Болотные хроники

Жила на болоте баба. Такая, что всем бабам баба. Лицом — чёрна, волосами — бела. А глазки-то, с поволокой! Глядеть не наглядеться. И родом что надо, самое что ни на есть модное, традиционное: Верхняя губерния, Нижний район, деревня «Большие Болотища». Один недостаток подвёл: лицо нетрадиционной национальности. Кикимора.— Ах ты, рожа моя, в кого ж ты только уродилася? — причитала она каждый раз, смотрясь в болотную гладь. — Эй, муженёк, чтоб тебя, Леший, воды принеси!А муженёк-то был ещё краше. Только национальность у него была наша, родная, мужицкая. Так прямо и отвечал всегда:— Ты чего, баба? Умом поехала? Поменьше бы смотрела шоу Соловья-то нашего, Разбойника. Он только и знает, что свистеть. Куда тебе воды, на самом болоте живёшь! Да не на ахти каком — на Большом!Кикимора, будь она не так терпелива, многое могла бы сказать. А так — всего лишь клок волос выдрала да пинком за дверь вытолкала.— Ты не трожь Соловья моего! Его сестра Симонова в пример берёт! Куда тебе до них со своим-то рылом! Да и смотришь ты на меня последнее время подозрительно. Уж не агент ли ты поди? Странный?Глянула вслед сквозь донца винных бутылок, что вместо стёкол в очках стояли. Зрение у бабы подводить стало на склоне лет, вот и пришлось заказать очки в самой модной фирме. «Очковтиратель» называется. Не из дешёвых! Чтобы зрение было что надо, самое что ни на есть правильное, лишнего не видело.Поглядела на муженька, да дверь за ним и захлопнула, чтоб не болтался под ногами.Вышел Леший за порог. Пригорюнился. Озирается вокруг. Ветер в ветвях шелестит, шепчет.«Мужик! Бабы испугался. Иди назад, в ножки кланяйся, да прощенья проси. Авось смилостивится. Клок волос выдерет, новые гуще вырастут».Стоит, голову чешет. Волос жалко. А ветер не унимается. Поднял пыль да грязь и Лешого с головы до ног осыпал.Глянул на тропку, что змеилась перед ним промеж болот. Жёлтой листвой усыпана. Вдаль идёт, конца не видно. И страшно стало. Коли вступить — куда выведет?Обернулся назад, а дороги и не видать. Всю ветер разметал, почитай до самого крыльца. Только порог ещё виден, да и тот уже в тумане тонет.Делать нечего. Стукнул Леший кулаком в грудь, как в барабан. Да громко так, что дятлы вокруг за версту на перестук отозвалися.— Хватит! Не вернусь к тебе, Кикимора окаянная. Пусть тебе воду жабы болотные носят.Сделал шаг. Листья зашуршали под ногами. Зашептали:— Идём с нами. Идём…И пошёл по дороге из жёлтых листьев. Глядит по сторонам. Песню про себя бурчит:«Дорога без конца. Дорога без начала и конца».Дорога тянется, листья под ногами шуршат, шепчут, вперёд зовут. А вверху по веткам белки скачут. Насмехаются. Поднял Леший палку сучковатую, да прям в них и запустил. Чуть не попал.— Чтоб вас! — крикнул вдогонку, без злости, больше для порядка. — Так доброту помните? Помяните моё слово, пожалеете! Пусть теперь Кикимора ваша заступница будет!Идёт, камушки мелкие под ногами пинает. Глядь — полянка. А посередине пень. Большой. Удобный. Присел Леший, призадумался, куда дальше идти, и слышит голос:— Чего сел? Вставай!Оглянулся — никого. Сидит дальше, размышляет. Снова голос:— Вставай, кому сказано! Чего расселся?Леший головой крутит. Не поймёт ничего.— Кто ты? Дух лесной?— Сам ты дух. Уселся на меня. Вставай.Леший вскочил как ужаленный, бороду замшелую поправил. Глянул, а под ним мужичок, что словно пень замшелый, ветки-усы во все стороны торчат.— Ты чего, пень старый? Я ж Леший, хозяин!— Хозяин! Сидишь, дух пускаешь, а мне дышать нечем! — огрызнулся мужичок, отряхивая мох.— Помалкивал бы. Уселся на дороге. Нечисть порядочную пугаешь.Так бы и бранились до вечера, да тут бурундук из дупла высунулся. Глаза заспанные протёр, да запустил шишкой. Прям Лешему в лоб.Леший лоб потирает, да зубами скрипит, оглядывается: кто посмел? А бурундук уже в дупло нырнул да сопит во сне.— Куда это ты, Леший, собрался?Леший Пню про беду свою рассказал.— К Кощею иду за помощью. Во дворец железный.— Пойду с тобой, — вздохнул мужичок, поднимаясь и хрустя сучьями. — Падчерица одолела. Сгрызла всего. Аж ветки высохли. Глянь-ка. Прынца заморского требует. Кричит «НАДА». Иди туда, там забесплатно раздают. Капризничает. Ножкой топает. Руки под грудями скрестит, да зыркнет так, аж не по себе станет. И нора ей под дубом просторная не нравится. Пентхауз на самой высокой в округе сосне выстроил. Так плюнула на меня из него. Иди, говорит, вон. И без принца не возвращайся.Пошли они дальше вместе. День идут, солнце сквозь чащу полосками ложится. Только листья под ногами шуршат, да сучья у Пня похрустывают. Жалуются друг другу.— Не тот нонче лес пошёл, — сгорбившись, ворчал Леший. — Раньше тишина стояла, благодать. А теперь… Белки и те хвосты распушили, традиций не блюдут. Суетятся, по веткам скачут, насмехаются. «Ты, Леший, говорят, совсем от жизни отстал. Лох лохом. А мы теперь в Тик-Токе. Тиктокерши дубовые».— В Тик… чего? — заскрипел Пень, остановившись.— В Тик-Ток! — злорадно фыркнул Леший. — Это у них теперь такая болтовня с картинками.Пень только беспомощно сучками замахал, да усами зашевелил, будто хотел что-то сказать, но слов не нашёлСвечерело. Птицы умолкли, по гнёздам попрятались. Только выпь ночная кричит да филин ухает. Пень под молодым дубком пристроился, корнями в землю уцепился, усы вокруг себя обмотал и захрапел, словно корой трещит.А Леший у сосны присел, кору шершавую поглаживает.— Дома небось тепло сейчас. Кикимора суп из мухоморов наварила. С парным дымком от печки. Душистый.У Лешего аж слюнки потекли. Пожалел, что с Кикиморой поссорился.— Чего с неё взять. Дура баба. Зато хозяйка.Глянул на Пня, что трещал храпом на пол-округи. Куда ж теперь назад? Засмеют. Мужик бабы испугался.— Нет! — стукнул кулаком по земле Леший. — Не бывать тому, чтобы надо мной лес насмехался.Прилёг под сосной, в сухие листья завернулся, как в рваное одеяло, и уснул тревожным сном, где Кикимора молча наливала ему в миску пустую болотную жижу.

Проснулся Леший ни свет ни заря. Потянулся, затёкшие сучья расправил. Кругом куда ни глянь, ничего не видно. Только холодный осенний туман расстилается, под ним и дорога спряталась. Зверьё лесное спит, даже в муравейнике тишина, только пара стражников у входа перешёптываются.Отыскал сладких кореньев, мухомором закусил, горький, зараза, но привык уже. Водой из ближайшего болотца запил. Передёрнулся.«Дома небось Кикимора кашу с болотными пиявками сварила».Плюнул в сердцах, и попал прямиком в муравья у входа. Тот заверещал, кулачком грозит.— Цыц, малявка лесная, — пригрозил Леший, отводя взгляд.Сам покосился. Пень как спал, так и спит, похрапывает.— Подъём, пень трухлявый!Тот неторопливо открыл один глаз, за ним второй. Усы расправил, затопорщился.— Это кому ты сейчас сказал? — проворчал недовольно.— Тебе, кому ещё. Других пней поблизости не видать.Пробурчал Пень про себя, но вслух не сказал. Не стал с Лешим спорить. Встал, сучьями захрустел, и оба молча пошли дальше, по той дороге, что ещё вчера казалась такой решительной. Идут, пререкаются, друг дружку перебивают. Каждый о своём говорит.Глядь — у самой дороги на коряге Водяной сидит. Рыдает, дорогу почти затопил, от слёз один брод и остался. А сам высох весь, скукожился, словно старая шкура на солнце.Пень замер, ветками шевелит. Леший подскочил, да как топнет!— Ты на что это наводнение устроил?! В своём омуте реви сколько влезет, а тут моя земля! Убирай сырость, да поживее! Нам путь держать надо!Не сказал ни слова Водяной, втянул воду обратно. Оставил только лужицы.— Вот и ты туда же, — захлюпал он. — Криком кричишь. Никому я не нужен… Никому меня не жалко. Дочки-русалки и те из дома гонят.Пень хрустнул и ковырнул Лешего сучком в бок.— Ты бы помолчал, дубова голова, — проскрипел он. — Не видишь? Беда у него.— Беда. Вот уж беда так беда, — затопал Леший. — Отец ты или нет? Скрутил в бараний рог, да на работу отправил. Пушшай утопленников таскают.— Чего ты раскричался, как выпь болотная? — Пень усы встопорщил, сучки в стороны расставил, на Лешего напирает. К самой придорожной осине прижал. — Раскомандовался ишь. Самого из дому жена попёрла, а ты и сбежал. Хозяин лесной.Леший бородой затряс, мох на плечах дыбом встал. Глаза зеленью горят, шишкой замахнулся.— Молчал бы ты, пень замшелый! Свою бестолковую дочку воспитывай. На меня Кикимора хоть с пентхауса не плевала. В царства иностранные за женихом не гнала. Я сам ушёл.Крик, шум, до драки едва не дошло. Водяной тяжко вздохнул, подгрёб, встал между ними. Руками дерущихся в стороны развёл, будто детей малых.— Видать, и вас бабы ваши достали. А всё Яга. От неё беды пошли.— Яга? — в один голос воскликнули Пень с Лешим.Про драку забыли, на Водяного во все глаза смотрят.— Она, родимая. Она. Больше некому, — Водяной обратно на корягу уселся, бороду расправил. — До неё ещё терпимо было. Пощёлкают по углам, перед зеркалом покрутятся, да идут мертвяков тащить. Спорят. А кто в малолетстве с родителем не огрызался?Посмотрел Водяной на пришельцев. Те бороды почесали да глаза опустили. Видать, молодость вспомнили.— То-то же, — вздохнул он. — Хорошие были девки, справные. Не спорили попусту, утопленников ловили. Пока энтот… тырнет не пришёл. Кто такой? Откуда взялся? Ты, говорят, от жизни отстал, — булькнул с тоской Водяной. — Тиной зарос, рыбой сырой питаешься, водоросли в бороде застряли. Позоришь нас, папаня. Тренды не ловишь.Он задумался, почесал в бороде, улитку вынул, прочь швырнул.— Раков… ловил. Карасей. Трендов?.. не ловил. Что за рыба такая, не ведаешь? — растерянно повернулся к Лешему.Тот сморщился, плечами пожал.— Не-а. Не слыхал про такую. Может, морская?— А как на Тик-Ток ейный подписалась — и пошло. Икоркой болотной торгуют, на модный айфон русалочий копят, чтоб в Дубаях тех селфи постить. Насмотрелись стримов. То от зеркала весь день не отходят. Болотный грим-туториал примеряют. То лягушку поймают и сидят над ней. Ждут. Чего ждёте, спрашиваю. Зыркнут на меня, губки подожмут: «Мы, батя, лягушку в принца превращаем. Баба-Яга на марафоне рассказывала». Так-то всё баловство. А нынче утром заявили: в Дубай, говорят, хотим. Там сама Яга на фэшн-шоу трансляцию прямую вести будет. «Плывите хоть в Дубай, — говорю, — а раковин на дорогу не дам, сами платите». Так они что удумали? Списались с русалками иностранными. Те им визу морскую до самого Дубая выправили.Водяной покряхтел, бороду почесал. Ещё одну улитку вынул, посмотрел и вернул обратно.— А раковин я всё равно не дам. Пусть на медузе чужой едут.Леший как стоял с шишкой в руке — ногой топнул, шишкой в сосну запустил.— Вот оно значит как! Вот кто баб наших с толку сбивает! Яга проклятущая. Революционерка заморская.Пень сучки поднял.— Хватит терпеть беспредел ейный. Идём к Кощею. Пусть её к ответу призовёт.Водяной поднялся, глазами зыркнул.— Я с вами, мужики. Дочек спасать от влияния дурного пойду.Глянул исподлобья, водой в животе забулькал. Продолжил уже растерянно:— Только вот что я по дороге есть-то буду? Тебе, Леший, хорошо — ягод да кореньев хоть отбавляй. Пень, — покосился на усы, — мхом болотным питается и доволен. А мне рыба нужна. Свежая.— Коли речка попадётся — будет и рыба тебе. А коли нет — лягушками болотными обойдёшься.Водяного аж передёрнуло, мокрая борода по груди повисла, глаза позеленели от отвращения.— Да ты не кривись. Первая тяжело идёт. А там пойдёт. Хранцузы-то заморские за худобу лягушачью валютой платят. А у нас тут всё свежее, отборное. Без ГМО.Пошли дальше втроём.Слышат свист. Да надрывный такой. Глядь — Соловей-разбойник.— Ты чего балуешь тут? — пробулькал Водяной.— Силу проверяю.— Иди домой. Там проверяй.— Так нету у меня дома.— Это как? — Леший чуть язык не прикусил, бородой затряс, аж шишки во все стороны полетели.— А вот так. Троюродная сестрица из Зловещей Долины заявилась. Глаза пустые, улыбка до ушей, а руки — загребущие. «Пожалей, — говорит, — совсем плохо, сборы падают, жить не на что стало. А у тебя дупло дубовое большое, двухуровневое. Поживу у тебя. На корпоративах болотных заработаю — расплачусь».— И что? Расплатилась? — прошамкал Пень.— Ещё как, — Соловей аж затрясся. — Мошенница, а не сестра. Обманом со счёта в Болотном Банке все деньги сняла. И теперь грозится на дупло руку костлявую наложить. Карга старая, кожей обтянутая.Соловей сел на пожухлую траву, голову руками обхватил.— Всё, что нажито непосильным трудом. Мотался по шоу разным. Честным свистом зарабатывал. А теперь?Он широко открыл рот, схватился за передний зуб пальцами.— Вот, глядите! Шатается. Имплант ставить нужно. И очередь подошла. А чем платить?Причитает Соловей-разбойник, в грудь кулаками бьёт.— Как теперь свистеть буду? У меня шоу ежевечернее. Прайм-тайм. Контракты на год вперёд. Спонсоры…Замолчал Соловей, в землю взглядом уткнулся. Подгрёб к нему Пень, усами-ветками шевелит.— Пойдём с нами. К Кощею. Во Дворец железный правды искать.Думал Соловей, думал. Махнул рукой в бриллиантовых кольцах.— Эх! Была не была. Авось разберётся.И пошли уже вчетвером по дороге из жёлтых листьев.День идут. Другой. Ночью под деревом заночевали. Леший поганок набрал, на веточках зажарил. Дымок пошёл — горький, но родной. Ест да нахваливает.Соловей свистом живность с деревьев посшибал.— Только вы уши заткните, пока я свистеть буду.Водяной, делать нечего, наловил лягушек. Смотрит печально, не решается никак. Поглотил одну. Крякнул. За второй потянулся.— Хорошо пошла. Правду, видать, ты, Леший, про хранцузов говорил.Запил Водяной лягушек водой из ручья. К берёзе прислонился. Косточки промеж зубов выковыривает.— Вот разберёмся с Ягой — дело своё открою. Буду тем хранцузам лягушек экспортировать. Без ГМО, натуральные, болотные.Глянул на Лешего:— Может, вместе? А? Я ловить буду, а ты упаковкой займись — мхом обложим, этикетку на бересте напишем.Соловей рассмеялся.— Кто про вас там знает? Да и конкуренция… сожрут вместе с лягушками вашими.Переглянулись Водяной с Лешим. Руками развели, головы повесили.— Не тужите, братцы, — усмехнулся Соловей, зуб пальцами покачал. — Я этим хранцузам такую рекламу сделаю — отбоя от покупателей не будет. Только с сестрицей разделаюсь да зуб новый справлю.— А ты что? — глянул на Пня Леший.— Мне лягушек ваших не надо. И без них хорошо.Ещё день идут. Разговоры почти не говорят — устали. Под вечер Леший вдруг остановился. Головой по сторонам водит, принюхивается.— Паленым пахнет. Это ж надо… Пожар в лесу устроили. В сухостой-то.Прошли поворот — и уткнулись в двери. Да не двери — ворота. Из морёного дуба. А над воротами окна треугольником выстроились. И дым с них валит — чёрный, густой. Водяной аж закашлялся.— Тише ты, — проворчал Леший, да поздно было.Из верхнего окна сквозь дым голова просунулась. Зубами скалит, улыбается. Вслед за ней ещё две из окон показались. Переглянулись, подмигнули друг дружке. Верхняя голова и говорит:— Вот и гости долгожданные! Пожалуйте к нам на шоу «Сколько голов — столько мнений»! Не стесняйтесь, проходите! У нас как раз в эфире рубрика «Народная правда из болот»! Прямой эфир.