Богиня в фартуке

Запах сушеной ромашки перебивал даже запах старого дерева и мышей.

Он проникал всюду — в щели половиц, в складки одежды, в поры кожи, в самые дальние уголки сознания. Терпкий, чуть горьковатый, с медовыми нотками и привкусом солнца, этот запах был настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом, как свежеиспеченный хлеб. Он заполнял комнату, вытесняя вековую затхлость, пропитывал стены, оседал на потолке, смешивался с пылью в лучах вечернего солнца и превращался в нечто новое — в аромат жизни, которая только начиналась в этих старых стенах.

Лаана сидела на корточках посреди того, что местный староста гордо именовал «горницей», и рассматривала щель в половице. Горница — громко сказано, конечно. Так, комнатушка, метров двадцать, с низким потолком, кривыми стенами и окном, выходящим на закат.

В щели, уютно свернувшись, спал толстый паучок. Круглый, как маленький меховой шарик, с лапками, аккуратно поджатыми под брюшко. Ему было хорошо. Тепло, сухо и безопасно. Он не знал, что дом продан, что скоро тут будут греметь ведра и пахнуть не только мыши, но и свежий воск от новых свечей. Что по половицам застучат человеческие шаги, что дверь будет открываться и закрываться десятки раз на дню, что в его тихое паучье царство ворвётся чужая жизнь со всеми её человеческими звуками, запахами и хлопотами. Он спал и видел, наверное, свои паучьи сны — о жирных мухах, о тёплых углах, о мягкой паутине, колышущейся на сквозняке.

Лаана ему завидовала. С профессиональной точки зрения — как Творец паутины, «коллега», — он наверняка достиг совершенства: и плёл паутину ровно настолько хорошо, насколько это требовалось, чтобы ловить мух. Не лучше, не хуже просто… идеальный баланс. Золотая середина, о которой мечтают все демиурги. Ему было наплевать на инфляцию расширяющихся вселенных, на гравитационные аномалии сливающихся чёрных дыр, на невообразимую пустоту войдов, меняющую сами основы физики и даже на вездесущую энтропию. У него была муха на завтрак, муха на обед и муха на ужин — и это закрывало все вопросы миротворения.

— Тебе не надо создавать миры, — шепнула она паучку. — Просто плетёшь себе паутину. И никто не просит тебя сделать так, чтобы вселенная была эстетичной и функциональной одновременно. А также при этом не оскорбляла чувства верующих.

Паучок не ответил. Паучки в этом мире вообще не умели говорить. И это было прекрасно. В прошлом мире Лааны насекомые — ну, в смысле разумные инсектоиды-чужие — разговаривали без умолку и вечно жаловались на условия труда. У них были профсоюзы, коллективные договоры, требования по улучшению рабочих мест и обязательные обеденные перерывы. Они пикетировали божественные чертоги с плакатами «Мы не Рой, мы Личность!» и постоянно требовали повышения ФОТ.

Дом достался девушке почти даром. За пару горстей небольших серебряных слитков, сгенерированных Лааной в какой-то нейтронной звезде, которые здесь ушли на ура. Староста долго тряс её руку и всё порывался рассказать, что крыша течёт только в углу, а печь дымит, только если топить неправильно. А если топить правильно, то… Он говорил, говорил и говорил без умолку — словоохотливый, собака, как все провинциальные старосты, — и речь его лилась непрерывным потоком, словно горная река по весне. Лаана слушала вполуха. Кивок. Ещё кивок. Понимающее выражение лица. «Да-да, конечно», «обязательно учту», «спасибо за предупреждение». Автоматические реакции, отработанные за миллиарды лет общения с бесчисленными просителями в собственных бесчисленных храмах.

Её интересовало не то, что течёт, а то, чего не течёт — например, магия. Богиня посмотрела в окно.

Там возвышался, огораживая участок, кривой забор. Доски, сбитые кое-как, разной длины, разной ширины, разной степени трухлявости. Где-то торчали гвозди, где-то зияли дыры, где-то забор уже начал клониться к земле, устав от многолетнего кривостояния. Он был настолько кособоким, что казалось, будто его строил пьяный плотник в безлунную ночь. Но он был. И теперь уже свой. Собственный. Отгораживая её новый маленький мирок от гигантского злого мира.

За забором тянулась в сторону бескрайних полей пыльная грунтовая дорога. А какая ещё? Средневековье, туды его в качель! Вполне приличная такая дорога, чтобы по ней можно было ходить на ближайший фермерский рынок в солнечную погоду. И вполне «грунтовая», чтобы в дождь увязнуть в ней по колено, проклиная всё на свете и вытаскивая сапоги из липкой, чавкающей грязи. Такие дороги Лаана помнила ещё из своей первой, человеческой жизни. Они были везде одинаковы — пыльные летом, грязные весной и осенью, скользкие и заледенелые зимой. По ним ходили крестьяне, ездили телеги, бегали собаки. По ним уходили на войну гордые мужчины и возвращались с войны сгорбленные калеки. По ним текло время.

За дорогой простиралось поле пшеницы. Невероятно скучной, банальной, короче… обычной такой пшеницы. Ни грамма магии. Никаких богов, магов и заклинаний. Только ветер, солнце и колосья.

Рай.

Колосья при этом вели себя образцово: они просто «колосились», не пытаясь заговорить, не светясь в темноте и не требуя ежемесячных жертвоприношений. Они росли себе и росли, наливаясь зерном, желтея к осени, склоняясь под тяжестью урожая. Как колосились тысячи лет до них. Как будут колоситься тысячи лет после. Колосья колыхались под ветром, создавая словно бы бесконечную золотую волну. Хлебное море, уходящее к самому горизонту, где небо опускалось на него, как одеяло на спящего ребёнка.

Этот вид был настолько прекрасен, что у Лааны защипало в носу.

Наконец, видимо устав бесконечно говорить, староста ушёл, забрав серебро и оставив Богине все бумаги на покупку дома.

Попрощавшись с ним, Лаана захлопнула дверь и не скрывая ликования, словно девчонка, покружилась на месте раскинув руки. Если бы кто-то из местных это увидел, он бы решил, что у новой соседки не все дома. Что, в общем-то, было чистейшей правдой: дома у неё до этого мига как раз не было, был только что купленный, но это уже детали, не имеющие значения с точки зрения божественной метафизики.

— Ну-с, сударыня, — произнесла она вслух, обращаясь к самой себе. Голос её, привыкший к долгому многотысячелетнему… простите, многомиллионолетнему молчанию, звучал хрипловато. Обычно-то Богиня общалась со своей паствой — ну там, разными героическими героями, пророческими пророками, избранными избранниками, великими духами и прочими младшими божествами — исключительно мысленно. Ибо мироздание велико, а орать на всю вселенную — дурной тон, нарушающий тонкую душевную организацию космоса. — Итак, начнём обустройство! — Она хлопнула в ладоши, и слово сорвалось с губ само, хотя и не имело никакой силы, кроме силы привычки — »Материализация«!

Мир вокруг вздрогнул и переменился.

В комнате немедленно, прямо из пустоты, соткались шторы — тяжёлые, льняные, с вышивкой васильками, какие любили в здешних краях степенные хозяйки. Следом за ними, повинуясь незримому приказу Создательницы Всего, на окна легла тюль — прозрачная, как утренний туман, с кружевными краями. На кухне, за перегородкой, с весёлым стуком материализовались шкафчики — великое множество, от пола до потолка, с резными ручками и скрипучими дверцами, какие бывают только в домах, где хозяйки любят готовить и где вечно пахнет горячей выпечкой. А по всем комнатам — и на первом этаже, где предстояло принимать посетителей, и на втором, где Богиня собиралась почивать и принаряжаться, — буквально волнами «сотворения» расходилась мебель. Кровати с перинами, взбитыми невидимой рукой. Стулья с гнутыми спинками. Комоды, полные белья. Шкафы, уже уставленные посудой. На полках появились местные книги в кожаных переплётах, на стенах — зеркала в потемневших рамах, на подоконниках — герань в глиняных горшках. Одеяла — стёганые, пуховые, шерстяные — аккуратными стопками легли в сундуки. Простыни, наволочки, полотенца — все полотняное, домотканое, с запахом льна и солнца — заполнили бельевые корзины. Ковры — половики, дорожки, пёстрые паласы — укрыли деревянные полы, чтобы приглушать шаги и окружить хозяйку уютом.

Всё это в мгновение ока скопировалось с соседних домов. Богиня провела беглую инспекцию окрестностей божественным взглядом, выбрала лучшие образцы местного быта и бережно, словно опытный плагиатор, сняла копии. Ей было важно, чтобы всё выглядело аутентичным, своим, здешним — чтобы, если какой-то любопытный сосед заглянет на огонёк (что, впрочем, не планировалось, но мало ли), он не удивился бы чуждой роскоши или инопланетному минимализму. Она создавала не просто жилье — она создавала свою »легенду».

Важно заметить: Лаана не забирала вещи, а именно копировала их. Она ведь была Верховной Богиней, а не воровкой. Для божественного самосознания — принципиально. Соседи даже не узнают, что их интерьеры послужили образцом для плагиата самого Творца, вернее, «Творчихи». А если каким-то чудом и узнают — кто им поверит?

Материализовалось всё. Кроме стола.

Потому что подходящего стола за долю мгновения Богиня в ближайших домах не обнаружила. В одном стоял слишком бедный — дощатый, на козлах, с залитыми воском пятнами. В другом — слишком богатый, резной, дубовый, с позолотой и львиными лапами вместо ножек, явно привезённый сюда, в провинцию из столицы и стоящий как годовое содержание фаворитки какого-нибудь местного маркиза. В третьем за столом как раз обедали — шумная семья, человек восемь, с ложками и мисками, — и копировать стол вместе с обедающими Лаане показалось неприличным.

— Черт бы побрал этих многодетных средневековых крестьян с их большими застольями и аппетитом! — пробормотала Богиня, почесав кончик носа. Нужно было сотворить материализацию ещё раз, но на этот раз пробежать «божественным взглядом» не только по ближайшей округе, но и подальше — вёрст на десять-двадцать вглубь уезда, где проживали люди побогаче, с претензией на благородство. Авось у них отыщется приличный стол, простой, не вычурный, но добротный, такой, чтобы и сама Создательница Всего могла за ним сидеть, не роняя достоинства, и чтобы гости (тьфу-тьфу, какие гости, никого не будет) не крутили носами.

— Ладно, — решила она. — Сделаем позже.

Кстати, слово «Материализация», сорвавшееся с губ Богини, было произнесено на языке, которого никто в этом мире не знал. Языке, звучащем как обрывок древнего гимна, если бы древние гимны сочиняли люди с хорошим чувством ритма и лёгкой картавостью. Впрочем, произносить это слово вслух вовсе не было необходимости. Всё, что Богиня делала, она делала усилием мысли. В отличие от магов и даже богов низшего звена, ей не требовались заклинания, навыки, жесты, ритуалы, пассы руками и жертвоприношения, чтобы вызвать магию, не нарушающую местные физические законы. Ей не нужна была палочка, посох, амулет или волшебные трусы, усиливающие магию.

Она сама была магией.

И, что ещё важнее, она сама была физическими законами. Если ей хотелось, чтобы гравитация работала вверх ногами — гравитация покорно косилась на неё и спрашивала: «А в какую сторону, шеф?» — и послушно переворачивалась.

Так что язык этот на самом деле был вовсе не «божественный» и даже не «волшебный». Самый обычный человеческий язык из тех, на каких говорят обычные «человеческие человеки». С нецензурными идиоматическими оборотами, множеством вариаций, так сказать, социо-культурного, даже этнографического сленга и лёгким налётом бытовых просторечий. Просто говорили на нём не в этом мире, а в прошлом — в том самом, из которого Верховная Богиня Света, Творительница Миров, Хранительница Равновесия и прочая, и прочая прибыла приблизительно пять минут назад по местному летоисчислению.

Перед этими важными пятью минутами Лаана почти десять тысяч лет беспрерывно работала над одним-единственным миром. Сложной, капризной, вечно воюющей и вечно недовольной вселенной, которая достала её до печёнок. Печёнки у богов, строго говоря, отсутствуют. Но метафора — она метафора и есть, даже для Сотворительницы Всего. И за это довольно-таки продолжительное время — вы уж согласитесь, десять тысяч лет беспрерывной войны это не неделя в санатории — Лаана привыкла разговаривать на языке того самого, «доставшего» её мира. Как Верховное Божество и Создательница Вселенной, она разговаривала, разумеется, на всех языках всех вселенных. Включая те, что ещё не созданы. Не созданы ею, или не созданы «созданными» ею народами — не суть важно. Важно то, что язык — это инструмент, а у каждого мастера есть любимый молоток, которым привычнее забивать любимые гвозди, даже если рядом лежит целый ящик других, ничем не хуже. Просто… ну вот привыкла. Могут же и у Верховной Богини появляться вредные привычки и слова-паразиты? Ну, в данном случае не слова, а… языки-паразиты.

В новом мире, разумеется, разговаривали на других языках. Местные наречия звенели на рынках, кричали в полях, горланили в деревенских трактирах. Они были чужими, непривычными, но Лаана понимала их так же легко, как и свой родной — тот, первый, на котором говорили в мире, откуда она пришла в своё божественное бытие бесчисленное количество лет назад. И по сути, язык из прошлого сотворённого ею мира знала здесь лишь она одна. Только она помнила, как звучит это гортанное «р», как спрягаются эти странные глаголы, как вяжутся в предложения эти непривычные для местного уха конструкции.

Это было удобно.

Более того — это было стратегически важно.

Для манипулирования некоторыми магическими сущностями, которых Богиня Света всё же собиралась себе оставить для организации безбедной пенсионной жизни, нужны были слова-активаторы. То есть, по-простому говоря, заклинания. А произносить их на местном наречии, понятном каждому встречному-поперечному, было, разумеется, не комильфо. Не по-божественному это — когда твои тайные слова может повторить любой деревенский дурачок, услышавший их случайно за забором.

Во-первых, кто-то мог подслушать и случайно активировать что-нибудь опасное. Например, открыть портал в измерение, где обитают существа, питающиеся исключительно деревенскими дурачками. Во-вторых, магия, произнесённая на местном языке, звучала… ну, скажем прямо, как заклинания из дешёвых книжек, которые Лаана иногда листала от скуки в периоды затишья между вселенскими войнами и апокалиптическими катаклизмами. Магия же, произнесённая на древнем наречии мёртвого мира, звучала внушительно. Торжественно и весомо. Ну или хотя бы непонятно.

С личными потребностями Лаана решила обойтись довольно просто. В конце концов, когда ты — Верховное Божество Мироздания, сама постановка вопроса «чего бы мне хотелось» звучит почти кощунственно. Почти, но не совсем, потому что кощунство — это категория, придуманная смертными для смертных, а боги живут по ту сторону таких мелочей.