Богиня, человек, кошка

«Где бы ты хотел жить?» – шептал песок.

«В какое время?» – вопрошали пирамиды, вечные и знающие, что будет дальше.

Где-когда, на что сменил бы реальность… Вопрос, который задают всё чаще и который меня мало заботил. Теперь иначе.

«В Древнем Египте, жрецом в храме богини кошек», – сказал, смотря на восходящее солнце, обжигающе яркое даже в номере. Не думал, что его будет видно, учитывая пыль и смог Каира. Скоро совсем не спрячешься, если верить унылым, то есть серьёзным людям, чьи слова, разбавляя смешными видео (ведь и сейчас не хотят терять просмотры), транслируют по всем каналам.

Если верить им, это уже не солнце, а какое-то божество. Я бы сказал, всевидящее око почти всемогущего бога Ра.

Прислонил лоб к окну. Стекло тёплое, ещё не горячее. На улице никого, но это норма для последних лет. Лет жары, бездумного веселья, анекдотов и заката цивилизации.

«К чему это ты? Какой жрец и храм?» – склонив голову набок, как бы спрашивала моя единственная собеседница. Зевнула, ушла проверять миску. Редкий случай – захотела есть. Не пришлось уговаривать. Впрочем, это значит, что в миске, по её мнению, уже должен быть корм с подливой. Силой желания, воли и любой другой кошачьей магии. И неважно, что хозяин ещё не был на кухне.

Ладно, она так намекала. Хорошо, что ей сегодня получше. Я пошёл к холодильнику. Сначала кошку покормить, потом себя – такие вот порядки. Можно сказать, я уже вроде жреца, если кошка считает себя богиней. А она считает. Главной в доме так точно, хотя дома у нас больше не было. В привычном понимании.

Год назад я бы не ответил ни на шёпот песка, ни на зов пирамид. Ни про себя, ни вслух, ни тем более так экстравагантно: жрец в храме богини кошек. Да мне и сейчас это несвойственно – просто влияние Египта, моего, нет, нашего последнего путешествия.

Кто бы мог подумать, что в тридцать три такой как я отправится в кругосветку? На двенадцать месяцев. С кошкой. Что делает с человеком развод…

До этого я мало был за границей. Жил настоящим, как многие другие: учёба, респектабельная работа, девушка и через год жена – Мила; съехались, затем ребёнок, а её кошка стала и моей. Бастет, как написано в ветпаспорте. Я зову её Бася. Да, сфинкс-Египет, прочная ассоциация, хотя эта порода не оттуда, но зачем же имя богини кошек? Лучше что-то попроще, она и так мнит себя владычицей мира. Избаловали, и я больше всех.

Вот что значит не иметь в детстве питомцев: привязался к чёрному клубку шерсти, и то без шерсти, с умными зелёными глазами. Иногда они меняли цвет. Становились жёлтыми, но не как у других кошек, а как солнце – невозможно смотреть. Местами даже оранжево-красные. Экая демонюга, зато своя. Но поначалу это нас пугало, и я пытался найти причину феномена. Ведь тогда все тревоги исчезнут. Торжество разума, первенство человека – стоит только докопаться до сути.

Наивно.

Не разобрался. Ни с отношениями, всё больше состоящих из споров, ни с загадкой сфинкса. Первое вообще не стоило трогать: в конце концов, сейчас, в наши дни, никто не понимает других. А так ищешь проблему, и она найдётся, а если не найдётся, то появится. Что же насчёт второго… Была теория, что всё зависит от имени: жуткий «жолтый» возникал лишь тогда, когда Мила называла её Бастет. Одержимость? Во-первых, это чушь, во-вторых, больше никаких странностей не было и Басино поведение не менялось. Оставалась такой же гордой, но требующей постоянного внимания.

Однако шутка прижилась. Иногда мы пугали так гостей, ещё когда встречались. Пройдёт Бася по дивану, по всем коленям, остановится и как посмотрит на незнакомца, желая выиграть в «кто раньше моргнёт», – тогда я и Мила хитро переглянемся да произнесём полное имя. На секунду цвет и правда менялся, а то, что было потом, зависело от впечатлительности гостя. Кто-то вскакивал. Мы с Милой смеялись, Бася, кажется, тоже (в какой момент я и жена перестали это делать: дурачиться, проводить вместе время, потому что нам нравится?..).

Я пять лет считал теорию верной, но кошка старела, и вспышки жёлтого стали случаться всё чаще и дольше. Уже независимо от того, звали её Бастет или нет.

Лучше поздно, чем никогда, так что мы отправились к ветеринару. Поделились странностью. Меня и Милу, обеспокоенных, но непутёвых родителей, отругали: оттенок красного – симптом увеита, воспаления внутри глаз. Затем врач, исцарапанный, начал осмотр. Я тогда тоже не ушёл целым – держал её на руках, то есть удерживал от ещё большего насилия. Ни в коем случае не недооцениваете старушек, что встали на путь войны.

Воспаления не было, зато врач удивился, как долго Бася уже живёт и при этом в таком отличном состоянии. Сделал адской кошке прививку.

На тот момент Басе было семнадцать. По человеческим меркам старший подросток и старушка, если по кошачьим.

Сейчас двадцать, и моя кошка, подобно Сфинксу, своему безносому «однофамильцу», становится всё древней и загадочней. А хорошо сказал. Может, и правда настало время им встретиться? Раз мы в Египте и пока что, даже при отсутствии других туристов, есть возможность отправиться к пирамидам. Да и я там был очень давно, как раз сегодня собирался освежить память, сделать фотографии, но уже без толпы, прежде лезущей в каждый кадр.

Но нет, слишком жарко, и в последнее время старость Баси более явно давала о себе знать. В начале года я ещё брал её в места, куда пускали посетителей с животными. Так она не скучала одна в номере, устраивая разгром в отместку. Не зря сфинксов сравнивают с собаками, и сама Бася всегда хорошо принимала перемены: что мест, что хозяев. Было в ней что-то пресытившееся, словно есть более важные, достойные внимания вещи. Или, возможно, мы для неё слуги, полезные, когда выполняем обязанности, и навязчивые, когда мешаем. Усмехнулся: кто знает, что в головах у кошек?

Теперь ей не нравилось выходить со мной на улицу. Стала дольше спать, меньше есть и пить. В один день Бася немного ласкалась, лежала рядом, а в другой избегала. Ветеринар в Риме лишь пожал плечами и посоветовал вернуться домой, не скрывая осуждения к моему образу жизни, который «равен издевательству над животным» и идёт вразрез со всем, что происходит в мире. Но я уже купил тогда билет и успел забронировать номер, теперь не нужный никому, кроме меня. Этот номер: в центре, на улице Талаат Харб, недалеко от площади Тахрир.

«Кошке будет лучше на одном месте, – повторил слова ветеринара, что в конце приёма, после несвязных объяснений, назвал меня инфантильным нытиком. – Так что это твоё последнее путешествие».

Недовольное «мяу». Как будто понимает. А может и так, только не речь, а то, что она скоро умрёт. И оставит меня совсем одного. Подобно родителям, друзьям, жене и сыну девяти лет.

Наверное, стоит чувствовать омерзение за то, что это всё, о чём я думаю. Знаю, что ребёнку лучше с мамой. Кроме себя нельзя никого винить. Просто так получилось. Жене – Тимофей, наш второй ребёнок, мне – кошка, наш первый и, как свойственно старшим, самый заносчивый. Почти поровну. Правда, съехать пришлось именно мне.

Сегодня глаза Баси были «жолтыми», глазами Бастет, не возвращались к привычному оттенку. Подобное случилось в первый раз, но, подумав, я решил не пугаться. Вернусь с пирамид, и снова будут зелёными.

Положил корм. Его, конечно, не съели, пока не приготовил подливу – в последнее время это единственный способ заставить её поесть. Трачу много времени, и Басе уже не нравится вчерашнее, но меня всё устраивает: хоть какая-то компенсация ей за мой эгоизм. Как ни странно для туриста, в кругосветке я не совсем для путешествий. Скорее для побега, для попытки забыть, прикрываемой словами о зове неведомых стран, моря, пирамид и так далее. Вот и трачу финансовую подушку. Копил, не знал для чего, но откладывал даже в трудное время. Оказалось, чтобы в тридцать три прожить год, словно он последний, не строя дом с бункером от солнца, молний и прочих катастроф, как нынешний добропорядочный семьянин.

Поэтому – потому что я не турист, а просто потерявший дом, как бы пафосно-жалко это ни звучало, – и встаю поздно, и охотно готовлю Басе еду. Добавил подливу, взял вторую миску и наполнил её свежей водой. Наконец погладил, чтобы, как обычно, она скинула мою руку лапой. Привычка, часть нашей рутины в постоянной перемене мест.

«Я же знаю, что тебе это нравится, – что я рядом и ещё не ушёл, что присутствую, пока она ест; сделал себе бутерброд. – Наши совместные трапезы».

Когда выйду на улицу, надо будет попробовать коша́ри. Сытная, большая порция с утра – как раз по мне. В этом плане я уже египтянин. Потому неважно, что больше нет гастрономического выбора для туристов.

Переоделся, закрыл окна: никогда не любил искусственный, кондиционерный, ставший необходимым воздух. Почистил зубы, всё-таки побрился, чтобы уж точно быть как местные с древних рисунков. А что? Тёмные глаза и волосы, чёлку отрастил. Довольно стройный, если не сказать худой от стресса. Один минус – веснушки, но я загорел, и они почти не видны. Летние брюки, футболка, лёгкий пиджак – всё белое, под стать хитонам или что у них было. Только без макияжа, хотя мужчины, по словам в музее (открывшегося, что отчасти лестно, отчасти удручающе, специально для меня), тоже красились. Зря пошёл туда в первый день: удивил местных, но убил ноги и сломал типичное представление о Египте, не заменив до конца новым шаблоном. Ощущаю себя чистым листом. Вновь пустым, как ни старался весь год.

Ладно, признаю, я турист, не сильно отличающийся от зевак прошлого, однако турист с кошкой и теперь со скарабеями в голове. Да, не разум у меня, а отходы, бледное подобие мыслей, где жуки-санитары начали катать шарики. Музей наводит на странные сравнения. Как сам Египет вдохновляет на размышления. Город плавится, Каир в пыли, в дурмане, и человек в его чреве остаётся наедине с собой. Или дело лишь в моей ситуации? Во всезнающих пирамидах, чей шёпот я, не веря, повторяю?

Последнее: сандалии. Я готов.

Бася-Бастет ждала у двери, зная, что сейчас я уйду. Провожая, хотя обычно это не в её стиле. Подозрительно. Погрозил ей пальцем, сказал вести хорошо и запер номер. Иду в мир, и, несмотря на грядущее, несмотря на бедствия, о которых все вещают, я охвачен странным весельем.

***

У кошек девять жизней.

Это неправда, однако она знала, откуда именно взялась такая цифра.

Девять раз она умирала и возрождалась, но они неспособны на подобное. Зато, как люди, её любимцы имеют пять душ. Рен, Ах, Ба, Шуит, Ка – это не секрет, это знали и люди. Когда понимали, кому надо поклоняться.

Рен – душа-имя. Ах – душа после смерти. Ба – душа в теле, Шуит – тень, и Ка – душа-двойник.

Она стала Рен. Спустя два тысячелетия с тех пор, как люди её забыли. Это время пронеслось словно комета, видная на небе, – быстро, но лишь для человечества. Для самой кометы путь был и будет намного дольше. Поэтому она и спешит миновать Землю, как Отец Ра всё с большим пылом освещает и иссушает этот мир.

А Бастет заснула, но от этого не стала хуже видеть. Миллиард кошек до сих пор делятся с ней своей жизнью. Неосознанно или наоборот, их глаза наблюдали за миром, пока её, жёлтые подобно Солнцу, подобно Отцу Ра, были закрыты. Бастет видела разное: как растёт Сахара, как разрушаются храмы, как боги засыпают и пробуждаются, чтобы вовлечь в смертоносный последний танец новые народы и государства. Как её любимцев перестали считать священными животными, стали бояться, стали уничтожать, особенно цвета её шерсти. Как их ели в голодные времена и продолжают есть где-то на Востоке. Как их стали разводить, словно свиней. Или скорее лошадей – «для красоты». Скрещивать, создавать по-ро-ды, продавать и приобретать. Она видела, как растут города, как одним кошкам запрещают выходить на улицу, а другие не могут найти еду, как их травят, давят новыми колесницами.

Есть всевидящие боги, есть всемогущие. За две тысячи лет Бастет много раз жалела, что она не из вторых, что ей не по силам, как Отцу Ра и Осирису, менять роль, пускай один раз в Эру; жалела, что она не может облегчить ничьи страдания или отомстить обидчикам.

Однако за последнее время её гнев практически утих. Не потому, что всем её любимцам вдруг стало хорошо жить (хотя если она правильно поняла, то им снова начали поклоняться, но не как посредникам богини). В Бастет заговорило любопытство. И кошачье, и которое свойственно богам.

Всё началось с того, что, против воли, Бастет открыла свои-чужие глаза, сделав их божественно жёлтыми. Спустя тысячи лет человек и так до неё добрался: взял на руки новорождённого котёнка и решил назвать её именем. И мать котёнка – богохульница – одобрила, не дала собственный вариант, который её детёныш мог использовать в кошачьем мире. А тот не любит имена от людей. Мир кошачьих – это независимость, любопытство и тень её величия.

Неужели и кошки, и коты ныне ни во что её не ставят? Или мать её нового смертного сосуда только и была что с людьми, и некому, да и незачем, рассказывать запертым в квартирах про Бастет? Или в этом веке у имён теперь нет души?

Если бы. Тогда она не стала бы одной из душ, Рен, бесшёрстной кошки. И откуда такие взялись, эти сфинксы, чью по-ро-ду назвали в честь одного из чудовищ?

Но что же удивило Бастет, когда она стала частью кошки и смогла занимать её место? Сначала ничего. Ни хо-зяй-ка, купившая её котёнком, ни образ жизни, домашний, пресный, притупляющий инстинкты, не показались Бастет интересными. Единственное, что было забавно – это смотреть на последствия немилости Отца Ра и иных богов и на свой вкус лепить характер сосуда, влияя на остальные души. Но даже так Бастет не подавила соседку. Несмотря на её влияние или даже из-за него, у той сложилось своё мировоззрение, отличное от взгляда богини.

Это-то и стало началом её божественно-кошачьего любопытства. Она была творцом, чьё творение, как и создания других бессмертных, снова пошло своим путём. В случае Бастет кошке очень понравился человек. Не хо-зяй-ка, а её муж, и не на уровне терпимости и «этот хорошо обо мне заботится», а в стиле «я хочу видеть его счастливым… и чтобы он был со мной в загробном мире».

Это Ах сказала ей ночью, наконец-то выйдя из тела. Двадцать лет – редкий возраст для кошки. Не в каждом есть богиня, поддерживающая жизнь и ограждающая от болезней. В этом неохотном покровительстве выразилась вся её кошачья, противоречивая натура: Бастет ждала, когда всё закончится, и оттягивала смерть как могла; недолюбливала соседку, оказывающую недостаточно почтения, но, несмотря на это, предложила исполнить одно самое сокровенное желание.

Отчасти из великодушия, сентиментальности, рождённой из осознания своего превосходства, отчасти потому, что Бастет знала, что именно захотят другие души. В планах было заставить их пожалеть. Показать правду.

«Я хочу видеть его счастливым и хочу, чтобы он был со мной в загробном мире», – не одно, а целых два желания, были хитро сплетены в одну фразу (кого Ах пытается обмануть?) и очевидно, по крайней мере, для Бастет, противоречили друг другу. Жаль, она, эта старая кошка, ослеплённая привязанностью, не понимает…

Ка, Ба, Шуит подтвердили: они желают того же.

Бастет рассмеялась, впервые за долгое, очень долгое время. Именно тогда ей стало по-настоящему интересно. Что из этого выйдет?

«Веди себя хорошо», – напоследок сказал ей человек, не зная, что Баси уже здесь нет и что та ждёт его у первых врат.

Дверь закрылась.

«О Ра, о Осирис, позвольте мне проводить этого человека, этого беднягу, этого безбожника в Дуат!» – даже жалко его. Человек знает, чем угодить, и готовит вкусные подливы.

Может быть, поэтому она, богиня, осталась на утренний ритуал-трапезу, проводила Лёшу вместо Баси, а не сразу отдала тело душе Ба.

Отец откликнулся, согласился, пусть и с одним условием, но оно касалось лишь человека. У неё же, проснувшейся и свободной, были дела и кроме исполнения желания. В частности, во-первых, вспомнить, как именно её душа покинула Поля Иалу, прежде чем вселиться в котёнка, и, во-вторых, прийти на ночную встречу со Старшими – её любимцами, не забывшими, кто их госпожа.

Прыгнув в свою – наконец-то! – тень, Бастет, наполовину женщиной, уже на ногах, с кожей и шерстью там, где она хочет, исчезла из комнаты. Вместе с телом Баси, перенесённым богиней на улицу. А вечером весь день мёртвая кошка, будучи Ба, душой в теле, отделившейся от тени Шуит и от двойника Ка, вновь встала, чтобы, как остальные души Баси, выполнить последнюю миссию: привести их друга, их единственного в загробный мир. Глаза не видели, но Ба это не нужно.

***

Баси нет, доигрался. Обыскал весь номер. Нет, не спряталась. Окно было закрыто, комната тоже. Я сам закрыл это чёртово окно, прежде чем уехать к пирамидам. Посмотрел, называется, на Сфинкса. Потерял своего.

Опросил немногочисленный персонал. Заходил работник, чтобы поменять воду и положить корм в миску. Тот не заметил кошку, не стал высматривать: может, испугалась незнакомца. Нет, дверь не оставляли открытой. «Не дурак», – ответил работник, даже по-русски. Я всё равно потребовал запись с камер. Ничего. Обычный коридор, никакой сфинкс не пробегал – почему нет камер в номерах – зато была уборщица. Единственный вывод: один из них наверняка открыл окно. И закрыл. Нельзя доверять.

Начал расспрашивать местных, кто продаёт рядом с отелем, правда, теперь в качестве товаров было больше мебели, чем продуктов. Это из-за тех, кто ещё надеялся получить хотя бы немного за то, что нельзя взять с собой. И так покинуть Каир. Безуспешно. То же самое. «Нет, не видели, в доме не открывали окна, делать это днём – самоубийство». Ну, я же так поступал, и к пирамидам по такой жаре поехал... Даже не думал до этого момента, что неестественно устойчив к солнцу Египта. Вспомнил о чипе, который обязателен, если ты путешествуешь с животным. Только это не GPS. Надо дождаться, чтобы её нашли. Но не будет ли поздно? Отсутствие толпы не отменяло наличие дорог и машин – ни тротуаров, ни пешеходных переходов. Люди идут напролом, им лениво сигналят. А каково кошкам? Ладно местные, привыкли. Каково Басе?

Искал до ночи, очень устал. Узнал, где в Каире протекает (нет, не река, та почти высохла) кошачья жизнь. Не прятались, игнорировали, словно я призрак. Не нашёл и там знакомой мордочки. Большинство пятнистые и длиннотелые, но среди них попадались и другие, которые, казалось, такие же туристы, как я, не относятся к этому месту. Но они были вместе, в отличие от меня – чужака-одиночки. Более того, если, конечно, не придумываю и это всё мне не снится, каждая встреченная кошачья группа, среди кого я продолжал искать Басю, окружала своего вожака, будто маленькое иностранное посольство.

Удручённый, дошёл до Каср Эль-Нил – моста над тем, что прежде было Нилом, пока его воды вдруг не перестали пополняться за счёт подземных источников. Здесь, над незащищённым дном, где испарялись последние капли, по-прежнему меньше всего пыли и дурманящего дыма от кальянов. Вдохнул впервые за день. Мир замедлился.

Может, правда, что, предчувствуя смерть, животные уходят из дома? И не надо биться над «почему ушла» и «как кошка выбралась из номера», надо просто принять и жить дальше…

Мир замедлился. И снова ускорился.

Мелькнул чёрный хвост. В конце моста, у скульптуры льва. Подошёл к ней – хвост теперь у скамейки. Ждал, когда подойду, и исчезал. Вёл куда-то.

Тридцать минут – и я уже на восточном базаре. Хан аль-Халили, крупнейший в Африке, продолжает жить и шуметь. На часах полночь, часть лавок закрылась, оставив только волшебное освещение, но большинство ещё работали: потепление, отпугнувшее туристов от Египта, давно сместило режим дня жителей.

«Зачем я здесь?» – спросил себя, высматривая хвост.

Она сидела среди сувениров. Бася, но с разными глазами: одним жёлтым и другим зелёным. Я сорвался на бег, толкнул пару прохожих. Боялся, что видение рассеется, как дым, заполнивший город. Не исчезла. Рука прошла насквозь. Это была не Бася, что-то иное. Я застыл. Кошка спрыгнула на землю, мяукнула и, с видом выполненной миссии, исчезла в тени прилавка. Или в тени продавца, из-за странностей освещения словно украшенной золотой каймой? В общем, бесполезно преследовать.

– Будто духа увидели или Ка, – на русском, без акцента, слишком правильно, начал продавец. Хотел было посмотреть ему в глаза, как всегда, иногда через силу, делаю, когда разговариваю, но вместо этого уставился на крепкую шею, на золотистого оттенка кожу, на ожерелье, дорогое, но для меня похожее на круглый бабушкин коврик, на губы вне возраста и на нос с горбинкой, напоминающий клюв. Почему-то – из-за страха, трепета, из-за невозможности увидеть его лицо – я не мог поднять голову.

– Ка? – спросил я, вспомнив как говорить.

– Двойника, не обращайте внимание. Просто выражение, – отмахнулся он и, не медля и не спрашивая, как истинный торговец, уверенный, что именно для всех лучше, сразу упаковал то, над чем случайно зависла моя рука – деревянную фигурку, считай, куклу, похожую на египетский саркофаг в форме человека. На ней сидела та кошка. – У вас зоркий глаз. Это ушебти. Люди в эру Овна брали их с собой после смерти, и те оживали и делали всю работу.

– Куда с собой? – и что за эра Овна? Жена увлекалась астрологией, но я слышал только о Рыбах и Водолее, который скоро станет началом зодиака, как бы главным созвездием на следующие два тысячелетия. И это якобы изменит, как мы живём: логика вместо религии, индивид вместо коллектива (я же шутил, что, будучи рыбами, мы могли хотя бы дышать в воде, а нас-водолеев просто смоют все неприятности, которые мы вылили на землю).

– В Дуат, загробный мир. Рекомендую взять как можно больше, а то им тоже надо отдыхать.

– Сколько? – спросил я, удивляясь самому себе.

– Были те, кто брал достаточно, чтобы одна фигурка работала лишь день в году… Однако, думаю, это не наш случай. Пусть и строят дома выше пирамид, обычные люди продолжают желать всё поменьше да подешевле, даже если это касается целой вечности после короткой жизни. Как насчёт двенадцати ушебти? Как количество месяцев и врат в Дуате.

Я согласился, и он вручил пакет с ушебти, не назвав цену и не потребовав оплату... Уставший, я не стал спрашивать, с чего такой подарок. Хотел скорее уйти.

Но продавец не закончил, предложил чашу вина, продолжая навязывать свою волю. Это работало. Ещё в трезвом уме, но не в силах сказать ему «нет», сделал глоток чего-то концентрированного, напоминающего уксус из погреба. Холодный, что, конечно, здесь чудо, но явно передержали. Не отравиться бы, а то в голову уже ударило.

– Жаль, это из новых запасов, правда, и их я давно не проверял, – объяснился торговец, то ли прочитав мысли, то ли просто судя по моей реакции. В его голосе не было сожаления, он лишь взял чашу и вылил жидкость на пол, что сразу подозрительно зашипел. – Или дело в том, откуда вино…

– Насколько давно? – наконец-то откашлялся. Мир пошатнулся – скарабеи-мысли бросили работу, тонут, попадая в другое царство, – но мне любезно предложили стул.

– Сложно сказать… Может, с начала ваших революций. Даже всезнающим не охватить всё сразу, нужно время, чтобы разобраться. А я всегда был любопытным, так что, когда вас, смертных, стало много, я оставил другие хобби, чтобы не отвлекаться и целиком предаться прелестям наблюдения. Кстати, видел сегодня тебя у Вечно Всезнающих, – сумасшедший с манией величия теперь не сдерживался. Понял, что его самодельное варево уже ввело меня в состояние транса.

– Кого-кого? – я, конечно, попал, но, с другой стороны, это было хоть каким-то отвлечением от горя. Возможность поговорить, пусть и отвечая только то, что хочет сумасшедший.

– У пирамид. Знаешь, я удивился, что ты пешком пошёл в такую жару.

Пробормотал:

– Не вижу в этом ничего особенного. Я всегда был устойчив к солнцу.

– Осторожнее, – впервые раскрылись, казалось, нарисованные губы. Раскрылись в оскале. – Ведь Я могу истолковать твои слова как пренебрежение к моей работе. Лучше слушай, – снова взял он деловой тон. – До того, как тебя увидел, я не хотел отвечать на зов дочери, хотя она единственная, кто на время, к моей радости и досаде Осириса, избежала поглощение и вечный сон. Понимаешь, сейчас я особенно занят. Грядёт новый цикл, когда верховные боги – те, кто два тысячелетия торжества человечества были всезнающими, – станут вновь всемогущими и наоборот. Я уже чувствую былую силу, и уверен, пока что всемогущего Осириса во сне начали посещать видения. Грядёт новая Эра, и мне важно не пропустить этот момент перехода, иначе останусь вечно всезнающим, как пирамиды. Мне нельзя отвлекаться. Однако мой друг, мой побратим, моё отражение, моё Второе Я – Осирис тоже должен застать Смену Эр, а для этого ему нужно проснуться. Ты слушаешь, человек? Теперь будь особенно внимателен, – он наклонился ко мне, и я вдруг увидел на тёмном, непостижимом лице пылающие жёлтые глаза. Глаза Бастет, которая тоже, получается, существует и, если верить фамильной неудаче, делила тело с моей кошкой. Или у богини глаза как у «торговца», чьё имя уже не было загадкой…

– Я не могу спуститься в Подземный мир так, как раньше – я не выберусь, мы сольёмся, это будет моим последним путешествием. Так что задачу возьмёшь на себя ты. Мне неважно, кто ждёт тебя в Дуате, какие планы на тебя у моей дочери и станешь ли ты первой живой душой, оставшейся на моих Полях Иалу. Хочешь или нет, ты возьмёшь наши дары: ушебти, Книгу Мёртвых и жука-скарабея – спустишься вниз и преодолеешь подземный Нил, чтобы явиться на суд в Чертог Двух Истин. И там ты найдёшь Осириса, уже вобравшего в себя почти всех египетских богов и демонов, и разбудишь его, даже если это будет стоить жизни. Ты понял меня, Алексей?

– Да… Понял, – а как иначе можно ответить богу солнца?

– Ты уже выпил вино, сделанное в Подземном мире из винограда на Полях Иалу, то есть в тебе находится часть мира мёртвых и ты сам негласно его подданый. Это позволит тебе дышать тем воздухом, читать доступное древнему египтянину и говорить с обитателями Дуата… Однако в ближайшее время станет трудно здесь оставаться, поэтому тебе стоит поспешить и на время изменить форму. Последним скоро займётся моя дочь. Не пугайся.

– Слишком поздно для таких предупреждений, – покачиваясь, я встал. – Обязательно было давать алкоголь?

Ра усмехнулся, снова став добродушным:

– Давай не будем спорить. В наши дни этого и так через край. Боги, люди, кошки, прочие твари – ясно, что мы не можем понять друг друга и договориться. В таких случаях, как бы кто ни отрицал, работает право сильного. Но и люди между собой не могут действовать сообща. Продолжает расти Сахара, и, возможно, от мира останется лишь пустыня, однако никто даже не пытается препятствовать экологической катастрофе. Я только слышу жалобы на Солнце, но, несмотря на вашу гордыню и уверенное «богов нет», не встречаю никакого сопротивления.

– Мы просто не знаем, с кем имеем дело, – стал невольно защищать человечество.

Бог помолчал, подумал, а затем озвучил предложение:

– Так расскажи. Пообещай вернуться после того, как выполнишь задание –слова, данного Мне, будет достаточно, чтобы Осирис легко тебя отпустил. Это будет даже интереснее: павшее человечество, не способное оправдаться своим незнанием. Обещаешь? Просто скажи «да» – всё равно люди ныне неспособны оценить красоту длинной клятвы.

– Да… – а ведь я даже не знаю, почему Бастет хочет видеть меня в Дуате.

– Хороший смертный. А пока лучше закажи такси. И на время забудь, что я сказал.

Да, заказать такси. Хватит скитаться, я сделал всё, что мог.

Доехал до отеля – и снова чёрный сфинкс, на этот раз держащий в зубах свёрток. Меня уже ничего не волновало, даже когда кошка подошла ближе и положила у ног новый предмет. Лишь посмотрел в жуткие пустые глазницы – не Бася, хотя тело идентично, и даже не та, что на рынке. Присел, привычно погладил. В этот раз рука не прошла насквозь, но и привычное тепло я не чувствовал. Кошка, как Бася, скинула ладонь лапой, укусила – не игриво, до крови – и, словно зная, что не так, убежала.

В том же трансе я подобрал подаренный сфинксом и богами свёрток и, капая кровью на пол, пошёл в номер. Если ещё больше отстраниться, уйти в себя, приняв странности как должное, на краю чувств зарождается ощущение, что меня собирают в дорогу.

Только полностью отстраниться не получается, несмотря на усталость, вино подземного мира и годовую сковывающую апатию. Всё будто видение, кошмар, раз за разом напоминающий о смерти. Ущипнул кожу. Больно и напрасно: и не проснулся, и не поверил, что этот мир – моя реальность. Попросил бы ударить себя, того же охранника, показывавшего записи с камер, но побоялся: вдруг объявят безумцем и скажут собрать вещи, пусть я и единственный их гость. Или позвонят в полицию, как могут сделать даже сейчас, учитывая появление новой красной дорожки, ведущей к моей двери.

С другой стороны: не всё равно ли? Если мир перестал быть настоящим.

Нет, бо́льшая боль пока не вариант, и так укус продолжал кровоточить, просто я это почему-то не чувствовал. Смогу ли выбраться, если я засну в сновидении? Лёг, достал ушебти, развернул свёрток, который было бы уместнее назвать свитком. Иероглифы, много птиц. «Избегай огненное озеро» – а зачем? Немного сонного сарказма. «Избегай Пожирателя Ослов» – вдруг ты осёл… Как я вообще могу это читать?..

Мне снилось, что, на миг слившись с тенью, я покинул комнату – наверное, как Бася, – и направился в Город мёртвых. Не в загробный мир, а в некрополь Эль-Карафа в двадцати минутах от центра. Тащили гроб – рядом бессмысленно играли дети, бессмысленно шили, стриглись (для чего, если жизнь скоро закончится: и их, и потомков?) и бессмысленно нёс старик воду, испаряющуюся несмотря на все вековые людские хитрости. Здесь живёт пятьсот тысяч человек, те, кто не могут просто сбежать из Египта, который плавится под властью солнца.

Редкий случай: с самого начала я осознавал, что вижу сон. Но кое-что упустил. Ракурс. Я смотрел на всё снизу вверх, и мир был ещё тусклее, чем раньше. Я стал ниже, ближе к земле, настолько, что касался её руками. Я ходил руками и ногами. На четвереньках. Как кот.

Я и был одним из кошачьих. Внутри него, подобно зрителю. Лапы двигались против моей воли, неслись на запах еды и сородичей к одному из обжитых склепов. Я и кот подбежали к миске. Поели, растолкав Старших (кто это, откуда у меня в голове такие знания?) и вызвав возмущённое шипение: сначала о неуважении, невежестве брошенных домашних, затем, когда я встретился с одним взглядом, презрительно-испугано распространились слова «колдун», «человек» и «оборотень».

Мы, кот, увлечённый едой, и я – неконтролируемыми мыслями, не реагировали на нарастающий ропот.

Рыба – хозяин не сэкономил, предпочёл натуральные продукты.

И правильно, не могу представить, чтобы ел корм из магазинов.

А Басе я давал сухой… но, в своё оправдание, сбалансированный, дорогой и одобренный ветеринаром.

И в последние годы не просто давал, а каждый день готовил к еде подливы.

Да-да, оправдывайся.

– Понравились подарки? – на человеческом. В этот раз огляделся – кажется, хозяйка. Не знаю как, но после её слов «кот» перестал контролировать это тело, уступив мне, ушёл на второй план. – Вижу, сам ты не справился с изменениями, уступил своей кошачьей сущности. Хотя, может, так вышло и лучше, иначе ты бы вряд ли меня нашёл: даже только родившись, животные знают о мире их вида больше, чем люди.

На первый взгляд, рядом со мной села на пол старуха-кошатница, городская сумасшедшая, полоумная, но с пронзительными жёлтыми глазами. Вокруг неё и по всему склепу-комнате находилось около сорока кошек. Те, кто был у мисок, разошлись, и никто больше не обращал внимания на еду. У них был странно-солидный вид: не породистых кошек, хотя имелись и такие, но предводителей разбойников, многое и многих переживших.

Я как будто ворвался на собрание, встречу вождей, совет, на который собирались годами.

– Рыба была вкусной, – заговорил. На кошачьем или человеческом? – Спасибо.

– О, – звонкий смех, не похожий на смех старухи; вожди молчали, – пожалуйста, но я спрашивала про другое, про ушебти и Книгу мёртвых. Старшие, мои самые преданные и любимые дети, – обратилась к собравшимся, – Позвольте представить: Цветков Алексей Ильич или Лёша, весёлый дядя для детей сестры, для своих – мужчина, платящий элементы.

– Алименты, – поправил самый крупный и на вид самый домашний. Мейн-кун? Я про себя позабавился: кошки могут стоять перед богиней и всё равно продолжать умничать. То есть не так уж и сильно представление людей об их питомцах расходится с реальностью.

– Неважно, – отмахнулась она. – Главное, что Лёша не колдун, не оборотень, а обычный человек, который после укуса Ба стал котом – естественно, по моей воле, так что никакого нарушения обета здесь нет. Некоторые, многие из вас, сами делали это или другое, неодобряемое кошачьим миром, молясь мне, чтобы стать чем-то большим и применить силу ваших душ. Поэтому вы и стали Старшими, которые и сегодня надеются на мою милость.

Кошки и коты потянулись, замерев в низкой позе и направив взгляд в землю. Это был поклон.

– Так и есть, госпожа, мы Вам обязаны всем… но это не отменяет факт, что человеку здесь не место и что нам многое нужно обсудить, – с опасением, но всё же настойчиво возразила дикая пятнистая.

Атмосфера изменилась. На этот раз богиня не отмахнулась от дерзости.

– Надеюсь, в тебе и остальных, кто согласен, говорит сильная неприязнь к людям, а не мысль, что мне можно перечить, – тень Бастет разрослась, окружила Старших и под жалобное мяуканье поглотило все кошачьи лапы, приковав каждого к его месту. – Что за стоны? Я дала вам силу, что и слугам в прошлую Эру, но вы намного слабее: и физически, и морально. И разве это не то, что вы хотели? Говорите же! Что вы хотели?

– Госпожа, мы хотели спросить Вас, как нам избежать катастрофы, –ответили мейн-кун и пятнистая, взявшие на себя гнев богини.

– Тогда слушайте: по миру уже бродят бедствия, и их будет больше, пока не останется ни одного места, где можно спрятаться. Говорю это как вечно всезнающая, у которой нет сил обеспечить вам на поверхности безопасность. Единственное, что я могу предложить моим детям, даже таким непочтительным, как моя недавняя соседка, – это уйти заранее в лучший мир, куда попадает каждый котёнок, кот и каждая кошка. Безболезненно уйти в мою тень, из которой вы пытаетесь выбраться. Дать ей себя поглотить.

Слова богини встретило молчание. Неудивительно. Люди сейчас тоже не могут решить, что лучше: покинуть мир на своих условиях или просто дождаться катастрофы.

– Подумайте, дорогие Старшие, прежде чем продолжать обсуждение. А пока, если ныне никто не против, я хотела бы лично вручить тебе последний дар, – повернулась ко мне Бастет, авторитарная, как все боги, но ещё способная заботиться. – Всё-таки я также одна из душ.

Она присела передо мной на колени, став моложе и красивее, но ненадолго.

– Ты уже видел Ка и Ба. Я – Рен, – с каждым незнакомым словом лицо, достойное Клеопатры, превращалось в чёрную кошачью голову, – остался черёд за Шуит, и ты встретишься с Ах, со своей Басей. Однако ты пожалеешь, что искал её. Я уверена в этом. Молчи, – прервала Бастет, когда я попытался возразить. Только сейчас она стала самой собой, перестав довольствоваться лишь глазами, смотрящими из чужой оболочки. Стала истинной богиней кошек, той, как её изображают, во всей своей химерной красе. Кого я видел ещё в первый день в Каире, в музее, когда разглядывал египетский пантеон. – Слушай внимательно: если после испытаний ты захочешь вернуться к живым, то громко позови меня по имени.

Вновь мне предлагают помочь, словно опасаются того, что я останусь в Дуате. Хотя кто был первый? Помню только глаза, тоже жёлтые… Продавец ушебти? Похоже говорят, а не родственники…

– Но Бася не вернётся?

– Нет, – сказала Бастет и повесила кулон мне на шею. – Это жук-скарабей. Он поможет тебе в Чертоге Двух Истин, хотя не думаю, что ты много грешил. Тебе и Басе осталось лишь суметь туда добраться, – богиня усмехнулась. – А теперь, Лёша, следуй за Шуит.

Моя кошачья тень ожила, потемнела, обрела форму, чтобы, играясь, радостно закружиться, увлекая меня в приветственный танец. Затем, когда я запыхался, та вновь упала, вернулась к плоскости, и я начал тонуть, подобно Старшим, гордым вождям, которые один за другим исчезали в тени своей богини.

Став частью Шуит, я опять оказался зрителем, смотрящим, как со мной во чреве кошачья тень понеслась в пустыню. К одной из гробниц, в отличие от тройки в Гизах, не удостоенной вниманием туристов.

Там, внизу, среди многих образов, меня ждала нарисованная дверь, из которой шёл единственный воздух, которым, по словам Ра, я теперь мог дышать. Воздух подземного мира, с чем против воли меня связало дурацкое вино. Так, вспомнив разговор с верховным богом Египта, я снова стал человеком, только в белой набедренной повязке и опоясанный шкурой льва. В руках были ушебти и Книга мёртвых, на шее – жук-скарабей.

Подходящий облик для Дуата. Если всё, что мне сказали, правда.

Вот оно, последнее путешествие, которое должно быть у человека.