Болото поет по-шведски

Телегу, на которой приехала экспедиция, с первого взгляда можно было принять за артефакт из той самой мифологии, которую собирался изучать профессор Труханов. Колесо на левой стороне скрипело так, будто рассказывало нараспев былину о собственной мученической судьбе; дышло, перевязанное верёвкой и куском старой телефонной проводки, тряслось в такт выбоинам. В кузове, под брезентом, плясали чемоданы, коробки с магнитофонами и – что самое тревожное – хрупкий стеклянный шар «для фиксации ауры лешего», привезённый Варей из университетского подвала.

– Евгений Степанович, – тихо сказала Варя, придерживая шар локтем, – вы уверены, что мы едем туда, а не в преисподнюю?

Профессор, укутанный в плащ-дождевик несмотря на солнечный августовский день, улыбнулся сквозь очки, запотевшие от волнения:

– Вера, дитя моё, преисподняя – тоже часть фольклора. А мы едем в Верхние Коряги – последний оплот живой мифопоэтической традиции!

– Варя, – поправила она. – Меня зовут Варя.

– Ах, да! Простите, Вера… то есть, Варя! – Он откашлялся, поправил фуражку (которую надел «для солидности») и добавил с пафосом: – Сегодня, 17 августа, начинается великий эксперимент: наука встречается с мифом лицом к лицу!

В это время телега въехала на деревенскую улицу. И сразу всё стало не так, как в учебниках. Из-за забора выглянула голова в платке, хмыкнула и скрылась. На завалинке сидел дед, чистил картошку и бурчал:

– Опять эти учёные… Думают, у нас тут сказки водятся? У нас – жизнь!

У колодца две женщины замолчали, увидев чужаков. Одна – плотная, в фартуке, с глазами, как у подозрительной курицы, – тут же направилась к сельсовету.

– Это, наверное, тётя Марфа, – шепнул Саша студенту Коле. – Бухгалтер. В деканате сказали: «контролирует каждый гвоздь».

– Главное – не куры, – отозвался Коля. – Говорят, у них тут кикиморы…

– Это метафора кризиса сельского хозяйства, – строго сказал профессор, не замечая, как из-под крыльца мелькнула тень – лохматая, прыткая, с горящими глазами.

Аспирант Илья Петров сидел на краю телеги, прижав к груди блокнот с надписью «Полевой дневник. Славянские архетипы». Он не смотрел по сторонам. Он не дышал. Потому что у колодца, наклонившись за ведром, стояла девушка – и не просто девушка, а такая, что у Ильи в голове мгновенно всплыли строки «Слова о полку Игореве»… И тут же исчезли, уступив место паническому вопросу: «А если она заговорит? Что сказать? “Здравствуйте” – слишком официально. “Привет” – слишком фамильярно. Может, цитату из Далё?..» Девушка действительно заговорила – но не с ним:

– Марфа Ивановна, опять эти из города прикатили! Глянь, у них даже телега советская – небось из музея привезли!

– Ай, да ну их! – донёсся сердитый голос из сельсовета. – У нас тут и без них дел по горло! Куры пропали, Василий с похмелья, а тут ещё… явропа!

Профессор, не уловив издёвки, обрадовался:

– О! Они уже знают о нашей миссии! Даже про Европу упомянули! Видимо, слышали о наших коллегах из Осло…

Он спрыгнул с телеги и направился к сельсовету, гордо расправляя плечи:

– Добрый день! Мы – научная экспедиция историко-фольклорного факультета! Прибыли по согласованию с районным отделом культуры для сбора устных преданий, обрядовых песен, а также фиксации проявлений неоанимистических верований в быту!

Дверь сельсовета распахнулась. На пороге стоял мужчина в гимнастёрке, с густыми усами и взглядом, от которого волки бы попятились.

– Я – Гаврилыч, председатель колхоза «Родина-Мать», – сказал он, не подавая руки. – Слышал, вы про мифы. Ну что ж… У нас не явропа, чтоб на четверть стакана наливать. У нас – по-людски: если приехал – наливай до краёв, да работай до поту!

– Мы… мы не за этим… – начал профессор.

– А за чем? – Гаврилыч прищурился. – Если не пить и не работать, то зачем вообще приехали? Чтоб наши сказки записывать? Да у нас и так всё в порядке: леший в лесу, домовой под печкой, ведьма в сарае… Только зря бумагу переводить – и так знаем, кто есть кто.

В этот момент из сарая донёсся звонкий, чуть хрипловатый смех. И в дверном проёме появилась она. Высокая, стройная, с копной чёрных волос и глазами цвета майского луга. На ней было простое платье, но сидело оно так, будто сшито в Париже. Она улыбнулась – и даже солнце, показалось экспедиции, на миг замигало.

– Ах, какие гости! – пропела она. – Я – Акулина. Дочь лесника. Живу здесь с детства. Очень рада!

Профессор засиял:

– Акулина! Какое древнее имя! От «акулы»? Или, может, от «акулья» – так в старину называли…

– От «любовь», – мягко перебила она, глядя не на профессора, а на трёх молодых людей. Особенно – на Петрова, который в этот момент перестал моргать.

– Ну ладно, – вздохнул Гаврилыч. – Избу за околицей дам. Там пустует – с тех пор как Федот умер. Только чур: кур не пугать, воду не транжирить, и чтобы никакой явропейской ерунды! У нас тут, между прочим, настоящие духи. Не как у них – с паспортами и правами на самоидентификацию!

Он махнул рукой, и телега, скрипя и подпрыгивая, покатила дальше. Варя оглянулась. Акулина всё ещё стояла у сарая, улыбаясь. А под крыльцем, в тени, мелькнул лохматый хвост – и чей-то шёпот, почти неслышный, прошелестел:

– Ох, опять эта кошёлка… Скоро двести лет стукнет, а всё за мужиками бегает. Ага, особенно за этим, что как свеча горит и дымом пахнет…

Варя нахмурилась. Но решила, что это ветер. А в избе, куда их привезли, под половицей уже начал шевелиться домовой. Он вытащил из-под доски треснувшее зеркальце, взглянул на своё отражение (клок волос, один глаз, усы словно у Чапая) – и вздохнул:

– Ладно… Пусть живут. Только если эта девка – Варя – останется… Может, хоть в старости не помереть одному.

И он бережно положил рядом с собой листья мать-и-мачехи – на всякий случай. Вдруг понадобится лечить ушибы от падений: он уже знал, что будет следить за ней. Невидимо. Вечно.