлу, что свернулась в клубок позади.

Нет.

«Сомнение, вот твоё оружие против них».

Моя вера больше не принадлежала тебе.

Монета вновь взлетала и падала. Аверс. Реверс. Но я больше не отражалась в газах Азарта. Втянув в себя воздух, он ворочал чудовищной головой, сделал шаг вперёд, словно пытался вспомнить. Я услышала звук касания металла о сухую кожу. Слабый звук, возвещающий о смерти. Он больше не коснётся меня. Нас.

Бог уходил всё дальше, вглубь деревенских улиц.

— Пошли, — я отпустила всхлипывающую Кайлу, и мы побрели прочь из этого проклятого места.

На западе, во всё более светлеющем небосводе, ярко сияла единственная звезда — все прочие уже померкли. «Свет Старых богов», вспомнила я. Моя бабка была последней в селе, кто верил в них.

«И ведь не было никакой войны. Просто всё менялось. Мало-помалу всё становилось другим. Теперь уж никто и не знает, каково было раньше».

Надо же, я что-то помнила из её путаных рассказов о той жизни.

— Пять тысяч шагов до озера, а там я встречу вас. Поспешите. Сладострастие почуял измену.

В этот раз безумец не исчез, его силуэт показался из-за кустов, но тут же взмыл в небо юркой птахой.

Туман белой дымкой путался в кронах деревьев, тут и там спускался к земле. Невесомые рукава растянулись на много миль вокруг.

Покрепче перевязав валенки, мы тронулись в путь. Дорога была неблизкой и трудной, а положение Кайлы увеличило её вдвое, нагружая нас обеих.

Если я правильно помню, Обожженная дверь находилась в низине — в самом центре нашего Вогнутого мира.

Но мы шли не туда.

Четыре тысячи шагов до водоёма. Я помнила его, кое-кто из «наших» ходил на Гладкое озеро за рыбой. В нём водилась щука. И плотва! Она невероятно вкусная, если пожарить её до хрустящей корочки.

В животе предательски заурчало.

Три тысячи шагов до озера. Кайла уже еле плелась, её валенки черпали снег всё сильнее. Когда в очередной раз она провалилась почти до колена, то долго лежала на снегу, хрипло дыша. Пора делать привал. Сошли с просеки в лес. Сесть некуда, ведь я забыла взять скатку! Наст не держал вес, проламываясь под ногами, но мы брели всё дальше вглубь леса, на поиски поваленного дерева. Сотню шагов спустя они увенчались успехом: я постелила шарф на ствол и посадила невестку.

— Немного отдохнём. На вот, перекуси, — она тяжело дышала и не сразу взяла мясо и хлеб.

— Куда мы идём, мама?

— К Гладкому озеру.

Она зажмурилась: вдох — выдох. Собралась с силами.

— Зачем всё это?

Чтобы не сдохнуть.

— Ради наших жизней, девочка.

Кайла слизала с рукавицы снег — поставить чай времени нет, а мясо солёное.

— Дай-ка я послушаю своего внука, — она расстегнула шубу, и я приникла к её животу: с минуту не дышала, прислушивалась. Но кажется, всё в порядке.

— Ешь быстрее, и идём.

Небо на востоке, там, откуда мы пришли, темнело всё сильнее. Совсем скоро Сладострастие нагонит нас, я больше, чем уверена в этом. Следом за ним шёл Борхо с охотниками. И пусть бы мне пришлось тащить девчонку на себе, я не сдамся.

Две с половиной тысячи шагов в обе стороны. Уже слышен шум крыльев за спиной.

Во́роны всё ближе. Наконец, они настигли нас. Их перья, словно черный снег, сыпались с неба, а противное карканье царапало слух. Мы свернули, и я заставила девчонку остановиться и спрятаться позади, между мной и деревом на краю леса.

Воздух совсем почернел от птиц: с трудом выдерживаю их галдёж, и перья всё больше похожи на стрелы, летящие с небес. Кайла сдавила уши руками, в тщетной попытке спрятаться от раздирающего слух крика. Я склонилась к ней, укрыла от птиц своим телом. Блестящий клюв ворона пробил мою вязаную шапку, пустив первую кровь.

«Сомнение, вот твоё оружие».

Внутри каркающей темноты, одолеваемая страхом и болью, как молитву я шептала слова чужака, что совсем недавно спасли нас.

«Сомнение».

Ещё несколько ударов в голову. В плечо. Спину. Я дрожала, и девчонка под руками выла от ужаса.

«Твоё оружие».

Мягкое сияние коснулось моей щеки. Небо очистилось, воронов как не бывало, и только кровь капала из моих порезов на снег.

Отерев прокусанную губу, я поднялась, глядя ему прямо в глаза.

Моё золотое божество.

Сладострастие.

Его силу не сравнить с Азартом.

— Идём домой, моё бедное дитя, — протянутая ладонь почти коснулась меня. Возможно ли заставить себя не взять эту руку? Как это возможно?!

Его глаза полны сожалением и тоской, голос ласков, но в нём слышался мягкий укор.

Я вновь закусила измочаленную губу — отказ ему равен смерти, и приносит сильную, осязаемую боль. Но ещё хуже стало, когда я поняла, что он зовёт не меня.

В его взгляде укор отца к непослушной дочери.

Кайла.

Кажется, я зарыдала в голос.

О, да. Его сила не идёт ни в какое сравнение с жалкими потугами Азарта.

Девчонка позади меня не шевелилась и будто… умерла. И я тоже вот-вот упаду без сил.

Но тут мою ладонь сжала мягкая ручка, и я почувствовала её тепло, словно потеряла варежку.

Перл!

Я схватилась за неё, как утопающий за ветку дерева.

— Мама, я верю втебя.

Слёзы лились из моих глаз.

— Мы уходим, и ты ничего не можешь с этим сделать.

Я крепко сжала такие знакомые пальцы в руке, и впервые, без почтения и страха, без жажды, посмотрела на Сладострастие.

— Я не позволяю, — но его магия больше не властна надо мной. Внутри… пустота. Там, где раньше были обожание и страх, теперь ничего нет.

«Новые боги могущественны, но не всесильны».

Зимнее холодное небо разрезала желтая молния, но мы остались невредимы. Я сжала мягкую ладонь сына.

Ладонь моего сына, которая оказалась рукой Кайлы. Конечно же.

Конечно. Какая я глупая, ведь они так похожи!

Помогла невестке подняться, и мы пошли. Повернулись спиной к моему божеству.

И мне не страшно.

Три тысячи шагов по дороге к озеру. Поднялся ветер, кидая снег в лицо. Я замотала Кайлу ещё одним шарфом, но она всё равно дрожала. Больше от пережитого, чем от холода, думалось мне.

Стараюсь идти быстрее. Позади нас золотое сияние хорошо различимо, и я точно знала, Борхо и охотники, где-то рядом. А вместе с ними арбалет и собаки.

Три с половиной тысячи. Четыре. Сухая осока, что безжизненным остовом торчала на берегу, уже хорошо видна. Позёмка гуляла по ровной глади озера. Вот же оно — прямо перед нами: мёртвая трава, мышиные норы, кусты, покрытые снегом. И пустота на многие шаги вокруг. Нигде нет чужака.

Собачий вой разорвал морозный воздух. Я оглянулась назад и увидела тёмные пятна бегущих людей, рыжие — несущихся собак. Нет времени отрезать ветку. Ох, надо было сделать это раньше! Я кинулась к кустам: первая, вторая, тщетно! Её не сломать так быстро. Собаки всё ближе, и я заметила лучников. Мгновение, и в воздух взмыли стрелы. Мы как на ладони, залп точный, но я всё равно прыгнула, толкнув девчонку. Кайла пошатнулась, и я увидела стальной болт, сверкающий на солнце. Успела подумать, не упала ли невестка на живот, и что стрелка, скорее всего, войдёт в моё плечо или руку, а ей попала бы в грудь.

Но свет вокруг померк и мысль, объятая страхом, замерла. День. Ночь. Свет. Тьма.

Пыль.

Подо мной земляной пол, в чьём-то доме. Краем глаза заметила, что Кайлу поймали, и, кажется, она не ударилась. Вскочив, я кинулась к девчонке.

— Мама! Мама! — она уткнулась носом в дублёнку у самого моего сердца, сжала в объятьях.

— Ты цела? — поглаживая её по волосам, я смотрела на чужака, юродивого, что возвышается над нами, не пряча улыбки.

Свет от тусклой лампы еле касался грубых стен. Мы оказались в хижине, что стоит прямо на земле. Немыслимо! У двери я заметила женщину, она приветливо кивнула.

Чужак протянул руку, но я и не думала вставать.

— Прежде чем станешь возмущаться, скажу: нет, я не мог вытащить вас сразу, без намерений, подтверждённых действием, нет веры — нет магии. И второе: Кайла останется здесь, а ты пойдешь дальше, — чужак поманил женщину. — Она повитуха, и позаботится о девушке. А тебе нужно идти.

— Да что ты несёшь?!

Он убрал протянутую руку и присел рядом:

— Обратного пути нет. Если хочешь спасти её, — он кивнул на Кайлу, — ты должна идти. Ради неё и ради всех нас. Ваши боги играют нами. Но мы тоже сделали ставку.

— Играете в игры, вот значит, как…

— И ставка в них — весь мир. Правда, мой господин называет всё это борьбой. Хотя по мне, как ни назови, всё едино — либо мы их, либо они нас.

— И почему я должна верить тебе?

— Ты должна поверить ему. Я Сомнение. У меня другая цель.

Проклятье. Ты сеешь сомнения…

Я долго смотрела в его открытое лицо, глаза, пытаясь понять.

— Хорошо. Ты убедил меня. Поднимайся, девочка, кажется, мне нужно уходить.

И я ушла.

Долгий-долгий спуск в низину. «Свет Старых богов» вёл меня. С каждым шагом становилось всё теплее. От влажности трудно дышать.

Он сказал прятать тёплую одежду и идти обратно тем же путём.

Он сказал, что защитит Кайлу, во что бы то ни стало. Повитуха кивала.

— Ценой своей жизни, — сказала она.

Я обняла свою девочку на прощанье. Обняла её большой живот.

И пошла. Вниз и вниз. Почему я делаю это?

Он сказал, его зовут Сомнение.

— Я не бог. Но я служу Старому богу, это правда. И ты должна увидеть его, чтобы спасти её. Всех нас.

Пот заливал глаза, я осталась в одной рубахе сына, но и она уже насквозь промокла. Здесь, на склоне, всюду чудные деревья: низкие и тонкие, не чета домашним, что достигали десятки метров в обхвате.

Он сказал, Сладострастие не оставит нас. Будет искать и найдёт. А найдя, насадит девчонку на кол, меня подвесит в клетке, где я медленно и мучительно умру от жажды и голода.

И я поверила ему, хоть и говорила, что больше никому не верю. Ради своего внука и Кайлы, я доверилась чужаку. Оставила ему всё самое ценное, что ещё есть в моей жизни и пошла навстречу неизвестности.

В поисках ответов и Старых богов.

Садилось ли солнце? Спала ли я, ела? Не знаю. Под веками, стоит их закрыть, горела рама Двери. Вокруг темнота, мрак внутри неё и снаружи, и только угли сияют, расползаясь по её телу словно вены. Красные, словно кровь.

Под ногами то трава, то грязь, то корни, то мох. Лес вокруг жил своей жизнью, я слышала шорохи животных, крики птиц, шелест насекомых. Но деревья расступились и я, наконец, вышла к морю. К морю зелени. Трава колыхалась, и «барашки» ветра гуляли по полю, как по воде. Ещё дальше вздымался барханами песок, и камни лежали на границе «жизни и смерти», точно стражи.

Никогда не видела море, но помню рассказы о нём.

Валенки загребали песок, солнце пекло даже через шарф, повязанный на голову. Губы высохли через десяток шагов.

Очень хотелось пить.

Не помню, когда я потеряла котомку с припасами. Спрятала ли я её в лесу с одеждой или она выпала из рук, где-то здесь, на песке. В ней была вода.

Вода.

Он сказал, я не пройду мимо.

— Думай о ней. В конце пути ноги сами приведут тебя.

Шаг. Ещё шаг. Тяжело. Жарко. Пришлось замотать шарфом всё лицо, оставив узкую щель для глаз. Ветер нестерпим.

Хочется пить.

Солнце коснулось рыжим боком горизонта на востоке.

Он сказал, ночью здесь очень холодно, но я потеряла мешок и теперь куталась в шарф.

Ещё шаг.

Ещё сотня.

Рыжие всполохи. Сначала, как сон или мираж, но теперь все чётче и ближе. Я дошла. «Свет Старых богов» горит прямо над ней.

Обожжённая дверь. Красные прожилки огня бежали по её раме, словно вены.

Везде темнота, внутри и вокруг неё.

Ручки нет, я просто толкнула дверь. И упала.

Шелест.

Шум ветра, словно дыхание. Одинокое серое дерево справа от меня — мёртвое. Его скрюченные ветки, совсем как руки, поднялись в немом крике к небу. Серому небу.

И всюду, сколько хватает глаз — серое поле пшеничных колосьев. И голос, что рвал сердце:

— Мама!

— Мама!

— Перл! Бриал! — кинулась в поле, но приземлилась на ту же дорогу. Снова и снова! Ещё! Я металась вдоль кромки поля, гонимая голосами, что с таким отчаянием звали меня.

— Дитя.

Я обернулась на этот невероятный звук. На голос, столь всеобъемлющий, всевмещающий, что не понимаю, как смогла услышать его и устоять.

— Подойди.

И вновь я не могу не коснуться протянутой, ждущей руки. Но не желание зовёт меня, а радость. Касаясь его натруженных пальцев, я ощутила невероятное ликование, которое ни с чем не сравнить. Великая разница в деталях. Вот она — вся правда и вся суть мира.

Он казался ветхим стариком в серых лохмотьях, усталым и дряхлым. Но стоило ему взять меня за руку, и я почувствовала, какая невероятная сила переполняла его. За его спиной возвышалась арка восхитительных ворот. Когда-то в прошлом. Сейчас же серые и безжизненные они нависли над нами, вот-вот норовя рассыпаться. Дорога ведёт к ним, но там дальше ничего нет. Там тьма.

— Вот пшеничное поле по правую руку мою. Там сын твой и брат его, но не можешь войти к ним. И они не могут войти к нам. Послушай.

Он накрыл мои уши ладонями.

Я загорелась. Небо стремительно почернело, а пшеницу залило красным. Над верхушками колосьев вспыхнули оранжевые искры, я услышала крики и скрежет зубов. Сотни умоляющих голосов сплетались и расплетались вновь и вновь.

— Помоги нам. Спаси нас. Помоги… — они то монотонны, то обжигающе эмоциональны. И я кричала вместе с ними, не в силах вынести эту боль.

— Что это?! Что это такое?

Из его глаз капали слёзы, красные, как кровь.

— Это будет девочка. Ребёнок, которого ты ждешь — Надежда, вот её имя. Мои братья положили всю свою силу, чтобы она вновь появилась меж нами. Я остался один. Ни Чести, ни Любви, ни Добра, ни Справедливости, ни Правды… Лишь Вера.

Он сошел с ума здесь. В полном одиночестве. В центре увядания и смерти, окруженный криками, пеплом и серостью. Не в силах уйти или помочь.

— Поверь в новый мир, и он родится здесь, как Надежда. Наша милая сестра. За нею вернутся и они. И я. Мы опять будем вместе вести борьбу за сердца людей. Без конца и края. В вечном противостоянии с Мраком, — его взгляд устремился к темноте за Вратами.

— Раньше там был Свет… Новые боги царствуют во Тьме.

Я молча смотрела на Веру: на его решительное лицо, на белые волосы и серый подпоясанный балахон.

— Защити Надежду, и Врата откроются, чтобы впустить души, — слезы всё так же капали из его глаз, а пальцы сжимали ключи, висящие на поясе. Сжимали до боли, до белых костяшек, до крови. — Сад вновь зацветёт и мрак отступит.

— Я сделаю это.

— Я знаю, — его губ впервые коснулась слабая улыбка.

***

Я смотрела на этот маленький комочек и не могла понять, как же так получилось? Только что не было никого, а теперь ты любишь это существо больше всей своей жизни. И готов всё сделать и всё отдать, лишь бы она жила.

Надежда. Малышка то куксилась, то кричала, то перебирала ручками, то смешно зевала. Я завернула её в рубаху сына.

— Я помогу тебе.

Сомнение стоял рядом со мной у кровати Кайлы. Она спала, вся взмокшая и усталая, но счастливая. Я с любовью поправила упавшее одеяло.

Вера сказал, что они не оставят нас в покое. Перл и Бриал были частью плана. Вся моя жизнь была частью их плана, как только Новые боги узнали о Надежде. Смерть сыновей должна была окончательно сломить меня, и ребёнок никогда бы не появился на свет. Но они просчитались.

Я поцеловала розовый комочек. Наш мир велик, но мы пройдём его от края до края. Расскажем всем о Старых богах. Вера — это великая сила, и я хочу отдать её тому, кто достоин.