Болото

Кочка под ногой дёрнулась и протестующе заскрипела.

Ленка вздрогнула от неожиданности и с громким всплеском упала в дурно пахнущую жижу. Взвизгнула от неожиданности и, в попытке удержать равновесие, разжала руки. Корзинка, полная грибов, тоже шлёпнулась в лужу. И отборные белые и красноголовики разлетелись по поверхности неприглядной грязи, почти целиком покрывающей поляну.

Холодея от ужаса, Ленка забарахталась в ледяной, вонючей воде.

Старая Кикимора снова проснулась от присутствия. Душевный настрой быстро потемнел — на её территорию опять вторглись.

Она ревниво заволновалась. Древние уродливые деревья, когда-то давно бывшие соснами, зашумели кронами в унисон настроению своей хозяйки.

Она окинула взглядом свои угодья и на несколько километров окрест не ощутила ничего, кроме нескольких человечков, бродящих чуть за окраиной её восприятия. Попыталась удовлетворённо выдохнуть, но чувство непорядка не отпускало.

Кикимора встряхнулась, колыхнув рябью поверхность своего болота, и сосредоточилась. Внезапно поняв, где находится непрошеный гость, она от неожиданности вздрогнула всеми своими телесами. И гость с тонким девичьим визгом шлёпнулся, погрузившись прямо в неё. Кикимора опешила от такой наглости.

И расстроилась: «Поди ж ты, совсем она старая стала».

Где это видано, чтоб Кикимора человека не учуяла вовремя? Да она полжизни, когда не дремлет, уютно устроившись в самой мягкой трясине болота, проводит за их отваживанием.

Грибы да ягоды им растит. Там, подальше. Хорошие. Их любимые, жирненькие. Чтоб нажрались уже и не думали к ней во владения соваться со своими жадными загребущими ручонками. А по окраине своего болота — всё больше мухоморы да волчьи ягоды.

И ведь нет — неймётся всё им.

Она заворчала, окропив болото брызгами, и потянулась к человечку, чтобы забрать его себе и навсегда отучить бродить там, где не положено.

Давно. Ох, как давно в последний раз кто-то смел подойти к ней так близко! Она тогда совсем юной была. Жизнь только начиналась. Совсем как эта, булькающаяся у неё в трясине.

«Барахтайся, барахтайся», — злорадно подумала Кикимора. — «Из этой трясины ещё ни одно живое существо не выбралось. А ей — Кикиморе — в пользу. Обед или завтрак?» — она на мгновенье задумалась, но быстро отбросила мысль как не сильно важную.

Помнила она свою первую трапезу. Кикимора хихикнула, наполнив лес перестуком ветвей. Тогда она ещё не переродилась. Ох, и блевала она потом!

Юная была. Как эта человечка.

Кикимора присмотрелась к существу, которое, судорожно отплёвываясь, всё скребло руками, в надежде ухватиться за скользкие корни и ветви, покрывающие немногочисленные кочки.

Обычный человеческий детёныш. Девочка.

Кикимора взгрустнула, вспомнив себя в столь нежном возрасте. Лес выдохнул вместе с ней, участливо шевельнув кронами.

Совсем юная. И неопасная. Потому, видать, и проглядела она её.

Две косички, корзинка вон валяется. Ишь, как кричит, да зовёт на помощь. И не знает, глупая, что никто ей здесь уже не поможет.

Кикимора на мгновение задумалась, обернувшись мыслями в своё прошлое.

Осколки воспоминаний — это всё, что осталось у неё от прошлой жизни.

Но всё же больше, чем останется у этой девочки.

В одном из осколков она увидела себя — совсем маленькую, с щербатым ртом.

Она взяла бьющуюся девочку за ногу.

В другом — золотую густую струю мёда, стекающую по её белой руке.

Потянула её на себя.

В третьем — человеческую женщину, красивую, как сама весна. Присмотрелась — мать. Женщина улыбалась, Кикимора тоже улыбнулась воспоминанию. И проскочивший сквозь густые кроны леса луч рассыпался блестящими искрами по воде.

Но лицо женщины изменилось, искривилось в гримасе рыданий, волосы побелели, морщины густо покрыли лицо. Кикимора отшатнулась и застонала. Стволы деревьев заскрипели и затрещали от боли.

Самый острый осколок снова ранил, причиняя боль, рвущую на части её душу. Если она у неё есть.

Кикимора замерла.

Медленно-медленно выпустила из своего хвата ноги юной человеческой дочери. И, поколебавшись немного, всё-таки подставила ладонь ей под стопы, давая точку опоры.

Ленка забарахталась и с трудом, но нащупала ногами зыбкое дно. Подскальзываясь, встала, пытаясь удержать равновесие и стараясь не думать о том, что густая грязная жидкость достаёт ей почти до низа живота, сделала несколько осторожных шагов.

Густой страх сжимал её маленькое сердце колючей, ледяной рукой.

Матушка ведь сколько раз наставляла: не ходи в сторону гиблого болота. Заплутаешь. Леший закружит, али Кикимора утащит в своё логово.

Ленка с трудом залезла обратно на кочку. И, растерев по лицу кулачками грязь, слёзы и сопли, шагнула на очередную кочку, которой, она могла поклясться, ещё секунду назад не было на этом месте.

Тропинка через трясину вела в одну сторону. И она запрыгала с кочки на кочку, пытаясь не упасть снова.

У старой древней сосны она наконец ощутила под ногами более или менее твёрдую почву. Ленка вздохнула — и тут же что-то больно хлестнуло её под зад. Она в испуге взвизгнула и бросилась бежать.

Кикимора весело захихикала. Всё болото пошло пузырями. Они звонко лопались, заполняя воздух звоном и неприятными запахами.

Она ощущала бег человечка, радуясь её страху: глядишь, неповадно будет ей лезть туда, куда не надобно, в следующий-то раз. И раз за разом подправляла ей направление, нещадно хлеща ветвями по грязным ногам, гоня прочь.