Болтливость в тишине

Юрий Баранов, актёр, 43 года от роду, обладал голосом, который считали подарком богов. Вне сцены он не выключал его, а лишь переводил на малую мощность. Он не говорил — он излучал звуковые волны, считая их формой дружелюбия. Молчание было для него не отдыхом, а досадным техническим перерывом.

Идея ретрита молчания возникла из смеси выгорания и моды. «Нужно найти тишину внутри. Крутой образ: актёр в поисках молчания», — сказал агент. Юрий записался в «Обитель Тишины» — эко-хостел в карельской глуши, где за большие деньги запрещали не только говорить, но и пользоваться гаджетами. «Легко, — думал он. — Просто выключу внешний канал. У меня же целый мир внутри!»

«Обитель» встретила его звенящей, плотной, материальной тишиной. Мастер-наставник, человек с глазами цвета чайного гриба, объяснил правила одним шёпотом: «Мысли — как облака. Наблюдайте и отпускайте. Звук — как гвоздь в стене вашего покоя».

Первые сутки были пыткой. Юрий обнаружил, что его внутренний голос — не тихий ручеёк, а стадионный комментатор, работающий в режиме нон-стоп. Он пытался медитировать. Внутренний комментатор переключался на критику процесса, на воспоминания, на анализ собственного дыхания. К вечеру второго дня внутренний монолог, загнанный вглубь, начал проявляться наружу через вздохи, постукивания пальцами, хруст суставов — целую симфонию непроизвольного звука.

Кризис наступил на рассвете четвёртого дня. Юрий вышел на озеро. Было невероятно красиво: туман, отражение сосен в чёрной воде, чистейшая тишина. И именно эта чистота стала последней каплей. Его внутренний голос, доведённый до отчаяния отсутствием внешнего контента, взбунтовался и начал пожирать сам себя.

Голос в голове уже не импровизировал. Он бубнил. Он зациклился.
«Тишинатишинатишина… Молчимолчимолчи… Не думай о белой обезьяне о белой обезьяне о белой… Блин, обезьяна. Обезьяна с папиросой. Папироса «Беломор». Море. Балтика. В детстве тошнило на пароме. Тошнит сейчас. От себя. От этого голоса. Замолчи. ЗАМОЛЧИ. Я ТЕБЯ УБЬЮ. Но это же я. Я убью себя? Актёр убивает внутреннего критика. Ирония. Нет, не смешно. Ничего не смешно. Просто шум. Белый шум в моей… в моей башке. Башка. Дурак. Дурак. Дурак».

Мысли потеряли связность, превратившись в кашу из обрывков ролей, рекламных слоганов и детских стишков. Это была не виртуозность, а распад. Юрий схватился за голову, физически пытаясь зажать виски. Ему стало страшно. Не от тишины вокруг — от хаоса внутри. Он боялся, что если этот шум сейчас не остановится, его череп лопнет, как перегретый котёл.

Из тумана, как призрак его совести, возникла соседка, айтишница. Лицо её было серым от недосыпа и искажённым настоящей, физической болью.
— Хватит, — прошипела она, нарушая обет. Её голос был хриплым. — Ради всего святого… хватит дышать так драматично. Хватит поскрипывать зубами. Хватит выдыхать со свистом, будто вы играете Чацкого в последнем акте. Я всё это СЛЫШУ. Это как… как жить внутри вашего неснятого подкаста! Вы даже молчание заполняете собой!

Юрий открыл рот, но не издал ни звука. Он лишь показал на свой лоб и мотнул головой. И в этот момент он увидел в её глазах не злость, а отражение собственного ужаса — ужаса перед тем, что ты не владеешь собой. Она не читала его мысли. Она считывала паническую телеграфию его тела, которая в гробовой тишине ретрита звучала громче оркестра.

Наставник, подошедший на шум, посмотрел на Юрия долгим, изучающим взглядом.
— Вы принесли с собой целый шумовой театр, — тихо сказал он. — Вы не ищете тишину. Вы её боитесь. Потому что под ней — пустота, которую ваш голос всегда заполнял. Вам нужно не усмирять его. Вам нужно научиться им дирижировать. Но не здесь.

Юрий уехал на день раньше. Он не нашёл тишину. Он вывез осознание, что его внутренний монолог — не враг и не талант, а не выключенный двигатель. Игнорировать его — всё равно что игнорировать биение сердца. Но и позволять ему реветь на холостых — путь к распаду.

В Минске, на читке новой пьесы, режиссёр попросил: «Юра, тут монолог о тишине. Можно… изнутри?»

Юрий кивнул. Он закрыл глаза и не стал «играть» тишину. Он вспомнил то озеро. Ту хлипкую, пограничную тишину, под которой клокотал ад. И выпустил её на волю. Его голос начал с почти неслышной густоты, с натянутой, как струна, тишины внутри звука, и лишь к концу оборвался в настоящий, безвоздушный шёпот. В зале замерли. Это было страшно и убедительно. Не потому что он сыграл тишину, а потому что позволил им услышать свой шум, взятый под жёсткий, виртуозный контроль.

После, в кофейне, он молча указал на круассан. Бариста улыбнулась: «Без слов сегодня?» Он кивнул, и в его улыбке была не гордость, а усталая дисциплина.

Внутренний голос, конечно, прокомментировал: «Круассан неидеален. Масло перебивает муку. Но кофе… кофе сбалансирован. Как мой сегодняшний монолог».
Юрий отпил глоток, прислушиваясь к этому внутреннему трепу. Он не пытался его заглушить. Он наблюдал за ним, как инженер за исправным, но очень шумным двигателем. Этот двигатель тянул его вперёд. И теперь он знал его расход, его гул и ту страшную цену, которую приходится платить за тишину, когда мотор вдруг глохнет.

Он выбрал шум. Осознанно. И впервые не стыдился его, а уважал — как огонь, который можно использовать, но с которым нельзя оставаться наедине в деревянном доме.
Рассказ посвящен моему другу и талантливому актёру Юре Баранову.