Божья смерть — пепел и снег

Холод вытолкнул из сна раньше будильника. Он не просто сквозил, а по-хозяйски пролез под одеяло, обхватил плечи ледяными пальцами и сдавил переносицу так, что дышать стало физически больно. Я открыл глаза. Секунд тридцать просто сверлил взглядом потолок, пытаясь осознать, какого хрена происходит. В квартире стояла такая тишина, что в ушах начало звенеть. Не гудел старый холодильник, вечно помирающий на кухне, не было слышно ни машин с проспекта, ни дебильного смеха соседей за стеной. Дом как будто вырезали из реальности и поместили в вакуум.

Я резко сел, свесил ноги, и тут же выдохнул: «Бля-а...». Ламинат был не просто холодным, он обжигал, как жидкий азот. Ступни мгновенно онемели. Тело пробрало такой дрожью, что зубы клацнули друг о друга,я подумал, что в котельной опять что-то пошло не по сценарию — обычное дело для нашего района в середине зимы. Твари ленивые, опять всё проспали. Я нащупал носки рядом с кроватью,встал,рука на автопилоте шлепнула по выключателю. Сухой щелчок в пустоту. Свет не загорелся. Я нажал еще раз, со всей дури, будто от этого в проводах внезапно зародится ток. Хрен там.

— Ну и отлично, просто зашибись, — прохрипел я. Собственный голос показался чужим, надтреснутым, как будто я не говорил лет десять.

На кухне воздух был ледяным,будто из открытой форточки,вдох обжег легкие, я закашлялся, прижимая ладонь к груди. Первым делом сунулся к раковине — попить и умыться, прийти в себя, смыть этот остаток сна. Повернул кран. Тишина. Я даже подергал его, заглянул в излив, словно вода могла там застрять. Ни капли, ни даже шипения воздуха в трубах. Всё. Сдохло.

В голове вяло шевельнулась мысль, что надо бы закрыть окно, из которого, судя по всему, так неслабо тянуло. И только когда я вернулся в комнату, до меня дошло, что закрывать, собственно, нечего.

Окна не было,на его месте зиял рваный проем в стене, будто раму со стеклом вырвали с корнем и просто вышвырнули наружу. Ни осколков на полу, ни щепок — просто дыра в пустоту. В комнату лениво залетала снежная пыль, оседая на комоде и моей незаправленной кровати. На полу уже намыло приличный такой сугроб.

Я аккуратно подошел к краю,ноги предательски затряслись, и дело было уже не в холоде. Города, каким я его знал вчера, больше не существовало. Весь мой район, дворы, «Пятерочка» на углу — всё это выглядело так, будто по нему проехался титанический каток. Дома стояли перекошенные, вдавленные в землю, запечатанные в слой грязно-серого, мутного льда. Фонарные столбы были скручены в штопор, асфальт вздыбился огромными волнами, и ни одной живой души. Тишина стояла такая, что я слышал удары собственного сердца.

— Твою мать... — выдохнул я, отступая назад. — Это что, шутка такая?

Паника начала накатывать медленно, как холодная вода в тонущей лодке. Я схватил со стола телефон, вдавил кнопку включения так, что палец побелел. Экран остался мертвым черным зеркалом. Этот кусок пластика, который еще вчера был центром моей жизни, теперь стал просто бесполезным мусором.. На обоях прямо на глазах проступал густой белый иней,они отслаивались от бетона с сухим, мерзким хрустом, похожим на лопающиеся кости. Я судорожно похлопал по карманам куртки, висевшей на стуле. Нашел зажигалку, пачку сигарет, складной нож и связку ключей,весь мой нехитрый скарб.

Зажигалка чиркнула, крохотный язычок пламени на секунду осветил этот ледяной склеп. Я закурил. Горький дым обжег горло, и это странным образом помогло. Хотелось сорваться с места, бегать по квартире, орать в коридор — вдруг кто откликнется? Но рассудок, та его часть, что еще не окончательно спятила, твердил: «Сядь. Дыши. Думай».

Я опустился на край кровати. Если я сейчас поддамся истерике, то просто превращусь в одну из ледяных статуй за окном.

«Так, ладно. Свет вырубили, воды нет, отопления — тем более. Если буду сидеть на жопе ровно — замерзну нахрен через пару часов. Надо собирать барахло и валить, пока руки слушаются».

Квартира из уютного гнезда превратилась в склад. Я выгреб из шкафа всё самое теплое: свитер, еще один, плотную толстовку, зимние штаны. Выглядел, наверное, как капуста, но было плевать. На кухне в шкафу нашел пачку «Доширака», банку тушенки, которую хранил на черный день (похоже, он наступил), чай и соль с сахаром.

«Соль — это хорошо. Без нее организм быстро сбоить начнет, да и снег топить — та еще радость».

Снег уже нанесло приличным слоем. Я сгреб его в кастрюлю и поставил рядом — теперь это моя единственная вода. Бутылки, кружки, нож — всё отправилось в рюкзак.

Сигарета догорела до самого фильтра. Я бросил бычок в сугроб на полу и затянул шнурки на ботинках. Ощущение было такое, будто я стою перед прыжком в бездну. Это ощущалась сном или белой горячкой.

Стоп,выходить сразу — дохлый номер. Снаружи был такой лютый мороз, что шансов выжить там было ноль. А здесь хотя бы стены,пускай с дырой, но всё не на открытом ветру. Если уж всё накрылась северным пушистым зверьком , то сейчас главная задача — не строить из себя героя, а просто не окочуриться от холода в собственной спальне.

В квартире стало так холодно , что пальцы на руках начали дубеть и плохо слушались. Куртка немного спасала, но мороз пробирал до костей. Долго я так не протяну — просто усну и не проснусь. Нужен был огонь. Срочно.

Глаза зацепились за кухонный шкафчик. Дешёвое говно из прессованных опилок, ручки облезлые, дверцы перекошены. Я подошёл, рванул одну — петли вылетели с мясом,пнул корпус, и этот скворечник сложился сам собой.

— Ну да, фанера и сопли, — прохрипел я. Голос был как наждачка.

Я принялся выдирать заднюю стенку из ДСП, пальцы соскальзывали, под ногтями заныло, но панель в итоге хрустнула и посыпалась кусками. Я крошил её дальше, делая хоть какую-то растопку. Туалетная бумага пошла в дело первой — сейчас это было важнее, чем потратить ее на задницу.

Расчистил пол у кровати от снега, свалил всё в кучу. Выглядело это как костёр бомжа на помойке, но выбирать не приходилось. Зажигалка щёлкнула раз, другой... Огонёк лизнул бумагу, та почернела и вспыхнула. ДСП сначала воняло и дымило, но потом занялось.

Дым сразу ударил в глаза и в горло, я закашлялся, но зато пошло тепло,слабое, вонючее, но настоящее. Воздух стал чуть мягче, пальцы начало покалывать — возвращалась чувствительность, и это было больно.

Я сел рядом на пол, стараясь не соваться в самый жар, чтобы не прожечь куртку. В груди першило, зато я перестал дрожать как осиновый лист,а за проломом в стене по-прежнему была серая муть, но тут, в центре комнаты, хоть что-то двигалось и трещало.

— Ну вот... — выдохнул я, глядя на пламя. — Первый очаг цивилизации, мать его.

Это был не комфорт, а скорее передышка,но того хватало, чтобы мозги начали соображать.

Костёр трещал неровно, выстреливая мелкими искрами, которые гасли, не долетая до ковра. Комнату заливало едким дымом от горелого клея и ДСП, глаза нещадно слезились, а в горле стоял ком, но руки наконец перестали ощущаться как две чужие ледышки. Когда пальцы начали нормально сгибаться, взгляд сам собой зацепился за кастрюлю. Снег в ней уже осел, превратившись в серую грязную кашу.

Я перетащил её поближе к огню. Пришлось повозиться, чтобы аккуратно пристроить дно прямо на край углей и не перевернуть всю конструкцию к чертям. Пламя тут же жадно облизало металл, по комнате пошёл тихий, обнадеживающий свист нагревающейся воды.

— Ну давай, не подведи, — пробормотал я. Собственный голос в этой пустоте казался каким-то чужим и жалким, я щедро сыпанул соли и сахара в снежное месиво и помешал складным ножом. Снег таял на глазах, превращаясь в мутную жижу. Когда набралось на пару кружек, я кинул туда три чайных пакетика. Мне хотелось не просто утолить жажду, а почувствовать хоть что-то, кроме вкуса горелой мебели и страха.

На столе сиротливо лежали банка тушёнки и пачка «Доширака». Мой неприкосновенный запас, который я всё собирался выкинуть или съесть с похмелья. Похоже, «чёрный день» не просто наступил — он навалился всей массой, и этот копеечный набор продуктов внезапно стал дороже любого золота.

— Ну хоть не с голой жопой в вечность, — хмыкнул я, глядя, как вода в кастрюле стремительно темнеет, вытягивая заварку из пакетиков.

Мысли начали работать быстрее. В голове всплыли какие-то обрывки из видосов про выживание или рассказов знакомых вояк. Соль, сахар, вода… Если бы сюда сейчас хоть каплю лимонной кислоты — получился бы самопальный изотоник. То, что пьют марафонцы и солдаты, чтобы окончательно не свалиться от обезвоживания и нагрузки. Смешно, блядь. Сижу посреди ледяного склепа и мечтаю о лимоне, как будто это самая большая моя проблема.

Вода наконец закипела, пуская мелкие пузыри. Пар поднялся к дымному потолку. Это был первый горячий напиток в этом новом, вывернутом наизнанку мире, и пах он так, будто жизнь ещё не окончательно решила списать меня в утиль.

— Сойдёт, — тихо выдохнул я, обжигая пальцы о край кастрюли. — Пока сойдёт.

Я сделал первый глоток. Горько, сладко и обжигающе больно для горла. Но тепло пошло внутрь, и вместе с ним вернулось ощущение, что я еще поборюсь.

Пар от кастрюли поднимался вверх и оседал на потолке серыми каплями, которые тут же превращались в ледяные наросты. Чай медленно темнел, превращаясь в густой деготь, и в этом мутном отражении я вдруг увидел свое лицо. Выглядел я паршиво — старше лет на десять, осунувшийся, с какими-то дикими глазами.

Слишком резко всё это случилось,без сирен, без сраных предупреждений по ТВ, без малейшего намека на логику.

— Какого хрена… — выдохнул я в пар.

И это было не философское раздумье, а конкретный такой вопрос к пространству. Где тот гребаный момент, когда всё поехало по наклонной? Еще вчера я ложился в свою кровать, в своем замызганном, но живом городе, где самой большой проблемой был отчет на работе и просроченный счет за интернет. Проснулся — и нате. Вместо окна — дыра, город размазан, как сопля по асфальту, и тишина такая, что в черепе давит.

Не было вспышки, которую обещают в фильмах про апокалипсис,не было грохота или землетрясения. Просто щелчок — и ты в другом месте.

«Меня что, спёрли? Перетащили в этот морг, пока я дрых?»

В башке зароился всякий бред про кому, затяжной глюк или то, что я окончательно двинулся кукухой. Но ладони-то чувствовали реальный жар, в легких стояла вонючая гарь от ДСП, а на полу таял настоящий, мать его, снег. Мозг может врать, но тело — никогда. Физика так не работает.

Самое мерзкое — это отсутствие следов катастрофы. Не было свежих обломков, не пахло порохом или гарью. Этот мир выглядел так, будто его прикончили давно, а потом просто бросили вымерзать. Как труп в подвале, про который все забыли.

«Ладно, допустим, это правда. Допустим, это всё еще мой город. Но тогда где все?»

Народ не мог просто испариться. Даже если случился тотальный пиздец, должны остаться горы трупов, паника, брошенные тачки с открытыми дверями. А тут — стерильная пустота под слоем льда. Сколько времени прошло с тех пор, как мир сдох? Пять лет? Сто?

И главный вопрос зудел где-то под коркой: «Почему я?»

Я не спецназовец, не выживальщик с Ютуба и даже не сраный ученый. Обычный парень, который еще вчера планировал заказать пиццу и залипнуть в приставку. И именно меня скорее всего какой-то космический мудак выдернул из нормальной жизни, чтобы бросить в этот ледяной морг.

Чай в кастрюле тихо булькнул. Огонь трещал, пожирая остатки шкафа. Мир за проломом хранил гробовое молчание.

«Ладно, — я сжал кулаки, глядя в пламя. — Раз я ещё жив — значит, не всё кончено.».

И это казалось самым честным планом,без пафоса и геройства — просто выжить назло всей этой херне.

Сигарета снова задымилась между пальцами, и с каждой затяжкой мысли потихоньку переставали скакать, как испуганные крысы. Становилось чуть легче.

Я подошел к самому краю дыры в стене, снег прекратился мгновенно, слишком резко — будто кто то наверху просто щелкнул выключателем. Ветер тоже стих. Над этим мертвым городом повисла такая странная, ватная неподвижность, что она пугала похлеще любой метели. Вдалеке всё сливалось в одну серо-белую кашу, без теней, без контрастов, как будто мир окончательно потерял глубину и стал плоской картинкой. Я до боли в глазах пытался высмотреть хоть что-то — случайный огонек в окне, дым из трубы, хоть какое-то движение. Любой, даже самый дерьмовый признак, что где-то там еще остались люди или вообще хоть что-то живое.

Ни хрена,тишина такая, что в ушах давило.

Простоял так минут пять, не меньше, докуривая сигарету до самого фильтра. Дым лениво уходил в пустоту за проемом, растворяясь так же быстро, как и остатки здравого смысла. Когда пальцы начало обжигать, я щелчком отправил бычок вниз, в эту серо-белую бездну. Нахер.

И уже когда начал отворачиваться, краем глаза зацепил какое-то шевеление.

Там, на самом краю горизонта, где это серое ,почти чёрное небо окончательно сливалось с промороженной землей, что-то титаническое пришло в движение. Сначала я подумал, что это тень от горы или какого-то огромного террикона — мало ли чего там наворотило. Но эта «тень» медленно, тяжело сдвинулась. Она не просто переместилась, она как будто развернулась, ломая саму линию горизонта.

В груди всё неприятно ухнуло вниз, а сердце пропустило удар.

Эта хреновина была настолько массивной, что само пространство вокруг неё казалось искажённым. Она медленно выгибалась вверх, и я увидел, как от неё отделяются пласты льда и облака пыли, размером с многоэтажку. Оно ворочалось, сука, будто кто-то чудовищный просыпался в неудобной постели, разминая затекшие конечности. Но хуже всего был звук,а точнее, его отсутствие — такая махина должна была сокрушать землю с грохотом тектонического сдвига, но она двигалась в абсолютной, гробовой тишине. И это вымораживало мозг окончательно.

Это было что-то живое,слишком, блин, огромное, чтобы вписываться в хоть какие-то законы физики. Оно возвышалось над руинами города, заслоняя собой остатки неба, и в его медлительности чувствовалась такая первобытная мощь, перед которой всё человечество — просто слой накипи на кастрюле.

Я резко отпрянул за стену, прижимаясь спиной к холодному бетону. Дыхание стало частым и коротким.

«Какого хера... Какого, сссука, хера?!» — билось в голове.

И тут меня накрыло второй волной ужаса. Мой костёр. Маленький, вонючий, дымный костёр посреди тёмной комнаты. В этой серой мгле он горел как сраная мишень, как неоновая вывеска «ЭЙ ТЫ,ЖРАТВА ЗДЕСЬ». Если у этой твари есть хоть подобие глаз, я для неё сейчас — как единственный светлячок танцующий в замороженной заднице у дьявола.

Я кинулся к очагу и начал судорожно топтать его тяжелыми ботинками. Плевать на искры, плевать на дым в лицо. Я вминал горящую дсп в пол с какой-то дикой яростью, пока последний рыжий отблеск не стух под подошвой. В комнате сразу стало темно, хоть глаз выколи, а холод вцепился в горло с новой силой.

— Быстреее... Быстрее... — бормотал я, нащупывая в темноте рюкзак.

Пальцы дрожали, но я быстро запихал внутрь пачку «Доширака» и банку тушёнки. Следом полетели запасные свитера и всё, что могло греть. Оставлять здесь чай было бы верхом расточительства и дебилизма — я подхватил кастрюлю, стараясь не расплескать драгоценное тепло,я затянул лямки рюкзака и рванул в коридор , вжимаясь спиной в ледяной бетон коридора и сползая по стене на пол, я прислушивался к звукам на улице ,сердце колотило так, что ребра ныли, а в ушах стоял тяжелый гул. «Сука, сука, сука», — пульсировало в висках.

Времени не было. Костер я уже затоптал, комната погрузилась в серый кисель теней. Я судорожно нащупал в рюкзаке пару пустых пластиковых бутылок. Руки тряслись, но я заставил себя действовать быстро. Схватил кастрюлю и начал переливать туда чай. Жидкость еще парила, обжигая пальцы, но я даже не обращал внимание ,мне абсолютно было плевать. Чай уже начал остывать, теряя то драгоценное тепло, за которое я цеплялся, как за последний шанс.

Завинтил крышки до хруста и тут же запихал бутылки в самую глубь рюкзака, укутывая их в запасные свитера и тряпки, чтобы эта живительная влага не превратилась в лед через десять минут.

— Только не остывай, — прохрипел я, затягивая лямки.

Сквозняк из дыры в стене уже хозяйничал в коридоре, высасывая последние крохи жизни. Надо было рвать когти. Я подошел к входной двери и нажал на ручку. На удивление она поддалась легко, без единого скрипа — металл промерз настолько, что все механизмы стали хрупкими и свободными.

В подъезде стояла могильная тишина,я быстро пересек лестничную площадку. Идея была простая: уйти вглубь дома, за закрытые двери, подальше от зияющей пропасти в моей комнате.

Дверь соседней квартиры встретила меня глухим холодом,я навалился на неё плечом, и промерзшие, сожранные ржавчиной замки просто лопнули с сухим хрустом, как дешевый пластик.

Я вошел и замер,здесь было на удивление терпимо. Никакого бешеного ветра, окна почти на месте. Воздух стоял неподвижный, тяжелый и какой-то затхлый, но зато здесь было на несколько градусов теплее. Я прошел по коридору мимо брошенных вещей и вышел на кухню. Ноги сами несли к окну. Окна кухни этой квартиры выходили ровно на ту сторону, где ворочался горизонт.

Я подошел к стеклу, стараясь не дышать. Осторожно отодвинул край засаленной шторки и... чуть не захлебнулся собственным криком.

Времени не прошло ни хрена, но тварь была уже здесь,каким-то немыслимым, противоестественным образом эта громадина бесшумно преодолела километры и оказалась вплотную к дому. Без единого звука, без дрожи земли — она просто возникла за окном, заполнив собой всё пространство.

Вместо неба теперь была стена из живой, бугристой серой плоти, покрытой наледью и какой-то черной мазутной слизью. И глаза. Долбаный глаза.

Их было сотни. Не гигантские прожекторы, а мутные, черные зрачки разных размеров, разбросанные по складкам этой туши, как гнойники. Они вращались в разные стороны, склизко похлюпывая, осматривая бетонные соты дома. И в какой-то момент этот хаос прекратился.

Десятки зрачков, словно объективы камер, синхронно довернулись и сфокусировались на моем окне. Один из них, размером с футбольный мяч, замер в паре метров от стекла, впиваясь прямо в меня. Зрачок сузился, пульсируя отвратительной жаждой.

Взгляд этой твари ощущался физически — как тяжелая, плита, придавившая меня к полу. Стекло начало покрываться паутиной трещин, не выдерживая самого присутствия этой махины.

— Пиздец... — едва слышно выдохнул я, пятясь назад на негнущихся ногах.

Оно меня видело. Всеми своими глазами.

Я резко рванул назад, когда эта тварь на долю секунды отпрянула от окна. В тишине раздался звук, похожий на скрежет металла по стеклу, а потом мир просто взорвался.

Чудовищный удар лапы — серой, когтистой, покрытой той же склизкой кожей — разнес кухонную стену к чертям собачьим. Кирпич и бетон брызнули внутрь, как осколки гранаты. Пыль и крошка ударили в лицо, но я уже не чувствовал боли. На чистом адреналине я бросился влево, вглубь квартиры, прочь от этого кухонного проема.

Тварь не собиралась останавливаться. Сзади раздался оглушительный треск — она нанесла второй удар, просто снося перекрытия и вминая остатки мебели в пол. Я влетел в зал, окна которого выходили на противоположную сторону дома. В ушах звенело, легкие горели от бетонной пыли, а перед глазами всё еще стоял тот черный зрачок. Третий этаж. Высоко? Да похрену. Снизу лежали сугробы — грязные, серые, но это был единственный шанс,сзади послышался скрежет когтей по бетону; лапа твари, размером с большой внедорожник, ворвалась в зал, пробивая стену прямо над моей головой. Я почувствовал кожей холодный ветер и смрад, исходящий от этой плоти.

«Либо сейчас, либо меня здесь просто размажут как насекомое».

Я судорожно, до боли в пальцах, затянул лямки рюкзака,бутылки с чаем больно уперлись в лопатки, но это было неважно. Перемахнул через подоконник, на секунду замер, глядя в серую бездну внизу, и прыгнул.

Летел я целую вечность. Воздух бил в лицо, а в голове была только одна мысль: «Лишь бы там не было арматуры».

Удар.

Снег оказался жестким, промороженным, он забил мне рот и нос, вышибая дух. Тело прошило острой болью, а рюкзак спружинил, не давая позвоночнику хрустнуть. Я провалился почти по шею, барахтаясь в ледяной каше, и в этот момент над моей головой дом содрогнулся. Тварь продолжала крушить мою бывшую крепость, не обращая внимания на маленькую точку, упавшую в сугроб. Я выплюнул снег, хрипя и пытаясь понять, целы ли ноги. Выжить в прыжке — это только половина дела. Теперь я был на улице, один на один с этим морозом и тварью, у которой на меня сотни лишних глаз.. снег набился под куртку, за воротник, обжег кожу, но я заставил себя замереть на секунду. Пошевелил пальцами ног — чувствую. Дернул одной ногой, другой — кости вроде целы, только суставы заныли от резкого удара. Руки слушались.

— Живой, сука... живой, — прохрипел я с улыбкой, выплевывая ледяную крошку вперемешку с матом.

Над головой стоял адский грохот. Тварь не просто била по стенам — она планомерно превращала мой дом в бетонное крошево. Я слышал, как скрежещет арматура, как с воем лопаются плиты перекрытий. Оборачиваться было нельзя. Если эта многоглазая тварина опустит взгляд вниз и увидит копошащееся пятно в сугробе — мне конец.

Медлить было равносильно самоубийству. Холод уже начал пробираться к костям, высасывая то тепло, что я накопил в квартире. Я начал пробиваться вперед, работая телом как ледокол. Каждый рывок давался с трудом, снег сковывал движения, но я пер напролом, заставляя мышцы гореть.

«Двигайся.... двигайся! — орал я на себя в мыслях. — Замерзнешь — сдохнешь. Увидят — раздавят».

Я выгреб из самого глубокого заноса и пополз прочь от рушащегося здания, загребая снег руками. Адреналин шпарил по венам, как чистый спирт, согревая изнутри лучше любого чая. Каждое движение, каждый вдох обжигающего воздуха превращались в топливо. Сзади снова грохнуло — похоже, обвалился целый подъезд. Облако серой пыли накрыло двор, смешиваясь с туманом.

Я не знал, куда иду,перед глазами были только бесконечные серые заносы и очертания брошенных, занесенных по самую крышу машин, похожих на замерзшие надгробия. Главное было — уйти с открытого пространства, скрыться в лабиринте этих ледяных руин, пока тварь не закончила со своей новой «игрушкой» и не начала искать добавки.

Я чувствовал, как рюкзак за спиной давит на плечи, напоминая о бутылках с чаем. Но сейчас было не до привалов.

Я греб этот гребаный снег до тех пор, пока мышцы не начало сводить судорогой. Руки онемели, превратившись в две ледяные кочерги, а легкие при каждом вдохе будто полоскали битым стеклом. Дом остался позади — грудой строительного мусора вперемешку со льдом, и я надеялся, что та многоглазая херня всё еще занята его пережевыванием.

Наконец, впереди в сером мареве проявились очертания заброшенной заправки. Она стояла как обглоданный скелет, занесенная снегом почти по самую крышу навеса над колонками. Козырек опасно накренился, но мне было срать — на открытом воздухе я бы превратился в ледяную статую минут через пятнадцать.

Я дополз до входа, тяжело поднялся на ноги, шатаясь как алкаш после недельного запоя. Весь в снегу, обледеневший, я выглядел не лучше тех трупов, что наверняка остались в моем доме. Схватился за ручку пластиковой двери. Заперто.

— Ну же, сука, открывайся! — прохрипел я, дергая на себя со всей дури.

Замки и пластик, промерзшие до хрупкости керамики, не выдержали. Я рванул еще раз, навалившись всем весом, и дверь с противным хрустом вылетела вместе с куском лутки. Пластик просто лопнул, рассыпавшись острыми осколками по кафелю внутри.

Я ввалился внутрь и тут же привалился спиной к стене, сползая на пол. Внутри было тихо. И, что самое главное, здесь не было этого долбаного ветра. Запах старого кофе, какой-то химии и залежалой пыли показался мне лучшим парфюмом на свете.

Я сидел в темноте торгового зала, тяжело дыша. Снаружи, за разбитой дверью, выл холод, а где-то там, в паре кварталов, продолжал крушить бетон титанический кошмар.

Дрожащими руками я скинул рюкзак,нужно было срочно согреться, если чай замерз то я в полной заднице. Вытащив укутанную в свитер бутылку, я почувствовал через пластик слабое, едва ощутимое тепло.

— Живем... пока живем, — выдохнул я, отвинчивая крышку и делая жадный глоток уже остывающей ,но все ещё спасительной жидкости ..