Боги

Была пустота. Черная, безмерная, простиравшаяся до невообразимых пределов. Не было ни времени, ни пространства, ни цвета. Лишь невообразимо тяжелое, бесформенное вместилище, погруженное в вечное отсутствие всего.

Так длилось бесконечно.

Возможно, однажды пустоте наскучило покоиться в своей безмерности. Она качнулась. Бестелесный, бесцветный, безразмерный сгусток толкнулся сам в себе. И снова замерло всё — на долгие эпохи, на миллионы неучтенных мгновений.

Толчки повторялись через неведомые промежутки, словно пустота пробовала дышать. Самопорожденное нечто медленно расталкивало тьму, раздвигая саму себя, как спящий великан, ворочающийся во сне. И вот пустота извергла силу — бесформенную, лишенную очертаний, движущуюся в небытии, как первая капля в бездонном океане.

Эта сила колыхалась, словно бурлящие глубины океана, где еще не было ни дна, ни поверхности. Сначала — робкие толчки, потом — нерешительные движения, будто невидимая рука пробовала сжать и разжать пальцы. Постепенно в пустоте выделился поток, стремительно набиравший скорость, как ветер, впервые узнавший, что может быть быстрым. Вскоре он превратился в ураган, бессмысленно обвивавший сам себя, яростный и слепой.

Безликая сила, существовавшая в кольце собственного движения, начала творить пространство, вытесняя пустоту, будто прорывая тоннель сквозь вечную ночь.

Рождение стихии

Стихия металась, пытаясь найти опору, измерить себя. Она вращалась то медленно, то бешено, меняя направление, будто стараясь свернуться в клубок и тут же распутаться, словно испытывая саму себя на прочность.

От трения родилось тепло — первое ощущение, первое отличие от вечного холода пустоты.

Стихия то замирала, возвращаясь в безликость, то вновь двигалась, наполняясь жаром, будто сердце, впервые узнавшее собственный ритм. Однажды, раскрутившись до невероятной скорости, она вспыхнула светом — ярким шлейфом, тянущимся за вихрем, как хвост кометы, прочертившей первую линию в бесконечном холсте тьмы.

Тепло и свет — первые чувства, первые краски в вечной тьме. Но резкие остановки и рывки разорвали единый поток. Вихрей стало много… Стихия распалась, но помнила свое единство. Ей нравилось существовать и в множественности, и в цельности, как дереву нравится быть и целым стволом, и тысячей листьев.

Память и Мудрость

Единство не исчезло — оно превратилось в память.

Память нависла над вихрями, обнимая их, оставаясь в стороне, как мать, наблюдающая за играющими детьми. Так родилась Мысль.

"Они еще не знают, что творят, — прошелестело в пустоте. — Но каждое их движение — это слово в великой книге, которую я напишу".

Мысль росла, впитывая опыт стихий, как губка впитывает воду — без усилия, без сопротивления. Каждое движение, каждое столкновение, каждая вспышка света оседали в ней, превращаясь в знание.

"Пусть думают, что действуют свободно. Я сохраню каждую их ошибку, каждую победу. Когда-нибудь это станет законом".

Так Мысль стала Мудростью.

Мудрость не просто запоминала — она понимала. Когда вихри сталкивались, порождая огонь, она видела не просто вспышку, а закон: сила рождает форму. Когда пепел оседал в пустоте, она знала — это начало чего-то нового.

"Тьма и свет — две стороны одной силы. Но они этого не видят. Они видят только борьбу".

Она была как тихий наблюдатель в углу комнаты, видящий то, что сами творцы не замечают в своем буйстве.

Часть Мудрости осталась в каждом вихре, но со временем память о начале стерлась, как стирается сон при пробуждении.

"Они забывают. Это неизбежно. Чем больше они творят, тем дальше уходят от истины. Но их забывчивость — тоже часть замысла".

Стихии забыли, что когда-то были единым целым. Они возомнили себя всемогущими, не ведая, что их величие — лишь часть чего-то большего.

Мудрость осталась. Она была всегда — в пустоте, в стихиях, в будущих богах. Она не вмешивалась, но и не исчезала, как тень от еще не созданного солнца.

Хаос и огонь

Вселенная стала похожа на клубок электрических угрей, чье трение рождало огонь. Вихри сталкивались, и вспышки озаряли тьму — то исполинские, как будущие галактики, то крошечные, как искра, случайно высеченная из камня.

Свет бился с тьмой в яростном танце. Каждая вспышка огня вырывала клочья из черного полотна пустоты, но тьма тут же смыкалась, как рана.

"Они думают, что свет побеждает, — усмехнулась Мудрость. — Но тьма просто ждет своего часа".

Стихии учились управлять силой. Они поняли, как разжечь пламя или выпустить лишь светящуюся нить. Это был первый шаг к разуму. Они ревели, кружились, бились друг о друга в бешеном танце, а Мудрость оставалась неподвижной, холодной и ясной, как лед в сердце пламени.

Чем больше они творили, тем дальше уходили от Мудрости. Та оставалась в покое, впитывая каждый их шаг, каждую ошибку, как бездонный колодец впитывает падающие капли.

Рождение материи

Огонь наскучил. От его вспышек оставался пепел — черная пыль, оседающая в пустоте, как семена, брошенные в мертвую почву.

"Вот оно, — прошептала Мудрость. — Тьма, принявшая форму".

Сначала стихии не замечали ее, но со временем пепел слипался в комья, в глыбы, в целые горы, которые летали в вихревых потоках, как пыль в солнечном луче.

Свет и огонь исчезали мгновенно, но пепел оставался. Он менялся, разрушался, но не пропадал, как кость, пережившая плоть.

"Свет — это вспышка, миг. Но тьма... тьма вечна. Она просто меняет форму".

Впервые появилось время — ведь теперь было что наблюдать.

Пустота наполнялась формой.