Болотная панихида

Кривые ивы приветливо покачивались на ветру. Ветви торопили его, листья призывно шуршали. Каждый шаг отдавался звонким хлюпаньем. Мягкая болотная земля не хотела отпускать сапоги. Она смыкала свою землистую пасть на ноге, а потом ослабляла челюсти, чавкая перегноем. Посреди кривых ив стоял Царь-дуб — хозяин леса, слуга болот. Под его толстыми корнями прятались крысы. Хитрый народец приветственно мигал человеку чёрными глазками, следил за каждым его движением, ждал, пока тот подойдёт ближе и примет подарок.

Он подошёл ближе, посмотрел вниз. Его величество Дуб не интересовал человека, но подарок, лежащий на корнях, заставил мужчину преклониться перед великим древом болот. Он подобрал с земли промокшее и грязное удостоверение.


Тулбур Игнат Данович
Лесное хозяйство ____
Лесничий

Игнат флегматично смотрел на свой пропуск и думал: “Я его правда потерял? Что он тут забыл? Вроде мимо Дуба не проходил, не останавливался. Или его сюда принесли?” Он мотнул головой, прогоняя ненужные мысли и пошёл дальше.

Вечерело. С каждой минутой вокруг густел туман. Ивы на краю видимости теряли в очертаниях, походили на скорбящих горбатых великанов. Мир вокруг Игната сомкнулся серой комнатой без стен и потолка. Только по проплывающим мимо деревьям, он шёл и понимал, что продолжает путь.

В таком тумане и заблудиться недолго, но лесничий почему-то был уверен, что болото выведет его. Так и вышло, — впереди показался знакомый холмик. Преграда вынырнула из тумана и быстро обрела форму, обросла деталями, приветливо трепетала пучками травы. Вслед за ней показалась небольшая хижина. С трёх сторон окружённая болотом, и только с одной укрыта от ветра холмом. Она стояла на сваях в метре над землей. Выглядела заброшенной, но Игнат знал, что его там ждут. Удивительно, как одно знание может преобразить отношение к вещам. В другой ситуации он бы сжёг эту хибару из гнилого дерева. Она была неприятной и неестественной. Ступени ведущие ко входу были слишком широкими, окна слишком маленькими, сваи слишком хлипкими на вид. Цилиндрическая труба дымохода, единственная металлическая часть дома, напоминала козлиный рог. Всё было немного неправильно, но дом обещал ночлег и приятную компанию.

Игнат покряхтывая поднялся по ступеням, остановился перед дверью, топнул пару раз о деревянную платформу сбивая грязь. Постучал в дверь и тут же открыл её. Зашёл внутрь, тут же закрыл дверь за собой.

– Тапани Степанович, я вернулся. – сказал Игнат и оглядел зал хижины.

Печка буржуйка в углу слабо освещала комнату. Перед ней стояло пухлое кресло обитое тёмно-зелёной тканью. Дверь в кладовую справа от печки как всегда была заперта на висячий замок. Рядом с ней, у стены, стоял стол с самогонным аппаратом и рядом стеклянных бутылочек. Справа от входа вешалка. Слева на стене висело несколько экспонатов: череп ондатры, кабаний череп, целый ряд птичьих черепков и старый узенький гобелен, растерявший цвета уже давным-давно. В ближнем левом углу стояли старинные часы. Сбоку к ним был приставлен охотничий штуцер. Часы полностью работали, даже отбивали время, но не тикали. На них было ровно шесть вечера.

В левой части зала стоял низенький столик на котором в кучу был свален всякий хлам. А в углу, слева от столика, стояла двухъярусная кровать. Тапани Степанович лежал на нижней койке закинув руки за голову. Мёртвый.

Лесничий снял обувь, снял бежевый грязный дождевик, повесил его на вешалку, и только потом медленно подошёл к кровати. По бледному лицу Тапани расползлись фиолетовые нити вен. Карие глаза задумчиво осматривали матрац верхней койки. Длинные вороные волосы разливались по подушке вниз. Красная рубашка расстёгнута, а под ней было видно необычно тощее тело. Босые и такие же бледные ноги, выглядывали из рваных джинс.

Игнат опустился на колени перед другом. Вся тревога сплелась красными нитями в его груди и упала в живот. Лесничий почувствовал, что его сейчас вырвет. Он наклонился к самому полу и захрипел. В глазах потемнело, а когда зрение вернулось к Игнату, он заметил свою мелькающую тень на стене за кроватью. Она колыхалась в свете печки, нервно пританцовывала на месте, как будто пыталась приободрить хозяина. Лесничий обернулся и посмотрел на буржуйку. Широкая дверца была открыта, огонь плясал на чернеющих поленьях и как-будто только набирал силу.

Мужчина поднялся, взял стоящую рядом кочергу и прикрыл дверцу. Углы комнаты вместе с кроватью и Тапани Степановичем скрылись в полутьме. Этим Игнат не удовлетворился, но на большее сил не оставалось. Кочерга выпала из его рук, с глухим лязгом упала на плешивый коврик, а сам лесничий упал в кресло и горько вздохнул.

“Быть не может.” – подумал он – “Всего на пол дня вышел, а он уже умер. И что теперь делать на этих болотах? Как теперь возвращаться через этот ублюдский туман? Надо ведь было ему помереть. И дров почти не осталось и патрон с порохом мало.” Мысли в голове лесничего совсем растрепались и отклеились от стенок черепа. Он попытался подумать о чём-то твёрдом, конкретном, но лишь дальше проваливался в бессознательность, пока наконец не уснул.

Проснулся Игнат от того, что часы пробили семь вечера. Он открыл глаза и резко приподнялся в кресле. Пахло кофе и мокрой шерстью, хотя в хижине никаких зверей никогда не водилось. Причину первого он сразу увидел: на буржуйке кипела турка.

– Поспали бы ещё немного, Игнат Данович. – раздался голос слева.

Лесничий повернул голову и взглянул в глаза сидящему на кровати другу. Тапани улыбнулся и медленно, по-кошачьи, моргнул.

– Дурак ты, Тапани Степанович. Налей мне лучше кофейку, да сигаретку подай. – ответил Игнат.

Бледный мужчина поднялся с кровати, взял со стола пару кружек, портсигар и спички. Ловко вытащив сигарету, он протянул её Игнату, дал прикурить, налил обоим кофе, а потом пододвинул к печке табурет и уселся рядом. Кофе и сигарета подействовали на Игната Дановича умиротворяюще. Они сидели и молчали, каждый думал о своём, но лесничий не выдержал первый и спросил:

– Ты зачем помер-то? – просто и без обиняков спросил он.

– Ну… – Тапани лениво пожал плечами. Его взгляд был прикован к танцующему пламени – Так надо было. Я почувствовал, что пора. Вот и умер. Время моё пришло, Игнат Данович. А когда время помирать приходит, а ты не помираешь, то всё замирает. Время то бишь. Вот я и сделал всё как полагается.

– Молодчина. Всегда ты всё по уму делаешь. Мне бы так. Только вот… Обо мне ты не подумал. Я ж теперь один живой.

– Как это не подумал. Очень подумал о вас, Игнат Данович. Думал о вас весь день. И перед тем как помереть тоже думал. И сейчас думаю. Мне смерть думать не мешает. – Тапани усмехнулся, с громким прихлёбыванием отпил кофе, довольно выдохнул и продолжил – Так что вы не переживайте. Вы когда переживаете, то ворчите так, что уши по подбородку стекают. Не говорю, что слушать противно, но… всё равно не нужно.

– Ладно тебе. – пробурчал Игнат, стряхивая сигаретный пепел на ковёр – Не буду ворчать. Расскажи хоть как ты умудрился то?

– СЕКРЕТ ФИРМЫ. – холодно ответил голос со стены.

Мужчины повернули головы и посмотрели на череп кабана висевший на стене. Боров сурово смотрел на них пустыми глазницами.

– Ну вот, Игнат Данович. Я бы и рад сказать, да не положено. Да и вам это знать не нужно вовсе. – примирительно сказал мертвец.

Лесничий допил кофе и, кряхтя наклонился передав другу пустую кружку. Когда он выпрямился в кресле, то сурово посмотрел на кабаний череп и сказал:

– Ну коль не положено — это я понимаю. Но с чего ты вообще харю разинул, чучело?

– ТЕБЕ Я НИЧЕГО НЕ ЗАПРЕЩАЮ, ИГНАТ. И ТЫ МНЕ ТОЖЕ ГОВОРИТЬ ЗАПРЕТИТЬ НЕ МОЖЕШЬ. ЗАХОЧУ — БУДУ ПЕТЬ. Я ТАК ПЕТЬ УМЕЮ, ЧТО СУХОСТОЙ В ПЛЯС ПУСКАЕТСЯ. ХОЧЕШЬ СПОЮ? – флегматично сказал Боров.

– Не хочу. – ответил Игнат – Если уж в вопросе песни ты меня послушаешь, и то хорошо. Человек умер. Не нужно петь.

– ХОРОШО, ИГНАТ. ПОКА ЧТО ПЕТЬ НЕ БУДУ. – Боров подмигнул, или лесничему так только показалось.

Лесничий удовлетворённо кивнул в ответ, и отвернулся обратно к печи. За маленькими, размером с кулак, окошками, послышался шум. Это непогода, набрав воздуха в лёгкие, шипела на землю дождём.

– Ночка богатая будет. – пробормотал Тапани, взял с пола кочергу, и пошевелил чёрные брёвнышки в огне.

– Богатая?

– Ага. Богатая. Сердце чует, что ночка богатая будет, Игнат Данович. – продолжил Тапани бормотать, улыбаясь летящим из печи искрам.

За окном мелькнула вспышка, а через несколько секунд раздался раскат грома.

– КАЖЕТСЯ ДОЖДЬ СОБИРАЕТСЯ. – всё так же безэмоционально отрапортовал Боров.

– Там уже давно ливень, свиная башка. – ответил Игнат, и тут услышал, как в шум дождя вкрадываются хлюпающие звуки босых ног. Кто-то бежал к их хижине. Бежал быстро, и как-то аритмично, суматошно спотыкаясь. Он уже собрался заранее подойти к двери, но внезапно часы пробили восемь вечера.

– Быстро же время летит. – удивлённо сказал лесничий и пошёл открывать дверь.

– В приятной компании оно всегда так, Игнат Данович. – очень тихо, как будто из под земли, ответил Тапани.

Игнат уже хотел обернуться, но внезапно его поторопил гнусавый женский голос из-за двери:

– Открывай скорее! Открывай, пока я не растаяла!

Мужчина поддался на уговоры, потянул дверь на себя. В зал ворвался шум дождя и грома. На пороге стояла скрюченная старуха в промокших обносках. В руке она держала деревянный посох, оканчивающийся куском толстого корня. На голове была жертва неправильного питания и старости, — маска, которую в стародавние времена возможно называли лицом. Из под лабиринта морщин на Игната смотрели две чёрно-красные искорки глаз.

– Пропусти внутрь, Игнат. – прошипела женщина, двигая челюстью, как будто жевала битое стекло. – Негоже ведьме вне избы в такую погоду быть.

– Милена Гарибовна… Конечно, проходите. – смутившись ответил лесничий и пропустил старуху внутрь. Он закрыл за ней дверь, обернулся и посмотрел на внезапно опустевшую комнату. Запах болотной грязи и дождя были единственными гостями. Игнат даже присел опершись о закрытую дверь.

– Тапани Степанович! Милена Гарибовна! – крикнул он от отчаяния. Но в ответ был только скрип горящих дров в печи. Сейчас хижина показалась лесничему очень маленькой, тесной. Он чувствовал, как комната сдавливала его в деревянных тисках.

Мужчина глубоко вдохнул, шлёпнул себя по щекам, поднялся на ноги и сделал несколько неуверенных шагов к кровати.

– ЗАЧЕМ ТЫ ВПУСТИЛ ЕЁ В ВАШ ДОМ? – раздался глухой голос Борова.

Игнат развернулся к кабаньему черепу и отшатнулся, как будто впервые осознал, кто с ним говорит.

– КРАСНЫЙ — ЭТО ЦВЕТ ЗЛА, ИГНАТ. ЧЁРНЫЙ — ЛИШЬ ОТСУТСТВИЕ БЕЛОГО. ТЬМА МОЖЕТ ПУГАТЬ, НО ОНА СКРОМНАЯ И УЧТИВАЯ. ВЕДЬ ТЬМА ВСЕГДА СБЕГАЕТ ОТ СВЕТА. ТЫ ВИДЕЛ ЦВЕТ ЕЁ ГЛАЗ. ЗАЧЕМ ТЫ ВПУСТИЛ ВЕДЬМУ? – голос Борова был всё таким-же безжизненным, но лесничий понимал, что череп кабана зол. Он практически в ярости. Хотя злоба, есть совершенно иное понятие для черепа кабана. Ведь если верить ему, чёрный цвет и правда не может быть злым.

– Милена Гарибовна не злая. Она просто сварливая. – попытался оправдаться Игнат.

– ХВАТИТ. СЛЫШИШЬ?

– Что? – лесничий приподнял голову и правда что-то услышал. Где-то там, на болотах, среди шума дождя и грома выл ветер. Нет. Не ветер. Это был вой целого хора. Скорбный и бешеный.

– Оборотни? – спросил Игнат и подбежал к часам, схватил в руки штуцер и проверил заряжен ли тот. Пуля и порох на месте: у лесничего был один готовый выстрел.

Вой становился всё громче, — его хозяева приближались. Огонь в печи разгорелся, и тени заплясали по всей комнате. Они выныривали из-за мебели, бутылок и горы хлама, ползли по комнате как чёрные змеи. Они с жадностью тянулись к леснику, но тот вжался в стену и почувствовал от неё тяжёлое дыхание. К спине Игната словно прильнул старый, сморщенный мертвец, царапал ногтями одежду, тяжело давил на спину. Мужчине показалось, что сейчас сама хижина выплюнет его на болота, прямо в лапы к оборотням. Он захотел отпрянуть, упасть на пол, прямо на старый ковёр.

– НЕ СМЕЙ. – громко сказал кабаний череп и Игнат послушал его и замер на месте. Тени-змеи расползлись по полу, вытягивались к нему, но не дотягивались на какие-то жалкие сантиметры.

Лесничий чувствовал холод пальцами ног, но ещё сильнее холодило спину и шею. И тут он понял в чём дело. Дом не пытался его убить. За спиной Игната его ощупывала собственная тень. Она сердито скребла и сдавливала его, пыталась оттолкнуть в пасти змей, но была слишком слаба для этого. Всё что она могла — хрипло дышать ему на ухо и терпеливо ждать, пока мужчина сделает шаг в комнату.

В громком и беспрерывном вое теперь отчётливо слышался с десяток разных голосов. Стая была совсем близко, возможно уже пробегала мимо Царя-дуба.

Бутылки на столе начали дрожать. Их содержимое бурлило и пенилось, как будто ему стало тесно в своих стеклянных тюрьмах. Начала дрожать и дверь в кладовую. Навесной замок ходил ходуном. Бледный от страха Игнат поднял штуцер, сам не зная, на кого лучше потратить пулю.

– Игнат. Открой. – раздался тихий незнакомый голос из кладовки. Лесничий громко сглотнул, но не двинулся с места. Вой всё нарастал.

– Игнат. Открывай дверь. Сбей замок. Быстрее. Пока они не ворвались внутрь. Давай! Идиот! У тебя мало времени! – продолжал кричать голос и тут к нему присоеденился другой, уже знакомый:

– Игнат Данович! Откройте кладовку! – крикнул оттуда Тапани – Я больше не могу с ним сидеть. Игнат Данович, пожалуйста! Они ведь и правда сейчас зайдут сюда. Тут очень темно. И он повсюду. Он везде. Я чувствую его всем телом, он забил мои уши…

Лесничий дёрнулся от стены.

– НЕ СМЕЙ. – сказал Боров – НЕТ НИЧЕГО ПЛОХОГО В ТЕМНОТЕ. НО И ТЕНЬ ТЕНЯМ РОЗНЬ, ИГНАТ.

Одна из трясущихся бутылок упала со стола и разбилась. Бордовая жидкость растеклась под столом. Тонкая речушка браги поползла через комнату в сторону Игната.

– Ещё одна змея. Только теперь красная. – пробормотал Игнат и вжался в стену. Оборотни выли уже под самыми окнами. Змеи-тени, совсем обезумев, мельтешили на полу, как брошенные в кипяток угри. Бордовая змейка стремительно проталкивалась среди своих товарок, огибала ковёр и толстые выбоины в досках.

И внезапно всё прекратилось. Замерло в ожидании.

Вой стих. Дождь тоже. Тени-змеи не пропали, но лежали без движения. Тонкая ниточка браги иссякла в шаге от Игната. Дверь в кладовую перестала дрожать.

– Если я их не приглашу, то они не смогут зайти. – пробормотал он, крепче сжимая штуцер.

– ВЕРНО. НЕ СМОГУТ ЗАЙТИ ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ. НО В ТВОЁМ ДОМЕ ЕСТЬ ОКНА, ИГНАТ.

Словно в подтверждении его словам, со скрипящим звуком нечто начало протискиваться в маленькое окошко. Нечто чёрное, смердящее шерстью и бесформенное. Оно пыталось вдавить себя в дом.

– Ну если это оборотни – неуверенно проговорил Игнат – То могут толкаться в окна сколько хотят. Они слишком большие.

– Я НЕ ГОВОРИЛ, ЧТО ЭТО ОБОРОТНИ.

Существо протиснулось в окно, упало на пол, за ним ещё одно. В два других окошка начали влезать другие. Теперь стало видно, что у них были волчьи головы, но остальное, тощее и лысое тело, было полупрозрачным, совсем не похожим на оборотня. Забираясь в дом, существа злобно ворчали, кряхтели и не сводили безумных красных глаз с Игната. Тот, дрожащими руками снова поднял оружие. Направил на первую тварь, забравшуюся в дом. Та медленно приближалась к лесничему, осторожно обходила тени из змей. Только сейчас, краем глаза Игнат заметил, что пламя тоже перестало плясать. Огонь тоже замер в ожидании.

Чудовища, громко дыша, приближались к нему. Смаковали его страх, растягивали момент перед жестокой расправой.

– ИГНАТ. – тон Борова не сменился ни на йоту.

Лесничий не ответил, его палец замёрз на спусковом крючке.

– ИГНАТ. ДОВЕРЬСЯ ТЕНЯМ.

Мужчина сглотнул и, проклиная чудищ, Борова, эту хижину и Тапани, у которого остались запасные патроны, выстрелил в ближайшего монстра. Громыхнуло так, что у Игната заложило уши. Из-за дыма он едва увидел, как волчье чудище упало на пол, начало трепыхаться на ковре из теней-змей. Те, словно только этого и ожидая, набросились на поверженного монстра. Он злобно визжал и выл, пока тени разрывали его на небытие. Остальные монстры сначала остановились, а потом резко развернулись и начали карабкаться наружу. Успели не все, — змеи хватали призраков за ноги, стаскивали на пол и пожирали заживо.

Очень скоро комната опустела. Огонь, вдоволь наплясавшись, успокоился. Дождь снаружи продолжил лить, как будто и не прекращался. От монстров ничего не осталось.

– Игнат Данович, ну хоть теперь-то откройте. – раздался голос Тапани из кладовки.

Лесничий вздрогнул, взглянул на Борова. Но череп молчал. Тогда Игнат подошёл к кладовке и сбил замок парой ударов приклада. Дверь открылась и за ней стоял Тапани, держащий за руку старуху-ведьму.

– Это они по вашу душу, Милена Гарибовна? – строго спросил Игнат и пропустил их в зал.

– Не за мной, дурья башка. – пробубнила ведьма и уселась в кресло – Я увидала, как они что-то вынюхивают. Поняла сразу, что в лесу что-то сдохло и видно это у вас. Вот и пришла предупредить. Жаль поздно слишком. Ну да ладно. Хоть Тапани спрятала вовремя.

– А вы молодец, Игнат Данович. Ловко этого вендиго подстрелили. – Тапани похлопал лесничего по плечу, и пройдя мимо сел на кровать.

– А вы всё видели? А чего тогда кричал ты? А кто там с тобой был? – полез с расспросами Игнат.

– Так и правда ведь страшно было. Да и думал помогу хоть как-то. – смущённо ответил друг – А с нами там был… ну…

– А будете про лишнее говорить — оба по жопе получите. – веско сказала Милена – Тапани, доставай карты. Давайте сыграем хоть, пока я у вас тут отогреваюсь.

Бледный мертвец усмехнулся, достал из кучи хлама на столе колоду карт, и жестом пригласил Игната Дановича на табуретку. Тот, хотя и был в замешательстве и чувствовал себя раздражённым от отсутствия вменяемых ответов, всё-таки сел.

И пока они играли, часы не пробили девять вечера.

За игрой Игнат совсем успокоился и расслабился, но когда часы отбили своё время — он резко поднял голову и впился в циферблат взглядом.

– Чего смотришь, Игнат? Часы что-ли в твоих бедах виноваты? – ехидно спросила ведьма, зажав в зубах сигарету.

– А может и виноваты. – просто ответил лесничий.

– Даже если так, что толку на них смотреть? – сказал Тапани, ловко тасуя колоду.

С улицы послышался звон колокольчиков. Только сейчас троица поняла, что ливень прошёл. Ничто не вклинивалось в этот загадочный перезвон.

– Это ещё кто? – спросил Игнат, поднимаясь с табурета. – Тапани Степанович, может вы знаете?

– Понятия не имею. – ответил мертвец. Он на всякий случай начал проталкивать в дуло штуцера новую пулю.

– ЭТО СКИТАЛЕЦ ИЗ ЯМЫ. ТОТ ЧТО СОБИРАЕТ И ОТДАЁТ. – безучастно ответил Боров.

Игнат Данович вопросительно посмотрел на кабаний череп, потом перевёл взгляд на ведьму. Милена выкинула окурок в печь и кивнула:

– Верное дело чучелка говорит. Нечистый это. Демон. И торгаш. Поди узнай что хуже.

– Так может ну его? Пусть звенит себе, а мы тут посидим. – сказал Тапани.

– Нет. Нельзя так. Зла он учинять не будет, а поболтать с ним можно, если желание есть. Коль припёрся, чёрт этот, значит сказать ему есть что. Верно говорю, Игнат?

Игнат, хотя и был против демонической нечисти, со старухой согласился:

– Давайте выйдем, поговорим. Может он что про Тапани Степановича сказать умное сможет.

Троица вышла из хижины на пропахший дождём и болотом воздух. Снаружи уже было темно. Вдалеке деревья выглядывали из серой вуали тумана. Рядом с домом стояла пара гостей. Широкая горбатая фигура в плаще с капюшоном, мотала из стороны в сторону палкой с привязанными к ней колокольчиками. Дребезжание разносилось по округе практически без эха. Рядом с горбатым стоял серый осёл. На животном были навьюченны кое-как прицепленные мешки и котомки. Сделано это было так аляповато, что ушастый зверь был практически закован в броню из скарба своего хозяина.

– Верделет, гнусная твоя морда! Хватит трезвонить! У меня сейчас уши отвалятся. – крикнула вместо приветствия ведьма.

Из под капюшона раздался молодецкий хохот:

– Милена Гарибовна! Не знал, что вы тут чаевничайте. – голос демона-торговца сочился юностью, так не сочетающейся с его внешностью – Всегда говорил: меня восхищают женщины способные заводить знакомства с исключительными личностями. И по этой характеристике, вы, моя дорогая, самая восхитительная из всех!

– Ещё один сусальный комплимент из твоего червивого рта, и я перегрызу тебе сонную артерию. – проворчала ведьма, спускаясь к Верделету.

Игнат и Тапани спустились следом, встали в нескольких метрах от демона. Мертвец крепко держался за штуцер, но не смел его даже приподнять.

– Чем это мы исключительные? – спросил лесничий.

– Хороший вопрос. Отличный вопрос! Приятно увидеть вас лично, Игнат Данович. Тапани Степанович. Меня зовут Верделет. – демон-торговец протянул сразу обе руки для двух новых друзей. Они не смогли отказать. Игнат пожал её и буквально почувствовал деловую хватку торговца.

Из под капюшона на троицу посмотрела пара блестящих золотом огоньков-глаз. Закончив с приветствиями, Верделет хлопнул в ладоши и заговорил нежным, певучим голосом:

– Во сколько нам, юродивым свидетелям закатов и рассветов, обходится каждый час? Самонадеянно полагают трусливые догматики, что Совершенная сила воли сокрыла в этом мире испытательный полигон. Мгновение, где душу одаривают вещами лишь за тем, чтобы она могла испытать тяжесть утраты. И ценят душу по факту её методологии с утратой оной. Хотя не будь этого мгновения, и перед душой никогда бы не встал вопрос о потере. Ведь вечности нечего терять. Посему боль, я считаю, противоестественна вам. Боль есть антиприрода естеству души. Вы думаете, что понимаете боль, но куда вам! Я, пусть и завёрнутый телом в одежды, а умом в харизму, буду более обнажён перед вами, чем вы когда-либо сможете. Ведь у меня души нет. Плоть — моя суть и храм. Боль и лишения — мои естественные враги. Наш брат так зол на смертных лишь потому, что гневается жалкому нытью, на мимолётную имитацию вреда. Потому я и здесь. Поздравить Тапани Степановича с освобождением. Бездне будет легче без ваших вздохов и стенаний. А ещё я пришёл утешить вас, Игнат Данович. Приглушить стенания ваши. Ведь умертвить вас — против правил, диктуемых Совершенной силой воли. А правила эти мы уважаем и чтим лучше, чем любая душа.

– О как задвинул! О как закрутил! Балабол сахарный. – сказала Милена, сплюнула и отошла в сторону.

А Верделет, тем временем продолжил:

– На моём осле есть груз невероятной ценности! Всё, чего пожелает смертный, чья душа отсырела от подгнившего воздуха болот.

– Например? – вкрадчиво поинтересовался Игнат.

– Возьмите мешок и давайте поговорим внутри. – ответил Тапани. Я же вижу, Игнат Данович, что вам холодно тут стоять.

– Действительно. – ответил лесничий и махнул рукой в сторону хижины. – Пойдемте в дом, Верделет.

Они расположились на табуретках у печи. Все, кроме ведьмы, которая уселась в кресло, картинно полу-отвернувшись от сделки. Тапани всё ещё держал ружьё в руках, но теперь расслабленно. Все курили, даже безликий Верделет. Из непроглядной тьмы его капюшона торчала тонкая длинная трубка. Осёл остался снаружи, но его хозяин взял с собой в дом увесистый мешок с товарами.

– Вот, взгляните. – демон-торговец не глядя вытащил одной рукой вещицу из мешка. Это была свеча из красного воска. – Её называют “Последняя”. Она приносит истинное чувство завершения и боли. В комнате без света, зажигаете её и смотрите, как ленивое пламя пожирает этот артефакт. Иссякнет свеча, — и вы тут же почувствуете ужас последней дисгармонии. Через глаза и ноздри к вам ворвутся мысли об Апокалипсисе. В радиусе комнаты мир умрёт окончательно, но всего на одно мгновение. После такого вы уже не будете собой.

– Звучит страшно. – неуверенно сказал Игнат.

– В ЭТОМ ВЕСЬ СМЫСЛ, ИГНАТ. – промолвил Боров.

Верделет энергично закивал.

– Ну не знаю… – лесничий принял из рук демона свечу, покрутил в руках, отдал назад. – Может и полезная штука. А что ещё есть?

– Хрень у него всякая есть, да и только. – проворчала ведьма, и кряхтя вытянула ноги к печке.

– Ну вот например… – Верделет спрятал свечу обратно, и выудил длинные серебряные ножницы – Их называют “Непутёвые”. Они обрезают лишние ниточки, за которые цепляются не нужные людям вещи. Стоит их взять в руки, и скоро увидишь как растрепалась твоя одежда, как от неё отходят нити и цепляются к разным вещам. Вот скажем крепко держится Тапани Степанович за штуцер. Обрежем ниточку от Тапаниных джинс к штуцеру — и всё. Он больше штуцер в руки не возьмёт. Более того, штуцер вообще всякий смысл для него иметь перестанет. Оружие перестанет влиять на Тапанину судьбу. Не возникнет больше этого объекта ни в каком виде. Эти ножницы превращают вещи в прошлое. Неплохо, а?

– А что, и правда неплохо. – хмыкнул Игнат – Тапани Степанович, как вам такое? Пригодилось бы?

– Да не особо. Как-то мне это не нужно совсем. Да и не знаю на что применить. – неуверенно ответил мертвец. – Даже если и захотел, не думаю что смог бы. Какая у мёртвых может быть судьба?

– Это правда. – ответил Верделет и хохотнул.

Игнат Данович нахмурился, но повернувшись назад к ножницам быстро успокоился и тихо сказал:

– Тоже штука неплохая. Может полезной была бы. Я бы ещё на что-нибудь посмотрел.

– Больно привередливый вы, Игнат Данович. – сказал демон-торговец покачав пальцем, но ножницы убрал. Вид у торговца теперь был немного растерянный. По крайней мере, так показалось лесничему.

Верделет стал копаться в мешке, доставать и класть на пол разные мелкие предметы.

– А вы не хотите прикупить чего-нибудь? – весело спросил демон повернувшись к висящему на стене кабаньему черепу. Не добившись ответа, Верделет переспросил. Потом ещё раз. Когда он выложил целый ряд мелочей, он не выдержал и даже прикрикнул – Господин хороший, ну выразите хотя бы свой отказ как полагается!

Но Боров остался безмолвным.

– Оставьте его в покое, Верделет. Расскажите лучше, что у вас тут интересного такого. – сказал Игнат, с интересом поглядывая на новые товары.

Торговец резко повернулся назад, словно уже забыл о существовании главного клиента. Он пригласительно развёл руками и затараторил:

– Всё чего пожелаете! Ассортимент вещичек менее могущественных, но крайне занимательных! Вот расчёска “Робеспьер”. Расчешись такой и все волосы выпадут, а потом сразу новые вырастут. Вот минутная стрелка из часов в гостинице. Уколешь такой палец, и заблудишься даже у себя дома. Вот игрушка-неваляшка. Вызывает период течки у собак. Вот пуговичка с пальтишка пугала. Отпугивает птиц. Вот замок “Лудоманский”. Отпирается монеткой, но только если повезёт. Вот пульт от телевизора “Лудитский”. Включи им телевизор, — и тот сам выбросится в окно. Вот ключи от квартиры моей. Но передам только со своими долгами, поэтому… на свой страх и риск.

Игнат Данович несколько минут осматривал товары, брал в руки, разглядывал со всех сторон. Ему почему-то казалось, что все эти мелочи сделают нечто удивительное и непоправимое, а значит выбор его имеет решающее значение. Наконец он кивнул собственным мыслям и спросил:

– Сколько хочешь за эти товары?

– Сколько? – собеседник склонил голову на бок – Право, мне будет достаточно только одного. Отдайте мне Тапани Степановича, — и можете забрать любой товар.

Ведьма закашлялась от смеха, пару раз ударила кулаком по коленям в приступах хриплого хохота. Лесничий побледнел, стал почти как его мёртвый друг. Секунд десять он сидел молча, размышляя: ударить Верделета или выхватить у Тапани штуцер и выстрелить. Не решившись ни на один из вариантов, мужчина повернулся к другу и спросил:

– Тапани Степанович, ты слышал это? Уму непостижимо.

– Этого стоило ожидать, Игнат Данович. – мертвец просто пожал плечами и улыбнулся – Да и что тут такого, я ведь уже не жилец. Это даже близко не работорговля.

– Ты чего? Ты что, сам не против продать себя этому… демону? – в смятении пробурчал Игнат.

Милена согнулась в очередном приступе хохота и выдавливала сквозь него слова:

– Ох! Ну и… дураки же вы! Ну ты слышал Боров? О-о-ох! – её старческий голос хаотично вырывался из силков хохота, как суматошный утопающий.

– СЛЫШАЛ, МИЛЕНА. НЕ ВИЖУ НИЧЕГО СМЕШНОГО. – ответил череп кабана.

Тапани смутился и ответил очень тихо:

– Ну… мне как-то всё равно уже, Игнат Данович.

Лесничий хотел что-то сказать, но слова упали в желудок, и там и остались. Он повернулся обратно к Верделету, сглотнул и произнёс:

– Ну нет. Я так не могу. Может что-то есть… подешевле?

– Подешевле? – демон-торговец вздохнул, посмотрел на Борова, на ведьму. Посмотрел словно в немом вопросе и, видимо каким-то образом получив ответ, глубоко кивнул. Он повернулся назад к Игнату – Если вы столь непреклонны, то готов уступить вам пуговицу.

– Отлично. Мне подойдёт. – быстро ответил лесничий – Что я за это должен?

– Ничего. Но не расценивайте это как подарок. Считайте, что в оплату я получил ваше драгоценное время. – произнёс Верделет и быстро, как заправский фокусник, спрятал все товары, кроме пуговицы. Он резко вскочил на ноги и поднял свой мешок – Сделка совершена. Считайте себя счастливым покупателем. Вы ведь чувствуете себя счастливым покупателем, Игнат Данович?

– Ну… наверное.

– Вот и славно. В таком случае мне пора. Дела не ждут, а клиенты ждут ещё меньше.

Демон пружинистым шагом направился на выход, открыл дверь и скрылся снаружи. Троица вышла следом, провожая Верделета.

– Я тоже пойду. Засиделась у вас. – проворчала Милена и встала рядом с торговцем и его ослом.

– Давайте, подкину вас до дома, Милена Гарибовна – демон энергично закивал, достал свою палку с колокольчиками и посмотрел на пару оставшихся у хижины друзей – Не скучайте и будьте счастливы, где бы вы ни были!

– Постараемся. Прощайте, Верделет. – сказал лесничий.

– Прощайте. – сказал мертвец и махнул рукой.

– Ага. Ну не будьте столь самоуверенны… впрочем это разговор для другого дня. Я говорил вам, что некоторые считают, будто мир — это испытательный полигон. Так вот: я думаю, что на самом деле мир — это резервация. Необычайно трагическое различие. Всё таки испытание предполагают участие хозяина... или хотя-бы заинтересованность. – Верделет взял Милену за руку – Игнат Данович. Тапани Степанович.

Произнёс он их имена, прощаясь, взмахнул палкой с колокольчиками и испарился. Ведьма и осёл исчезли вместе с ним.

Пара мужчин постояла снаружи, как будто в этой ночной тишине должно было произойти ещё что-то важное. Но разумеется болото бездействовало, поэтому они вернулись в дом и застали знакомый звон.

Пробил десятый час.

Они расселись у печки в каком-то неловком молчании. Уставший огонь в печи уже не плясал, лишь едва заметно колыхался над углями. Тапани почему-то всё ещё держал в руках штуцер, как будто забыл о его существовании.

– Игнат Данович. – тихо проговорил он глядя в огонь – А почему вы не захотели меня отдавать?

Лесничий повернулся к другу в немом удивлении, а тот продолжил:

– Толку то от меня теперь, Игнат Данович. Что я есть, что меня нет.

Игнат хотел уже возразить, но заметил глаза Тапани: в его блеклом взгляде не отражался свет. Не было в нём никакой воли и твёрдости, только смирение.

Лесничий опешил, резко отвернулся к костру и пробубнил:

– Ну как это толку. Толк от тебя есть. Ты ведь тут. Это большая разница, чем если бы тебя не было, Тапани Степанович.

– Я так не думаю, Игнат Данович.

– Не думаешь? – с усмешкой спросил лесничий, глядя на угли.

– А вот смотрите. Меня нет. – прошептал Тапани.

Игнат обернулся и посмотрел на пустую табуретку, где только что сидел его друг. Где-то в сердце у лесничего было припрятано понимание, что к этому всё и должно было прийти. Но эта смиренная мысль задохнулась в скорби.

– И как это понимать? – осипшим голосом проговорил мужчина.

– ПОНИМАЙ ЭТО КАК ПОХОРОНЫ. – ответил Боров.

– Да какие же это похороны? – в отчаянии спросил Игнат Данович.

– МОЖЕТ ДЛЯ ВАС ЭТО И ОГРАНИЧЕНО РИТУАЛОМ. НО ТАКОВ ПОРЯДОК. ЧЕЛОВЕК УМИРАЕТ, А ПОТОМ ПРОИСХОДЯТ ПОХОРОНЫ. ЧТО ПРОИСХОДИТ С ТЕЛОМ В СУЩНОСТИ НЕ ВАЖНО. ТЕЛО ПРЕДАЁТСЯ ЗЕМЛЕ ИЛИ ВОДЕ, ОГНЮ ИЛИ ЗВЕРЮ. ДАЖЕ ЕСЛИ МЕРТВЕЦ ПРОСТО ИСЧЕЗАЕТ — ЭТО ВСЁ РАВНО ПОХОРОНЫ, ИГНАТ.

Лесничий не нашёл что ответить. Он встал с кресла, в смятении прошёлся по комнате. Посмотрел под ноги и заметил, что наступил прямо в ручеёк красной браги. Но ничего не произошло и не изменилось. Тогда Игнат зашёл в распахнутую дверь кладовки, и стал копаться там, среди старых книг и сплетённых верёвкой бумаг с записями о травах и зверях болота. Он искал, сам не знал что, и не нашёл ничего путного. За спиной, среди глубокой темноты полок и ящиков, на него смотрели. Мужчина чувствовал этот взгляд затылком, но не смел обернуться.

И тогда услышал шёпот. Он вкладывал в голову Игната слова, слог за слогом. Слова плохие, но приятные. Слова грубые, но правдивые. Уродливые, но такие близкие. Тень шептала ему, как нерадивый, но пылкий суфлёр.

Лесничий закрыл глаза, несколько раз громко вздохнул, стараясь перебить шёпот своим дыханием, а потом резко обернулся и открыв глаза, посмотрел в темноту. Там, в темноте, стояло зеркало. Покрытое пылью, оно отражало тёмный силуэт крепкого мужчины. Игнат хмуро смотрел, как отражение едва заметно улыбается. Смотрит на своего хозяина с недобрым пониманием. И с угрозой. Кажется задержишь взгляд ещё, и уже не выйдет отвернуться.

Мужчина резко поднялся с места, выбежал из кладовки и огляделся по сторонам.

– ПОТЕРЯЛ ЧТО-ТО?

– Где штуцер? – нервно спросил Игнат, подошёл к часам, осмотрел их с разных сторон.

– У ТАПАНИ ОСТАЛСЯ. С НИМ ЕГО ПОХОРОНИЛИ. ОЧЕНЬ В ЕГО ДУХЕ. – веско ответил Боров.

Лесничий тяжело вздохнул, мельком бросил взгляд на циферблат часов, резко отвернулся к столу с самогонным аппаратом, а потом от отчаяния впился взглядом в пол. И в стекле циферблата и в бутылках на столе он замечал собственное отражение. Высокую мрачную фигуру, безмолвно следящую за ним, выжидающую.

На Игната Дановича навалилась усталость, придавила тело свинцовым плащом. Он повернулся к кабаньему черепу и хрипло спросил:

– И что мне теперь делать? У меня только ты и остался.

– НЕТ, ИГНАТ. НЕ ОСТАЛОСЬ И МЕНЯ. – ответил Боров – ТАКОВ УДЕЛ.

– Как это тебя не осталось? – с ужасом спросил лесничий и отшатнулся на несколько шагов – Тоже уйдёшь? Не попрощаешься даже, прямо как Тапани Степанович?

– УЙДУ, ИГНАТ. – мужчине показалось, что череп кабана едва заметно качнулся – И НЕ ПОПРОЩАЮСЬ. НО НЕ ПО ТЕМ ЖЕ ПРИЧИНАМ. ЕСЛИ БЫ ТАПАНИ МОГ, ОН БЫ ПОПРОЩАЛСЯ С ТОБОЙ, БУДЬ УВЕРЕН. НЕ ОБИЖАЙСЯ НА НЕГО, ВЕДЬ ОН НЕ ДЕРЖИТ ОБИДУ НА ТЕБЯ. А Я, ХОТЬ И УЙДУ, НО ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУСЬ. ПОЭТОМУ МЫ НЕ ПРОЩАЕМСЯ. ТЕПЕРЬ МНЕ ТУТ НЕ МЕСТО, РЯДОМ С ЖИВЫМ, ПУСТЬ И БЕЗВОЛЬНЫМ, ТОБОЙ. Я БЫ ОСТАЛСЯ, ЗАПРИСЬ ТЫ В КЛАДОВКЕ НАЕДИНЕ С ТЕМНОТОЙ. НО ВИЖУ ВЕДЬ, ЧТО СЕРДЦЕ ТВОЁ ЭТОГО НЕ ЖЕЛАЕТ. БОЛОТА ЗАКАЛИЛИ ТЕБЯ СЛИШКОМ СИЛЬНО; ТЕБЯ ЕЩЁ ИСКРЕННЕ РАДУЕТ СВЕТ СОЛНЦА И МЕРЦАНИЕ ЗВЁЗД. ТЫ ДАЖЕ САМ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, НАСКОЛЬКО ЛЮБИШЬ ЭТОТ МИР. НО ТЫ ПОЙМЁШЬ ЭТО. И ПОЙМЁШЬ ТО, ЧТО МИР СКОРБИТ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ. НУЖНО ТОЛЬКО ПРИСЛУШАТЬСЯ.

Игнат Данович неуверенно подошёл к двери и собрался уже выйти, но всё таки сказал:

– Ничего не знаю. И знать ничего не хочу. Бывай…

– НЕ ПРОЩАЕМСЯ, ИГНАТ.

Лесничий открыл дверь и вышел из дома. Природа встретила его всё тем же влажным холодным воздухом ночного болота. Мужчина спустился к земле, прошёлся перед хижиной, и только тогда углядел на краю тумана тонкие силуэты. Приближаясь он узнал в них птиц, а через секунду, когда они узнали в нём лесничего, вокруг разнеслись их хрипящие вскрики. Цапли стояли врассыпную в образовавшейся после дождя заводи, и смотрели на Игната. Их хмурые, пронзительные взгляды омывали его столь очевидным осуждением, что лесничий даже осмотрел себя: не выглядит ли он как-то глупо, или неподобающе.

Но нет. Он выглядел как обычно. Однако цапли видели явно больше. Смотря на этих настороженных птиц, Игнат подумал:

“Вот и всё. Каждая тварь видит, что со мной что-то не так. Даже не с кем посоветоваться теперь.”

Болотные птицы, как будто только этого и ждали, начали наперебой ворчать своими скрипучими голосами: “Кре-ех… Кро-ох. Кру-у-ух.”

Игнат заметил, как некоторые из них поворачивают головы друг к другу, обмениваются своими хриплыми повизгиваниями. Игнат подумал, что они как суд присяжных, выносящих ему окончательный приговор. Только вот злодеяний он никаких не совершал, но всё равно чувствовал себя бесконечно виноватым. От этой мысли стало дурно. И цапли почувствовали его боль. Они медленно вытаскивали лапы из воды, делали осторожный шаг в сторону лесничего. А тот только стоял и смотрел. Их жёлтые, мерцающие лунным светом, глаза, не отражали ничего, даже самого Игната. И ему этого было достаточно.

Одна из птиц приблизилась к лесничему, царапнула клювом рукав. Мужчина замер в ожидании, пока цапля наклонила голову, и засунула клюв в его карман. Она вынырнула из кармана держа в клюве пуговицу.

Цапли раскинули крылья, пронзительно закричали. Одна за другой они начали взмывать в воздух, образовывать водоворот из перьев, засасывающий всё больше птиц. Когда в небе оказалась почти все, стая резко вынырнула из него и понеслась прочь в сторону бледной луны.

– Куда вы!? – закричал Игнат Данович смотря им вслед – Хоть с собой меня заберите!

Но стая не ответила ему, и лесничему осталось лишь отвернуться обратно, к единственной оставшейся перед ним болотной цапле. Птица сделала пару шагов назад, склонила голову на бок в немом вопросе. Пуговица выпала из клюва.

– А ты чего не улетаешь? Пугала не боишься? – проворчал Игнат – Я и сам сейчас как пугало. Если не боишься, может хоть ты заберёшь меня отсюда?

Цапля ничего не отвечала, только заглядывала всё глубже в душу лесничего. Мужчина помялся на месте, смущённо отвёл взгляд и добавил:

– Ты дай знать хоть… что дальше то будет? Если изба моя болоту предназначена, и если я предназначен дому своему. Как я тут один то буду? Не тебе ведь мне соседом быть. Ты скажи, когда Тапани Степанович вернётся?

Игнат посмел поднять глаза обратно на птицу, и встретился с её смеющимся диким взглядом. Она раскрыла клюв, словно пыталась донести до лесничего хоть одну важную мысль, хоть один ответ на вопрос. Одно ужасное слово. Но в итоге лишь безмолвно рассмеялась, взмыла в воздух, и улетела вслед за своей стаей.

Лесничий смотрел ей вслед, и видел ответ в этом неозвученном слове. И ответ этот ему не понравился. Очень он его задел за живое. Но даже кинуть в ответ камень он уже не мог. Игнат Данович остался один на один со своей беспомощностью, а когда всё-таки пересилил её, то развернулся и пошёл обратно в дом. Только сейчас он понял, что носки его промокли от мокрой травы и сырой земли, одежда липла к телу от холодной влаги.

“Сколько я тут простоял смотря на этих цапель и на эту луну?” – подумал он, и не смог дать ответ.

Каждый шаг давался с большим трудом. Только холод не позволил мужчине упасть в мокрую траву, и остаться там до утра, вслушиваясь в туманную ночь. Игнат поднялся по лестнице к двери, встал перед ней, машинально хотел постучать, но одёрнул себя. И крепко задумался: а зачем ему вообще нужно открывать эту дверь, заходить в этот дом и жить в нём? Он простоял в этой тягучей мысли ещё некоторое время, пока озноб не погнал лесничего в дом.

Он вошёл внутрь и услышал, как пробил одинадцатый час.

В комнате, опершись о спинку кресла стоял человек. Бледный, высокий, с утончёнными, но строгими чертами лица. Человек был одет в белый банный халат и, что самое удивительное, нельзя было сказать какого человек был пола. Слишком утончённая была у него фигура, слишком широкие плечи, слишком миловидное лицо, слишком крепкие и грубые руки, слишком пухлые губы, слишком добрые глаза, слишком высокий рост.

– Ну привет, Игнат Данович. – мелодично произнёс бесполый человек. Мелодичный и высокий голос отдался у лесничего тупой болью в груди.

– Здравствуйте, Камиму. – холодно сказал мужчина, и застыл на месте в нерешительности.

– Что-то ты слишком хмурый. Такая прекрасная ночь, а у тебя лицо окаменевшее. – Камиму улыбнулась и отошёл к углу, села на кровать. Взял из кармана халата монету, и начала ловко проворачивать её между пальцами.

Игнат прошёл вглубь комнаты, сел в кресло. Огонь в камине совсем уснул, и спрятался красными полосами среди углей. Темнота сковала всё вокруг, но милостиво расступилась, перед мерцанием из печи.

– Конечно хмурый. – пробормотал лесничий – У меня траур. Тапани Степанович умер ведь.

– Да знаю я. – усмехнувшись сказал Камиму – И когда умер знаю. А вот когда ты траур начал?

– Час назад… примерно. – сказал Игнат.

– Чудеса какие. – она говорила с ехидным, но добродушным тоном – Это через сколько часов ты одумался? Уж точно ли по Тапани траур держишь, а не по себе и по своей скорби?

Игнат посмотрел на собеседника, глубоко вздохнул и смиренно кивнул. Белизна кожи и одежды Камиму выделялась тусклым пятном среди глубоких теней. Гость, тем временем, продолжил:

– Ну не дурак ли? Хотя все люди дураки. Фокус в том, что дурость эта сезонная. В один момент вы чувствуете больше всех, знаете лучше каждого, а в другой творите ужас, на какой лишь дети способны. Удивительное непостоянство. Чем вас измерять? Как вас предсказывать? Да никак. Вот руки твои крепкие, пальцы цепкие: забираешься ими в собственное сердце и вытягиваешь по ниточке эмоцию за эмоцией. И каждая ниточка своей толщины, своего цвета. Всё записываешь, всё изучаешь, а сдавит одна твой позвоночник — и вот перед тобой хрипящее нечто. Зверь, не человек. Стремитесь к этому постоянству, убегаете от зверя своего или окунаетесь в него головой. Вот ты… – на этих словах Камиму встала с кровати, спрятал монетку назад в карман и присела на корточки перед Игнатом – Вот ты, друг из болот, помнишь лицо Тапани?

– Помню. – хмуро ответил лесничий.

– По глазам вижу, что не помнишь. – практически промурлыкал гость – Больно сухие они у тебя. Вспомни уже его лицо, не мучай себя.

Игнат задумался, вспомнил лицо друга, но то почему-то расплывалось. И воспоминания о нём, хотя и были свежими, всё равно были тусклыми и размытыми. Тогда лесничий крепко задумался, зажмурился, заставил себя вспомнить. Вспоминал каждую деталь ещё живого, дышащего, вольного человека. И пока вспоминал понял, что из глаз льются слёзы. Игнат заплакал, и плач перешёл в тихие рыдания. Он закрыл лицо ладонями, чувствовал, как слёзы стекают по ним на грудь, но не мог остановится.

А когда он перестал рыдать и отнял руки от лица, то увидел спокойные глаза Камиму. Она кивнула ему, уселся на табуретку рядом и спросила:

– Вспомнил наконец?

– Вспомнил. – сипло ответил Игнат Данович и, сам не понимая почему, улыбнулся.

– Расскажи тогда про него. Я то знаю Тапани Степановича. Знаю со своей, так сказать, перспективы. А ты мне свою расскажи. – весело и даже как-то вальяжно предложил Камиму.

– Прямо всё рассказывать? – задумчиво спросил лесничий.

– Прямо всё, Игнат Данович. Время у нас ещё есть.

И мужчина начал рассказ. Про всю их службу на болотах, про походы вглубь, про то как охотились вместе. Про то, как знакомились с родными друг друга, с жёнами, с детьми. Рассказывал про то, какое у Тапани Степановича было большое будущее, больше, чем всё прошлое Игната. Рассказывал про то, как заблудился, а Тапани его искал с фонарём. И лесничий путал свет фонаря друга с болотными огнями. Рассказывал, как нашли клад, как однажды сгорела их изба, как они её отстроили заново. Рассказывал, как эта изба быстро сгнила, и как Тапани всё пытался замедлить неумолимое влияние влажного воздуха болот. Рассказывал всё и остановился, только когда часы пробили полночь.

– Пора нам, Игнат Данович. – проговорила Камиму и поднялся с табуретки, размяла ноги.

– Пора. – согласился лесничий, тоже поднялся – А куда?

– К рассвету готовится. Кроме тебя некому. Кстати… – гость достал из обоих карманов по монетке и протянула мужчине – Держи. Это от Тапани. Ему уже без надобности.

– Нет. – со вздохом ответил Игнат – Пусть будут у тебя тогда. Может пригодятся. Если я возьму, — будет как-то неправильно. Это ведь монеты для его посмертия. Пусть мне напоминают о нём только те вещи, которые он хранил при жизни.

Камиму рассмеялся, спрятала монеты и похлопал лесничего по плечу.

– Твоя правда. Ну, пойдём. – гостья вздохнула с облегчением – На звёзды тоже надо посмотреть. Не будут же они висеть на небе вечно.

И они вышли из хижины, спустились к сырой земле и пошли в болото. В сторону таинственных всполохов, в сторону туманной пелены, в сторону горбатых ив и царя-дуба. И сердце земли билось в такт их шагов.