Божье перекрестье: истина для двоих

Григорий Неделько

Божье перекрестье: истина для двоих

зарисовка всем известного быта

Бог простил его.

Он сидел за рабочим столом, как обычно опустив голову, и вспоминал её. Но на сей раз в его поведении не было ни следа унылости. Он не понурил головы, а именно опустил её – просто чтобы, закрыв глаза, вновь войти в тот образ, в то состояние, в котором пребывал, кажется, бессчётное число раз.

Он вспоминал её. Специально.

Её дурманящие ароматом волосы, в которые он желал зарыться, будто крот – в спасительную землю.

Её ангельское лицо, которое хотелось выпить, как родниковую воду.

Её тонкую шею, покрываемую бесконечными поцелуями.

Округлые, но не самые большие груди, идеально умещающиеся в его ладонях, нежно-розовые чашечки со страстно-красными вишенками наверху, те самые, что он до упоения ласкал и целовал долгими вечерами и ночами, днями и утрами.

Плоский и гладкий до умопомрачения живот с кокетливой впадинкой пупка на талии более стройной, чем самое изящное дерево, – их нужно исследовать, языком или пальцем, до упаду, до изнеможения.

И то, что ниже, то, что он опасался даже представить во снах и грёзах, поскольку сразу же терял над собой контроль, власть над собственными организмом, ощущениями, действиями, жизнью…

Но теперь он мог произнести это слово и вслух, и упоминая её, и описать свои чувства, которые проявлял в его душе и теле виденный столько раз детородный орган, часть и проекция её самой на мир вокруг.

Киска.

Да, она была его киской. Кошечкой с длинными и стройными ногами, настолько длинными и стройными, что он с упоением грыз их, никак не переходя к основным событиям, и ей приходилось, смеясь, подгонять его.

О, конечно, он помнил её смех, весёлый, задорный, разгоняющий скуку и бездвижье, будто бы побеждающий и убивающий саму смерть. Он не забыл и чарующий, магически неповторимый и естественный голос…

Он ничего не забыл.

Но вот что странно – как бы и сколько бы он ни представлял себе всё это, хоть статично, хоть в движении, ничего более не шевелилось внутри него, ничего не откликалось и снаружи.

Он глубоко вздохнул, открыл глаза и поднял их к потолку, к небу. Спасибо, господи! Спасибо…

Бог простил его.

Раздался телефонный звонок.

Он бросил быстрый взгляд на мобильный – и отвернулся. Звонила она!

Однако он лишь усмехнулся. Бог простил его – и теперь ему всё равно.

А телефон трезвонил и трезвонил. Наконец утомительная, будто выпускающая в голову бронебойные пули трель прекратилась, оборвалась.

Он снова вздохнул, ещё глубже, и опять – от облегчения. Ему было всё равно. Бог простил его!

Тогда он, развеселившись и напевая, взял в руки телефон и перезвонил ей. Сейчас он всё ей расскажет, обрадует самого себя и облегчит жизнь ей. Наконец эта мука, когда-то звавшаяся любовью – или чем там она называлась, - прекратилась, ушла, кончилась, низринулась с небесной выси в адские глубины, но не чтобы мучить и напоминать, а чтобы умереть и дать жить новым привязанностям и чувствам, посеять столь долгожданные всходы спасения.

В первый раз она не ответила. Он перезвонил. Картина повторилась. Он набирал ей снова и снова – пока, в конце концов, она не подняла трубки.

- Да!..

Её мелодичный голос прорвался сквозь пелену, сквозь стену едва затихших рыданий. Он сразу понял это.

Мобильный выпал из его руки. Сердце почти остановилось…

Бог простил его, да.

Но он не простил её. Она, как и прежде, любила его, мечтала о нём, хотела быть с ним. Она умирала там, позабытая и брошенная, от одиночества.

И словно кто-то вонзил изнутри острейший кинжал в его сердце. И провернул. Тут же всё вернулось, обрушилось Армагеддоном, затопило, убило… Разверзлась боль, потекла кровь.

Она что-то говорила в трубку, не в силах остановиться и превозмочь рыданий.

А он, понурый, опустил голову и закрыл глаза.

Бог простил его и не простил её. Но два любящих человека суть одно и то же. Поэтому какая разница?

Его рука потянулась к запертому ящику стола. Сама нашарила ключ, вставила его в замок, провернула, а потом выдвинула ящик. Внутри лежал пистолет.

Голос в трубке оборвался.

И его рука тоже замерла. Но спасло его не молчание той, которую он так сильно хотел назвать бывшей. Просто кто-то – видимо, нынешняя жена – забрала пистолет из ящика и положила в новое место. Или выбросила. Или даже продала, что вернее, что больше похоже на неё.

Из глаз его потекли слёзы. Грудь всколыхнулась от зарождающихся рыданий…

Но всё прошло, как только в замке входной двери тоже повернулся ключ.

Он вытер выступившую на глазах влагу тыльной стороной предплечья и, с трудом, с усилием встав, пошёл встречать жену.

Она вернулась. Что бы ни случилось, она вернётся. И сделает вид, будто не в курсе, словно бы он превосходный шпион и ловко скрывает от неё смертельную, убийственную правду. Истину для двоих. Хоть он и не подозревал – знал, что это не так. Но… всё равно. Значит, в его жизни ничего не изменилось и не поменяется. Значит, ничего из прошлого не имеет над ним власти. Больше не имеет. Ничего – кроме того, что теперь он ЗНАЛ. Да, теперь ему ВСЁ БЫЛО ИЗВЕСТНО И ПОНЯТНО.

А порой это хуже самого жестокого наказания.