Богатыри Красного Бора

Белым-бело за окном. Бело, морозно - хряпает снег под ногой - хрусть, хрусть, хрумс. Зима, зима!

Зима настоящая: в снежной шапке-ушанке, в валенках, в варежках на резинке. И мороз - дед Мороз, тоже не опереточный нарумяненный дядечка с дурацкой ватной бородой, а самый настоящий, мохнатый и косматый, здоровенный злющий дед - и днем хозяин, а ночью так и говорить нечего - такая стужа, что деревья стреляют, лопаются.

По углам окон узоры - сказочные птицы, красота! Мороз, моррроз, только высунь нос, а дома тепло, батареи жаркие, рррафинаду в чай!

Кухня вся залита снежным светом, бела-добела... и дух на кухне вкусный - уха! Уха и деревянная ложка! Деревянная ложка...

И эту самую, вкуснющую, с лавровым листком, ядрышками черного перца и оранжевой россыпью икринок уху уплетает, обжигается, лопает, трескает за обе щеки малой пацан. Эт я! Вроде даже странно - я ли, в самом деле? Не худой, не бледный, не в соплях и температуре - где там! Наоборот: лохматый, взъерошенный, мокрый-пареный, щёки-яблоки.

Поду-умаешь, какие страсти: ма-ароз... только высунь но-ос... А и высунем, да еще и накостыляем ему по первое число! Нынче ни болеть, ни мерзнуть некогда - хоккей во дворе, и мы побеждаем, и я самый взаправдашний Третьяк, так что рубать надо этот несчастный обед побыстрее! Я и рубаю: первое, второе и третье. А вокруг суетится бабушка, всё подкладывает внуку добавки, уговаривает: "Не спеши, не спеши - поешь нормально, никуда твоя игра не денется...", и посмеивается сидящий напротив дед. Он у меня огромный, сиплый, с густющими чёрными бровями, с мундштуком и палкой, в безрукавке на заячьем чёрном меху - сидит, посмеивается, готовит снасть для рыбалки. Удочки у него зимние - смешные, маленькие, да такие занятные, что прямо - ой! - одна как перьевая ручка, другая - ни дать, ни взять - ружье, да еще и с росписью по прикладу. А к ним еще масса всяких интересных таких штук - окуньки с пружинками, странного вида катушки, крючки самого разного калибра - есть от чего обалдеть... А потом, потом рыба, на столе газеты, ножи, горы чешуи, которая, кстати, похожа на кольчугу; пузыри, которые лопаются, если их хорошенько сжать... Но это всё потом, а сейчас посмеивается дед, что внук у него такой торопыга; готовит крючки, смотрит в окно. А прямо за окном, на подоконнике - кормушка для птиц, а там сало на медных проволочных крючках, семечки, и полно всякой птичьей мелюзги. Весело, разнообразно - воробьи, сеницы, снегири. Снегири! - большие, алогрудые красавцы - серьезные такие ребята, сибиряки, хозяева в кормушке. А вокруг на деревьях воровской народ - сороки да галки. Но только фигу им - пусть сами себя кормят. А у нас в кормушке и так тесно - синицы, воробьи, снегири, случается, и дятел залетит.

Интересно в кормушке, толкотня, ссоры. Но некогда, некогда любоваться и рассиживаться, я наспех застегиваю пальто, хватаю клюшку и - кубарем! - по лестнице, тольк бабушкин окрик вслед: - Смотри, не носись там, как угорелый!

- Хрршо, бабшка! - привычно кричу я и выбегаю прямо в снежный сверкающий день на двор, где уже ждут Славка и Валера, Юлька и Шурик, и, тогда еще, Игорь Мишульский, Игорь Дейкин и Сашка Подмарьков. И снова весело, и игра затягивает меня, как обжора макаронину - одним аппетитным всхлипом, целиком и сразу. Хотя вместо коньков - валенки, хотя ворота - просто столы, и шайба норовит улететь в пуховый сугроб, и тогда все дружно орут на провинившегося: - "Вот иди и ищи теперь!" - всё равно это самая настоящая игра, где есть свои Фетисовы и Крутовы, и где каждая клюшка - как меч воина, имеет свою историю. Или, скорее, не меч, а секира, боевой бердыш, и вот уже я - не я, а Славка - не Славка, мы оба воины русской дружины, могучие новгородские ратники князя Александра Ярославича. Мы стоим на грозной круче Вороньего Камня, готовые к битве. Мы бьемся с псами-тевтонцами, падают на лёд Чудского озера наши враги, и мы тоже падаем, изрубленные, но вновь поднимаемся - непобедимые, вечные, как земля, породившая нас.

А с неба летит снег, кружатся "белые мухи", ложатся в наши ладони и тают. Тихо кругом: стихла битва, откипели хоккейные страсти. Тишшшь!.. Сугробы, сугробы, белизна - аж глаза слепит... Тишь... Только мимо - Фрип! Скрип! - проходят вдруг Винни-Пух с Пятачком, ведь "снег идет - тирлим-бом-бом", и Винни задает совершенно резонный вопрос: - А не пора ли нам подкрепиться?

И они идут есть мёд, и мы, решив, что это действительно классная идея, тоже идем домой - пить чай и тоже есть мёд. И хотя я не очень-то люблю мёд (сгущенка - она вкуснее), но мёд всё же очень винни-пуховская, уютная такая штуковина, и с чаем мёд - это здорово. Правда, после мёда становится как-то лениво и тепло, и на улицу идти неохота, но тут в гости приходит Славка с мешком своих солдатиков - на войне, как на войне. Он строит свою армию, а я поднимаю по боевой тревоге свою - диваны и комоды превращаются в скалы, кадки с разной зелепушной чепухой - в джунгли, пол в реку, ковер - в остров. С лязгом выкатывают бронемашины, колоннами идут плоские железные пехотинцы, по флангам мчится плоская, разноцветная, пластмассово-металлическая конница - гусары и рыцари, будёновцы и былинные богатыри. Снайпера занимают высоты, прячутся в зарослях домашней березы, растворяются в паучистости алоэ. Потрясают томагавками индейцы, из-под дивана дает залп незаметно подкравшаяся "Аврора".

Солдат у нас много. Громадные армии включают в себя неандертальцев и древних египетских воинов, неинтересные наборы стандартных солдабречков из "Детского мира" и высоко котирующихся раскрашенных индейцев и "ковбойцев" немецкого производства.

Великаны и карлики, дикари и матросы революции - "все промелькнули перед нами, все побывали тут".

И, конечно, как и во всяком войске, здесь существует четкая иерархия, разделение на "пушечное мясо" и элиту вооруженных сил. С обеих сторон особенно выделяются несколько любимчиков - каждый из этих парней стоит целого полка, хотя они не закованы в бронежилеты и зачастую даже не имеют оружия. Зато у них есть имена, собственные, обрастающие все новыми подробностями биографии, у них богатейший опыт ведения войн. Случается, эти ребята - мои и Славкины, замиряются, объединяются против своих многочисленных и уже бывших соратников, и с минимальными потерями укладывают обе огромные армады. И тогда остается только одно - воскликнуть: "Поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?", сложить солдатиков в мешки и снова бежать во двор. Во дворе уже темно, фонари светят так красиво и таинственно, снег кажется то голубым, то фиолетовым, и вспыхивают на нем бриллиантовым блеском тысячи острых сверкающих иголочек, переливаются множеством цветов. Словно звезды осыпались с темного неба и застряли в сугробах.

Мы со Славкой идем мимо бледных фонарей, толкаем перед собой клюшки. Они едут, скользят и поворачиваются, оставляют за собой тонкий зигзагообразный след. С носков наших валенок сыпется сухая белая пыль. Мы идем к штабу части. Это двухэтажный красивый дом, скрывающийся за растущими по периметру могучими и мрачными елями. На пороге стоит дежурный офицер с кобурой на боку. Летят снежинки, воздух студеный, а тем, внутри, за тяжелыми бардовыми гардинами, в жарком кабинете с красными ковровыми дорожками и тяжелым письменным столом, ходит насупленный человек с усами, ходит, меряет кабинет шагами, дымит своей трубкой, смотрит на карту, висящую на стене. На карте красные и синие стрелки, линии фронтов. Синих стрелок намного больше, это прут на Москву лязгающие панцерн-дивизии с паучьими крестами на толстой обледенелой броне. Их очень много. А за ними мелкой рысью бегут немецкие пехотинцы в своих дурацких шлемах, похожих на ночные горшки. И положение, в общем, дрянь, потому что нас-то всего двое, и из оружия только клюшки-трёхлинейки, ну и по гранате там. Вот и все оружие. И ползи по снегу, когда катит на тебя на полном ходу громыхающая, подталкиваемая Валеркой двухколесная тележка, изображающая фрицевскую самоходку. Ее надо обязательно пропустить над собой, а потом жахнуть гранатой. Правда, следует быть осторожным, потому что с тележки свисает палка-подставка, и она запросто может дать по башке. Но нас этим не остановишь, тележка взорвана, ползем дальше. Дальше, к дзоту, в котором засел гадина-пулеметчик, не дающий нашим подняться в атаку. И тут уж одному из нас приходится погибать, потому что он Александр Матросов, солдат, грудью закрывший пулеметное гнездо... Зато потом атака и крики "ура", и игра в снежки у выстроенной за последнюю неделю крепости. А снежки лепятся плохо, потому что холодно очень, и лепить этот рассыпчатый колкий снег можно только голыми руками, так что руки становятся красными, и пальцы как ледышки, уже не гнутся, даже дышать на них бесполезно, и кончается все тем, что Игорь Мишульский разбегается и ударом ноги опрокидывает полутораметровую, с бойницами и окнами белую стену. Этим все и заканчивается. Дома я пью горячий чай с печеньем (две печенки, в середину масло - очень вкусно), напротив сидит Мумми-тролль и пьет свой хвойный отвар, собирается впадать в спячку. Я его отговариваю, конечно, объясняю, как это здорово - когда зима, особенно если зима волшебная, и ему, я вижу, это все очень любопытно. На батарее в спальне висят мои мокрые варежки, висит пальто, тоже мокрое - вспотел я, да и Славка, бардуль, насыпал снега за ворот, а уж про ползанье под танками я вообще молчу...

Потом я засыпаю, засыпаю под свистки паровоза, который ходит по железнодорожной ветке "Холодильника", отбрасывая на потолок моей спальни красноватые блики. На столе у меня лежат книжки: "Александр Невский", "Винни-Пух и все, все, все", сказки Успенского про дядю Федора и гарантийных человечков. Я засыпаю. А когда просыпаюсь, то оказывается, что зима кончилась, и наступило лето...

Лето всегда начинается утром, когда в спальне открыта форточка, и за окном как-то желто-зелено, потому что теплые лучи июньского солнца запутаны в липовых листьях. Когда оно приходит, то дарит озеро, в котором мы купаемся, играем и ловим рыбу; двор с качелями, беседкой и песочницей; заваливает клубникой и смородиной, входит в кровь вместе с ароматом отцветающей сирени. Лето приходит - лесное, грибное, огородное, с выдумками и играми, с конюшней и сеновалом. Летом мы целыми днями гоцаем на улице, домой забегаем только поесть, да и то забегаем не сразу, а только когда позовут три-четыре раза. И, конечно, если очень жарко, заходишь домой попить - березовика или кваса. Заскакиваешь разгоряченный, умирающий почти в подъезд, а там сумрачно и прохладно, и пол каменный - холодный, не то что асфальт, по которому не ступишь босыми ногами - с таким же успехом можно по сковородке походить. Ого! - Что там асфальт, когда гудрон плавится на крышах, и висит черной бахромой, а потом опадает вниз блестящими, сверкающими кляксами. Так что вокруг дома всегда черная смоляная дорожка.

Ну вот! - заскакиваешь, бежишь наверх, а потом толкаешь дверь, которую никто никогда и не закрывает - и на кухню! Там, в холодильнике, здоровенная банка с хлебным квасом - она прямо ледяная и вся запотевшая... Часто и домой заскакивать не надо, потому что бабушка сама выходит на улицу и дает напиться.

В такую жару весь день проходит на озере; мы брызгаемся так, что вспыхивает радуга, ныряем - кто дальше, деремся понарошку и гоняемся друг за другом.

Когда ныряем, то смотрим не только на дистанцию, но и на то, чтобы войти в воду красиво, с шиком - у нас для этого даже шкала есть - если ныряешь действительно хорошо, это "Пума", чуть хуже - "Адидас" или "Монтана" и так далее. Самое пэзерство, это, конечно, "Фу, Тверь!", хуже оценки и быть не может, "Тверь" означает, что такому неумехе в воде вообще не место.

Об озере надо вообще писать отдельно, эта тема - слишком большая. Как раз незадолго до описываемых событий озеро "почистили", а попросту говоря - спустили и наполнили заново. И рыбу запустили. С рыбой не очень получилось, много ее тогда плавало брюхом кверху, щуки и зеркальные карпы у нас так и не прижились, а вот вьюнов, которые раньше водились в изобилии, в нашем озере больше никто не видел. Это была достопримечательность, рыба-легенда, она была длинная, похожая на змею... Если вьюна брали в руки, он смешно пищал. До "очистки" наше озеро было совсем другим, не таким, каким оно стало потом, и не таким, какое оно теперь. Раньше оно было дремучим и таинственным, сильно заросшим, пугающим - оно полнилось неведомой жизнью. В нем, например, запросто могла всплыть русалка. Берега тоже были очень заросшими - густой кустарник и деревья, которые нависали над водой. Страшно...

После "чистки" оно приобрело более современный вид, даже, пожалуй, слишком современный - превратилось то ли в котлован, то ли в карьер с водой. Оно стало больше, в нем стало можно купаться (раньше мы не рисковали, помня о русалках, которые вывелись вместе с вьюнами), появилась дамба - пожарный пирс с будкой и красными перилами, а также ведущая к воде лестница и огромная насыпь на левом берегу...

Когда время чуть приглушило грандиозную карьерность, озеро стало вполне пляжным местом в самом пошлом смысле этого слова. Я не к тому, что там стали ошиваться все кому не лень, все-таки это была территория воинской части. Хотя отдельные индивиды из близлежащих пятиэтажек, случалось, появлялись, и случалось, гадили в озеро. Мы гоняли этих паразитов, но дело не в этом. Просто после чистки озеро стало другим. Раньше на день рыбака на берегу составлялись длинные столы, к ним ставили табуретки, на которые клали доски - получались скамейки, приносили уху в котелках, Славкин папка или дед Крутась (тогда еще не дед) вытягивали гармонь (а может, баян - не разбираюсь я в таких тонкостях), и начинались длинные вечерние рыбацкие посиделки. Надвигался полумрак, в котором как-то особенно звучал мужицкий говор - это оттого, что вода рядом и все очень хорошо слышно. Вспыхивали цыгарки, было тепло, комары звенели, и играла гармошка-баян...

Так вот было раньше, когда я был совсем еще салапетом годов шести-семи от роду, а теперь мне одиннадцать или двенадцать, и все по-другому.

Сейчас мы со Славкой и Серегой Кустовым, который приехал, допустим, позавчера, лежим на бетонных плитах, которые сложены недалеко от пирса, и загораем. Над нами в пропасти густо-синего неба проплывают огромные облака. Они похожи на фантастические снежные скалы и нам позарез хочется по ним полазать. Мы лежим на теплых плитах и смотрим на облака, которые клубятся, вытягиваются, меняют форму. Нам не надоедает смотреть на них. Ветер щекочет кожу, расплетает и снова путает волосы. Время останавливается...

Красный Бор, Красный Бор! Связанное с ним слишком велико, чтобы уместиться в один рассказ, где события собраны до кучи и перемешаны, словно винегрет. Выход из такой ситуации может быть только один - написать хотя бы несколько рассказов. И вот первый - "Краснопёрка".

Продолжение следует...