Боже, как красивы эти фрески

Боже, как же красивы эти фрески.

Они плывут над всем этим. Над гулом генераторов, питающих прожектора, над стуком каблуков по каменным плитам, над приглушённым смехом мужчин. Святые и мученики в охре и лазури. Краска потрескалась, осыпалась в некоторых местах, обнажив штукатурку. Их глаза, широко раскрытые, веками взирали на темноту. Теперь в них отражаются холодные сполохи голограмм, мерцающих на запястьях гостей.

Монастырь дышал прохладой камня, впитанной за тысячу лет, но сегодня его дыхание было тёплым и сбитым. Воздух колыхался от жара тел и работающей техники.

Наша группа, «Лос Платеадос», прибыли на рассвете. Три машины с тонированными стёклами. Нас проверили дважды: сначала люди Гарсии — грубые, с кибер-усилителями в позвоночниках. Они водили сканерами, похожими на чёрных жуков, по нашим инструментам. «Гитара? Контрабас? А, артисты». Презрительная усмешка. Потом люди Мендес — быстрые, в строгих костюмах, с едва заметным мерцанием нейро-линз на висках. Их сканеры были тоньше, беззвучнее. Они смотрели в наши глаза. Искали частоту волнения. Я смотрел мимо них, на арку, где в нише стояла каменная фигура с отбитой головой.

— Проходите, jefe, — бросил один из людей Мендес. Его голос был безжизненным, как голос автоответчика.

Лисардо настраивал контрабас, извлекая глухие, маслянистые ноты. Пепе бил мягкими палочками по барабанам, обтянутым кожей койота. Анна стояла у микрофона, неподвижная, в длинном чёрном платье. Я проверял соединения на гитаре.

Зал, бывшая трапезная, заполнялся. Гарсия — с одной стороны, Мендес — с другой. Мужчины пожимали руки, похлопывали друг друга по плечам, но их объятия были короткими, угловатыми, будто механика их плечевых суставов нуждалась в смазке. Золотые зубы, платиновые коронки, холодный блеск имплантов на скулах, прикрытых дорогим тональным кремом. Женщины были похожи на прекрасных хищных птиц в кремовых и алых платьях; их шеи, удлинённые корсетами, поворачивались плавно, с расчётливой грацией.

Я смотрел на фреску над входом. Святой Иаков, попирающий поверженного мавра. Лицо святого было стёрто временем, но поза, яростный порыв — остались. Застывшее движение на стене. Вечная битва со злом.

— ¿Todo listo, hermano? — тихо спросил Лисардо, проводя рукой по грифу контрабаса.

— Claro, — кивнул я, не глядя на него. — Как всегда.

Анна встретилась со мной взглядом, потом медленно перевела его на фреску святого Иакова. Её глаза были тёмными, как колодец в этом самом монастыре. В них не отражался свет прожекторов. Она едва заметно кивнула фигуре на стене.

Генераторы за стенами взвыли, набирая мощность. Свет стал ярче, безжалостнее, выбеливая лица, отбрасывая резкие тени. Гул голосов стих. Настало время нашей музыки.

Я в последний раз поднял глаза к потолку. Херувимы, пророки, сцены мук. Они плыли в дымке от сигарет и испарений перегретой техники.

Боже, как же красивы были эти фрески.

*****

Я прошёлся по периметру зала, делая вид, что проверяю акустику. Кончиками пальцев водил по холодному камню стен, будто настраивая невидимый инструмент. На самом деле, я настраивал картину в голове. Собирал детали.

Справа, у массивных дубовых скамей — Гарсия. Их называли «Лос Сьерра». Клан Горцев. Дон Эмилио Гарсия восседал на стуле, похожем на трон, прислонённый к стене с фреской, изображавшей Страшный суд. Его левая рука, та, что покоилась на колене, была слишком совершенной. Под манжетой рубашки из чёрного шелка угадывался матовый блеск поликарбоната и титана. Его люди были похожи на него. Основательные, с широкими спинами. Их дорогие костюмы сидели немного мешковато — броневой подклад никогда не скроешь идеально. Они пили красное вино большими глотками, говорили громко, хрипло смеялись. Их оружие было простое, надёжное: тяжёлые пистолеты с калибрами, оставляющими раны размером с кулак, тесакоподобные ножи на поясницах. Их импланты — функциональные, военные: усилители слуха, тактические накладки на сетчатку, датчики угрозы. Они смотрели на Мендесов как на что-то хрупкое и слегка презираемое.

Слева, у столиков с белыми скатертями — Мендес. «Лос Платас». Клан Серебряных. Донья Изабелла Мендес стояла, опёршись о резную колонну, и её поза была воплощением контроля. Её платье цвета пепла струилось, меняя оттенок при каждом движении. Её глаза были самыми красивыми в этом зале. Её люди были её отражением: стройные, быстрые, в костюмах, сшитых по цифровым лекалам. Когда один из них, молодой тип с седыми висками, поправлял запонку, я заметил на его ладони шрам в форме розетки — порт для микроволнового эмиттера. Другой, играя сигарой, вращал её пальцами с неестественной, роботизированной плавностью. Их импланты были протокольными: нейро-линзы, вшитые в гортань генераторы белого шума от подслушки, подкожные шифраторы. Они смотрели на Гарсиа как на необходимых, но уходящих в прошлое дикарей.

Между ними — пропасть в поколение, в технологию, в саму философию власти. Гарсия брали грубой силой, территорией, контролем над породами земли. Мендес покупали лояльность, информацию, контролировали потоки данных и био-материи. Их союз был чудовищным гибридом. Как механическая рука дона Эмилио, пришитая к живому телу.

Жених, Родриго Гарсия, стоял у бара, нервно щёлкая пальцами по столешнице. Каждый щелчок оставлял на полированной поверхности крошечную царапину. На его виске, под тонким шрамом, пульсировал светодиод — индикатор перегрева недавно вживлённого ком-чипа. Он пытался о чём-то говорить с людьми отца, но его взгляд метался, как у загнанного зверя.

Невеста, Карла Мендес, сидела рядом с матерью, словно кукла на полке. Её улыбка была статичной, выученной. Губы растянуты, мышцы щёк напряжены. Но её руки, сплетённые на коленях, были белыми от напряжения. На запястье у неё браслет — тонкое золотое кольцо с непрерывно бегущей световой строкой. Монитор стресса. Строка мелькала тревожным оранжевым.

— Hermosa pareja, ¿verdad? — прошептал рядом со мной Пепе, настраивая малый барабан.

— Como de un cuento, — буркнул я, не отрывая глаз от фрески на потолке, где ангел с огненным мечом изгонял грешников.

Лисардо тронул струну контрабаса. Звук, низкий и зловещий, прокатился под сводами, на секунду заглушив гул голосов. Несколько голов обернулось. В их числе — донья Изабелла. Её аквамариновые глаза на мгновение остановились на Лисардо, считав показатели. Он улыбнулся ей простодушной улыбкой деревенского музыканта и снова склонился над инструментом.

*****

Они вошли под звуки нашего холодного адажио. Мы играли реквием — медленные, тонущие в реверберации аккорды. Музыка липла к каменным сводам, как паутина.

Родриго Гарсия шел первым. Его шаг был твёрдым, нарочито тяжёлым. Он нёс своё тело как доспехи, которые стали ему малы. Чёрный сюртук обтягивал плечи с неприятной плотностью, будто сшитый на другом человеке. Он смотрел прямо перед собой, на алтарь, но видел, кажется, что-то иное. Его правая рука сжимала и разжимала пустоту у бедра, где обычно лежала кобура.

За ним, на расстоянии трёх шагов, шла Карла Мендес. Её платье было шёпотом белого шелка и голографического кружева. Каждый шаг заставлял ткань переливаться, рождая на полу движущиеся тени. Её движения были отточены хореографом — плавные, бесшумные, с минимальной амплитудой. Её взгляд, направленный чуть вниз, скользил по трещинам между плитами пола, будто она искала путь к отступлению. Её улыбка. Идеальная дуга, демонстрирующая ровные жемчужные зубы. Мышцы щёк были зафиксированы с хирургической точностью. Ни одной лишней линии. Копия матери.

Я видел, как её пальцы, скрытые в складках платья, сжимали букет из орхидей. Стебли хрустели.

— Pobrecita, — тихо выдохнула Анна у микрофона.

— Calla, — так же тихо бросил я, перебирая струны. — Смотри.

Они встали перед импровизированным алтарём. Падре, человек в простой сутане, но с гортанью, от которой исходил лёгкий, едва слышный гул кулеров, поднял руки. Его голос, усиленный и отфильтрованный, заполнил зал. Он говорил о единстве, о вечных узах, о союзе перед небом.

Я смотрел на Родриго. Капля пота, невидимая для гостей в первых рядах, но ясная для меня с моей точки, скатилась от виска по щеке. Он нервно глотнул. Его вздёрнутый подбородок дрогнул. Он посмотрел на Карлу. Впервые за всю церемонию. Это был взгляд человека, видящего в попутчике такого же заложника. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то человеческое — растерянность, может, даже отчаяние.

Карла почувствовала этот взгляд. Её глаза, такие же аквамариновые, как у матери метнулись к нему. И в них тоже что-то сломалось. Искусственная улыбка дрогнула, уголки глаз сморщились в микроскопическом, истинном выражении боли. Она едва заметно покачала головой.

Это был самый честный момент за весь вечер. Мгновение молчаливого признания в обречённости.

Потом Родриго снова напряг челюсть, увёл взгляд. Карла опустила ресницы.

Падре произнёс ритуальные слова. «До конца жизни». Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Жизнь в их мире измерялась не годами, а сроками контрактов и пулями.

— ¿Listos? — прозвучал у меня за спиной шепот Лисардо. Его пальцы лежали на струнах контрабаса, готовые сорваться в бешеный темп.

— Casi, — ответил я, проводя пальцем по грифу. Почти.

Анна закончила петь долгим, затухающим звуком. Её голос слился с гулом вентиляторов и тихим шипением аудиосистемы. Она положила руки на края пюпитра, её поза была расслабленной, почти усталой. Но я видел, как её указательный палец правой руки трижды стукнул по дереву. Раз. Два. Три.

Пока падре говорил о благословении, я поднял глаза. Над алтарём, в полукуполе, была фреска: Агнец Божий. Нежный, с печальными глазами, окружённый сиянием. Он смотрел вниз. На жениха и невесту. На падре с кибер-гортанью. На нас, музыкантов с тихими сердцами и тяжёлыми чехлами.

Раз. Два. Три. Оставалось только выбрать момент, когда сыграть финальную партию.

*****

Падре закончил говорить. Он повернулся к Карле, чтобы поцеловать невесту. Его движение было механическим, будто его тянули за ниточки. Она замерла, слегка подняв подбородок, подставляя холодную щеку. Их тени на стене слились в одну уродливую, бесформенную тварь.

Именно в этот момент Анна посмотрела на меня. В её глазах не осталось ни печали, ни сострадания. Только плоская, отполированная до зеркального блеска решимость. Она медленно, почти томно, провела ладонью по своему чёрному платью, поправляя несуществующую складку. Жест был условным знаком.

Мои пальцы, только что извлекавшие эфирные аккорды, замолкли. Внутри что-то щёлкнуло. Как переключение передач в дорогой машине. Я перестал быть музыкантом.

Я посмотрел на Лисардо. Он ощупывал контрабас. Его большие, цепкие руки скользнули по глянцевитому корпусу, нашли едва заметные защёлки у подставки. Его взгляд встретился с моим. Он кивнул, один раз, резко. Да.

Время стало жёстким, кристаллическим, как лёд. Каждый звук, каждый жест обрёл идеальную, безжалостную ясность.

Я положил свою гитару на стойку, как отработанный материал. Ладовая пластина, гриф, корпус — все это было лишь упаковкой. Я нажал большими пальцами на боковые кнопки у розетки. Раздался тихий, удовлетворённый шипящий звук, как при открывании банки с консервами. Верхняя дека гитары отошла, повиснув на тонких гидравлических петлях.

Внутри, в бархатном ложементе, лежал компактный плазменный каттер модели «Гальего» с укорочённым стволом и обоймой. Рядом — два диска плазмы, холодные и тяжёлые.

— ¡Oye, músico! — раздался грубый голос справа. Охранник сделал шаг в нашу сторону. Его рука потянулась к кобуре под мышкой. — ¿Qué haces?

«Прости, hermano», — подумал я неизвестно кому. Святому. Или фреске. Или самому себе, тому, кто пять минут назад ещё восхищался игрой света на потрескавшемся лазурном фоне.

Затем мир перевернулся.

Лисардо выпрямился во весь рост. Его контрабас с грохотом раскрылся, как раковина моллюска. Внутри лежало укорочённое ружье системы «Асадо» с барабанным магазином. Он выхватил его одним плавным движением, и первая очередь, оглушительная в каменном мешке зала, прошила грудь охранника и снесла хрустальную вазу на столе дона Эмилио. Грохот выстрела ударил по ушам, смешался со звоном падающих осколков.

— ¡Traición! — заревел кто-то.

— ¡Los músicos! ¡Cógelos!

Анна сбросила с себя платье одним движением. Под ним оказался практичный чёрный комбинезон. Из складок у ее бедер, будто вырастая из воздуха, появились два плоских пистолета. Первая пуля угодила прямо в светящийся браслет молодого Мендеса. Тот вскрикнул, хватая обожжённую плоть.

Я поймал взгляд Родриго. Он застыл, держа за руку Карлу, его лицо исказилось не то ужасом, не то странным облегчением. Карла смотрела на нас широко открытыми глазами, и наконец-то, наконец-то её лицо было живым. На нем читался чистый, неконтролируемый ужас.

— Простите, молодожёны, — пробормотал я, поднимая каттер.

*****

Лисардо методично бил по массивным фигурам Гарсия, которые, как медведи, опрокидывали столы, роняя бокалы и холодное оружие. Пули шлёпались в дубовую броню, некоторые отскакивали со скучным звоном, другие находили щели — в шею, под мышку. Кто-то рухнул, хрипя и захлёбываясь, и кровь заструилась по трещинам между плитами, повторяя узор.

Анна стала тенью. Она двигалась от колонны к колонне, и за каждым её поворотом кто-то падал, хватаясь за горло. Один из них, тот, что с роботизированными пальцами, успел выстрелить из ладони — тонкий луч резака прошёл в сантиметре от её головы и оставил на фреске с ангелом чёрную, оплавленную полосу. Ангел теперь будто парил в дыму.

Мой плазменный каттер пел высокую, пронзительную песню. Шипящий выдох раскалённого газа. Я стрелял по барной стойке, за которой укрывались трое с пистолетами-пулеметами. Плазма ударила в мрамор — он расплавился, обдав укрывшихся снопом раскалённых осколков и жидкого силиката. Их крики слились в один протяжный вой. Я выжег опорную колонну голографического проектора, и пляшущие над головами световые узоры погасли, погрузив часть зала в резкую, режущую тень.

— ¡Mi vista! ¡No veo nada! — завопил кто-то из Мендес.

— Мерзкое отродье! — ревели Гарсия, стреляя почти наугад сквозь дым.

— ¡Cubran a la doña! — выкрикивали Мендес, пытаясь живой цепью окружить донью Изабеллу.

— ¡Hijos de puta!

— ¡En la escalera! ¡Dispara!

Я видел, как дон Эмилио поднял свою титановую руку, и с тыльной стороны ладони щелчком выдвинулся ствол мини-ганна. Он выстрелил в наше направление. Заряд разорвался над головой Лисардо, осыпав его осколками. Тот лишь тряхнул головой, как бык, и дал длинную очередь в ответ. Пули заплясали по стене вокруг дона Эмилио, высекая снопы камня и краски с фресок.

Карла Мендес стояла на коленях посреди зала, зажав уши, её белое платье было в серой пыли и багровых брызгах. Рядом с ней, уткнувшись лицом в пол, лежал Родриго. На его спине темнело пятно. То ли пуля нашла его, то ли шальной осколок. Его тело подрагивало.

Анна, сменив магазин, сделала выстрел через весь зал. Пуля ударила в экран комлинка в руке у одного из охранников доньи Изабеллы. Тот взорвался, осыпав её искрами. Донья Изабелла посмотрела на меня. Наш взгляды встретились сквозь дымовую завесу. В её глазах было признание. Она кивнула, едва заметно, будто говоря: «Хороший выстрел, muchacho».

Лисардо перезаряжался, швырнув пустой барабан. Пепе, наш барабанщик, поднялся из-за установки. В его руках были две тяжёлые гранаты с липким корпусом. Он сорвал чеку и, сделав широкий замах, как метатель диска, отправил одну в группу Гарсия у главного входа, другую — к боковой лестнице, где копошились люди Мендес.

— Свадебный подарок от нашей группы! — крикнул он хрипло.

Двойной грохот, глухой и сдавленный, потряс фундамент. На миг стало тише. Потом зазвенели обрушившиеся камни.

Под куполом, в клубах дыма и пыли, фрески ещё были видны. Пророки, ангелы, агнец. Все в трещинах, иссечённые шрапнелью, заляпанные копотью и брызгами. Но они были все те же. Они плыли над этим безумием, как призрачные корабли над бурным, кровавым морем.

*****

Где-то на лестнице — Лисардо добивал раненых. Потом смолк наконец вой сирены. Остался только звон в ушах и прерывистый, хриплый кашель Пепе. Он сидел, прислонившись к разбитому барабану, зажимая рану на боку.

Дым медленно рассеивался, открывая картину разрушения.

На полу лежали почти все. Дон Эмилио Гарсия — на спине, его титановая рука все ещё была поднята в безмолвном приказе. Многие охранники с обоих кланов были мертвы. Кто-то, раненый, стонал, но эти стоны были тихими, приватными, извиняющимися.

Мы сделали то, за что нам заплатили. Союз не состоялся.

Я обернулся, ища её глаза. Она стояла там же, у колонны. Донья Изабелла Мендес. На её платье не было ни пятна. Только лёгкий слой пыли на плечах, будто пепел. Её дочь пряталась за колонной живая и невредимая.

— ¿Isabella? — произнёс я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно после долгого молчания в бою.

Она смотрела на меня. Те самые аквамариновые глаза, которые сканировали зал час назад.

— Buen trabajo, mi amor, — сказала она тихо. Её голос был ровным, как поверхность озера. — Limpio. Como acordamos.

Лос Платеадос были её личной гвардией, переодетой в артистов. Ей, холодной главе клана, был не нужен этот брак с грубыми горцами. Ей нужен был хаос, чтобы под обломками старого союза выстроить что-то новое, своё. А для этого нужно было свалить Гарсиа здесь и сейчас, на нейтральной территории, когда оба клана собраны в ловушке из камня и предрассудков.

Она была нашим заказчиком. Моей заказчицей. Её пальцы, которые неделю назад впивались в мою спину в темноте отеля в Севилье, подписали смертный приговор её будущему зятю и союзнику. Моя любовь. Моя Изабелла.

Она устроила всё, как и обещала. Её люди, которые смотрели нам в глаза и «не увидели» угрозы. Все это было её рукотворным чудом. Она улыбнулась.

— ¿Entiendes ahora, cariño? La política es el arte.

Лисардо, тяжело дыша, подошёл ко мне, оставляя кровавые следы на плитах. Он бросил взгляд на донью Изабеллу, в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

Я кивнул, не в силах отвести взгляд от неё. От её красоты.

— Vámonos, — сказал Пепе, с трудом поднимаясь. — Полиция вот-вот нагрянет.

Я сделал шаг назад, к выходу. И в этот момент увидел движение.

Из-за груды опрокинутой мебели, из тени, поднялся один из людей Гарсия. Он был ранен в ногу, но в его руке, дрожащей, но твёрдой, был старый револьвер.

Он целился в донью Изабеллу. В источник всего этого ада. В женщину, которая стояла беззащитная, с ледяной улыбкой победительницы.

— ¡Puta! — прохрипел он. Его палец белел на спуске.

Мысль не успела оформиться. Тело среагировало само. Выстрел прозвучал приглушенно, хлопком.

Удар был огненным, как в тривиальных романах. Он выгнул меня вперед, вышиб воздух из легких. Я почувствовал, как что-то горячее и влажное разливается под рубашкой.

Прозвучал ещё один выстрел, сухой и точный. Выстрел Анны. Тело горе-мстителя снова рухнуло за мебель, на этот раз окончательно.

Я качнулся и упал на колени, потом медленно, как в замедленной съёмке, опрокинулся на спину. Камень охлаждал огонь через ткань.

Надо мной проплыли лица. Лисардо, его рот что-то кричал, но звук доходил как сквозь вату. Пепе, бледный. Анна, её безэмоциональная маска на миг треснула, показав что-то похожее на досаду.

И потом она. Изабелла. Она подошла, нарушив свой безупречный образ, и встала надо мной, заслонив свет прожекторов. Её лицо было в тени. Только глаза светились тем же холодным аквамарином. В них была лёгкая недоумевающая досада.

— Idiota, — тихо сказала она. Нежно. — ¿Por qué?

Я хотел ответить. Сказать, что не знаю. Что это была ошибка. Что любовь к ней была последней и самой неудачной моей слабостью. Но язык не слушался.

Вместо этого мой взгляд, уплывая от её лица, снова нашёл потолок. Боль уходила, растворяясь в странном, все расширяющемся спокойствии. Мир сузился до куска неба, расписанного гениальной, безымянной рукой много веков назад. До этих трещин, этих линий, этого невозмутимого, вечного величия.

Боже, как же красивы были эти фрески...