Болванки

Станция БПМ-100 застыла в пустоте огромной снежинкой — симметричная, ажурная, льдисто-сверкающая. С вектора подхода были отлично видны все ее шесть «лучей» — каждый заканчивался массивным модулем, одним из звеньев цепи генераторов. Где-то в центре этой геометрической фигуры билось сердце проекта «БПМ» — «беспрогрессная масса», технология которая должна изменить сам принцип пространственных переходов.

Меттем вспомнил первые презентации проекта, которые видел семь лет назад. Тогда «БПМ» казалась несбыточной мечтой — технология способная создавать локальную инкапсуляцию без использования прогресса — «разгона», необходимого для набора массы при которой можно осуществить переход. Не разгоняешь сотни тонн до почти субсветовых скоростей, а просто «нажимаешь кнопочку»... И при этом энергоемкость на уровень ниже. Революция в навигации. Может быть даже новая эра для человечества, без громких слов.

— Красиво, — сказала Нейто, разглядывая звезду станции. — Гармонично... Даже дико, что внутри происходит нечто зловещее.

— Без эмоций, Нейто, — сказала Веда. — Аномальное. Непонятное. Дестабилизирующее. Обычная наша работа.

Наконец шаттл подошел к борту, миновал шлюзы, мягко тронул посадочный шток.

— Добро пожаловать на БПМ-100, — прозвучал информатор. — Команда инспекторов, вас ожидают у выхода три.

Меттем, Веда, и Нейто вышли в ствол. Их встретила женщина в форме начальника станции.

— Хелен Марквес, — представилась она, пожимая руку Меттему. — Спасибо, что прибыли так быстро. Ситуация... — она замялась, подбирая слова. — Прогрессирует.

— Прогрессирует? — переспросил Меттем. — В каком смысле? На ближайшее время, судя по отчету, у вас ничего, хм, не запланировано.

— Не запланировано, верно, — Хелен улыбнулась. — Все как было, шесть случаев. Первый — три месяца назад. Анна Кассен, техассистент, двадцать восемь лет, первая беременность. Роды без осложнений. Девочка, три килограмма четыреста, оценка по шкале Апгар — девять из десяти. Идеальный ребенок, вроде бы... «Это не мой ребенок. Это не ребенок вообще». Потом вторая, все то же. Потом третья. Четвертая... Все то же: «Это не ребенок», — она кивнула, словно сама себе. — «Не человек вообще». Потом, после пятого случая, мы вызвали вас. После шестого запросили эвакуацию всех беременных, знаете... Прогрессирует — с матерями. Циркумстанциальная апатия, и прогрессирует значительно. Особенно страдает Анна, она и самая молодая... Обсессирует, что сама «убогая», что «все люди как люди, а я такая». Пять других, таких же убогих, ее не убеждают. Перестала есть нормально. Не спит. Сидит смотрит в стену.

— Будем разбираться, — сказал Меттем. — Начнем с осмотра.

* * *

Сотрудница с бейджем «Коран Глес, врач-координатор» ждала их в одной из контрольных зон медицинского блока.

— Все здесь, — сказала она не поздоровавшись, поднялась из-за стола, прошла к перегородке, активировала прозрачность. — Любуйтесь. Физиологически идеальны...

Меттем прошел ближе. За перегородкой открывалась просторная палата, разделенная на шесть индивидуальных боксов. В каждом — прозрачная колыбель с системой жизнеобеспечения и мониторинга. Над каждой колыбелью — дисплеи с потоком физиологических данных. В каждой колыбели — недвижный младенец.

— Звук? — поинтересовался Меттем.

— Звук включен, — Глес кивнула. — Тихо, да? Шесть новорожденных, и ни звука. Полная тишина.

Они лежали на спинах, и смотрели в потолок. Лежали и просто смотрели. Просто лежали, как куклы. Как идеально сделанные копии младенцев, лишенные того невидимого, но совершенно ощутимого качества, которое называется жизнью — не биологической, а именно человеческой.

— Когда их кормят, они сосут, — продолжила Глес. — Когда меняют подгузники, реагируют на дискомфорт базовыми рефлексами. Температурная чувствительность в норме. Болевые рефлексы присутствуют. Все неврологические тесты показывают абсолютно нормальное развитие. Но контакта — ноль. Никакого узнавания. Никакого, — она замялась, подыскивая слово, — никакого присутствия. Это как...

— Как оболочки, — закончила Нейто. — Тела без сознания.

Корен кивнула; на ее лице промелькнуло облегчение, что не пришлось домысливать как выразить такое необычное представление.

— Мы здесь, между собой, называем их «болванками», — она усмехнулась мрачно. — Звучит жестко, да. Но... Назвать их детьми — язык как бы не поворачивается. Это не дети, да. Это нечто другое, и даже не знаю как это назвать, на самом деле... Матери, когда с ними, начинают вообще какую-то ерунду нести. Одна говорит, что когда держит свою дочь на руках, то чувствует будто манекен обнимает. Теплый, дышит, но манекен.

— Матери работали на станции весь срок беременности? — спросила Веда.

— Да, все забеременели здесь. Двое — инженеры энергетического блока, трое — техники обслуживания генераторов, одна — специалист по мониторингу поля. Все проходили стандартные медосмотры, каждые стандартные две недели. Все беременности протекали без отклонений. Анализы, параметрия, нейросканирование — все в норме на каждом этапе. В этом плане, до самых родов все было идеально, даже слишком...

— Вы, наверно, сразу предположили, что проблема может быть в вашем «БПМ»?

— Разумеется, но у нас с этим крайне жестко. Протоколы безопасности у нас такие каких, наверно, больше нигде во всей Галактике... Плюс ко всей технике безопасности, супруги на период беременности размещаются в модулях с дельта-экранированием. К тому же, беременные могут вообще отказаться от работы, по всем законам, на все девять месяцев, плюс девять — декрет, с полной оплатой. Но у нас обычно никто не отказывается, без работы жизни никто не мыслит, — Глес развела руками. — Всю безопасность, все экраны проверяли трижды. Все работает как надо. Излучения, во всяком случае известные, — в пределах нормы. Фоновые поля, во всяком случае известные, — в пределах нормы. Все стандартные факторы риска исключены.

Меттем подошел вплотную к стеклу, внимательно посмотрел на ближайшего младенца — мальчика, судя по голубому цвету пеленки. Личико спокойное, даже умиротворенное. Черты лица правильные, гармоничные. Кожа здорового розоватого оттенка. С виду — совершенно обычный, здоровый новорожденный. Ребенок даже не повернул головы на движение. Глаза оставались недвижны, устремленные в потолок — и пустые.

— Хотите войти?

Глес тронула сенсор. Дверь скользнула в сторону. Внутри было тепло и тихо. Слышался только уютный гул систем жизнеобеспечения и редкие сигналы мониторов. Меттем подошел к первой колыбели.

Мальчик лежал, обернутый в термопеленку. Пальчики сжаты в кулачки. Дыхание ровное, спокойное — маленькая грудная клетка поднималась и опускалась с идеальной регулярностью. Меттем протянул руку, осторожно коснулся кулачка. Кожа была теплой, мягкой, живой.

Пальчики разжались, ладонь раскрылась, пальчики снова сжались вокруг пальца Меттема. Нормальный хватательный рефлекс. Но ребенок не повернул головы. Не издал звука. Даже не моргнул. Только продолжал смотреть в потолок — своими пустыми глазами.

Нейто подошла, присела у колыбели, чтобы быть на уровне глаз. Заглянула в лицо. Улыбнулась.

— Привет, малыш.

Никакой реакции. Ребенок продолжал смотреть в потолок, словно Нейто не существовало, словно она была прозрачной. Нейто провела пальцем по щечке — поисковый рефлекс заставил младенца повернуть голову в сторону прикосновения. Но глаза, опять же, остались пусты, и устремлены в пустоту.

— Я такого еще не видела, — Нейто выпрямилась. — Даже слепые котята живее. У них глаза хотя бы закрыты. А у этих — открыты, но их словно бы нет.

Меттем обошел остальные колыбели. Везде все то же — маленькие тела, безупречно функционирующие, но абсолютно пустые. Остановился у последней, где лежала девочка в розовой пеленке. Самая маленькая из шестерых, на табличке данные — дочь Анны Кассен, первая.

Меттем и Нейто вернулись в зону наблюдения. Глес деактивировала прозрачность.

— Словом, нам нужно всё, — сказал Меттем. — Полная история каждой беременности, логи всех медосмотров — и данные о работе генераторов за последние восемнадцать месяцев.

— Мы подготовили полный архив, — кивнула директор, которая молча наблюдала за осмотром. — Терминал в лаборатории готов. Если желаете поговорить с матерями, можно в любое время. Если получится — они в таком состоянии, что... — она повертела ладонью. — И несут, на самом деле, какую-то чушь.

— Значит они не хотят видеться, со своими... Детьми?

— Только одна. Анна Кассен, специалист по мониторингу поля. Остальные даже отказываются называть. Мол, не хотят давать имя вещам... Одна вообще говорит, что ее девочку нужно уничтожить. Буквально. Говорит — «это ошибка природы, это нужно исправить». Сейчас они все под наблюдением психиатра. Двое, кстати, уже попросили о переводе на другую станцию, без детей. Но пока они наблюдаются, заявления остаются на очереди.

— Когда они рассказывали про свою беременность, вы не отметили чего-нибудь специфически общего?

— Отметила, и хотела, кстати, упомянуть. Где-то на седьмом с половиной месяце они начали чувствовать... Отсутствие, что ли. Они не могли объяснить это чувство толком. Просто в какой-то момент перестали ощущать связь с ребенком. Знаете — некая особая, инстинктивная связь, о которой всегда говорят беременные, — она будто оборвалась. «Словно говоришь с кем-то, и вдруг линия обрывается. И ты понимаешь, что на том конце больше никого нет» — все в таких, в общем, словах, примерно одно и то же. И все на одном и том же сроке... Там в данных все детали.

— Хорошо, — Меттем кивнул. — Сейчас к данным.

* * *

— Итак, — Меттем откинулся на спинку кресла, — смотрим первичный анализ по нашему алгоритму.

— И сразу видим вот что, — Веда увеличила изображение. — Вот временна́я шкала активации генераторов. Стандартный рабочий цикл... А вот — корреляция с ходом беременностей. И в частности с означенным сроком в семь с половиной месяцев.

Меттем вгляделся в рисунок кривых. Шесть красных нитей — беременности — пересекались с синей волной активности генераторов в одних и тех же участках. Конфигурация везде одинакова, без вариантов.

— Дело явное, — он кивнул. — Только первичная корреляция еще не причинно-следственная связь.

— Смотрим дальше, — Веда вывела новые данные. График изменился. — Вот, например, параметрический анализ фонового излучения во время работы генераторов. Это только по стандартной рутине, дежурная фиксация. Обычный балласт, который никто не смотрит... Пока, как говорится, не клюнет петух. Но так как наш петух клюнул, интерполируем корреляцию... — она ввела команду. — Вот общая зона. Диапазон ноль-семь — один-два. Очень специфический диапазон.

— Еще как, — Нейто кивнула. — Диапазон паттерна который реализует высшую психическую деятельность. В котором, хм, осуществляется человек как хомо сапиенс сапиенс.

— То есть, — Меттем поднялся, стал расхаживать по лаборатории. — Сейчас мы снова будем превращать гипотезу в теорию.

— Если ты про Альмквиста, — сказала Веда. — То, похоже, так. Вспоминаем. Альмквист предположил, свои двадцать два года назад, что сознание — не самостоятельный, самоценный результат работы нейронной сети. Что в процессе развития мозга плода существует окно, предположительно между двадцать восьмой и тридцать четвертой неделями беременности, когда нейронная сеть уже достаточно сформирована, и как раз в это время должна быть «загружена» стартовой, и при этом нелинейной, информацией для дальнейшей работы. То есть своего рода эмбрион, зародыш, из которого затем развивается, уже усилиями самой сети, собственно «эго» человека как существа обладающего высшим разумом. Как одушевленного, и в некоторых случаях одухотворенного... Ладно, это я отвлеклась. То есть Альмквист считал, что не вся информация передается наследству генетически, посредством ДНК. Генетически передается собственно, хм, животная база, которую затем нужно ора́зумить и одушевить. Чтобы получилось, опять же, не просто живое существо с развитым мозгом, а человек. И что, словом, эта составляющая наследственной информации передается посредством излучения мозга матери — как минимум. И что, соответственно, в паттерне присутствует зона, целый диапазон, в котором трансляция осуществляется.

— То есть Альмквист считал, что человек так же универсален как принцип работы всех систем которые он создает, — сказала Нейто. — Логично, да. Мозг — аппаратура, а эта, хм, квантово-информационная составляющая — можно сказать, базовая операционная система, которая загружается в определенный период развития. Без нее человек, хм, работает, но на уровне рефлексов, базовых инстинктов, автоматических реакций, — на уровне «биоса», который ассемблируется по информации ДНК. Просто как железо.

— И генераторы проекта наводят в этом диапазоне помехи, — Меттем остановился. — Окно открывается, но информация не поступает. Или поступает искаженно, или фрагментированно. И в результате...

— Рождается живой организм, — Веда кивнула, — физиологически здоровый, с идеально функционирующим мозгом. Только не человек. Биологическая машина, со встроенной функциональной базой — дышать, есть, спать, реагировать на раздражители. Но без того что делает нас нами. Без сознания.

— И опять мы у того же корыта, — Меттем вернулся к столу, вывел новые данные, просмотрел. — Этот артефакт, в диапазоне ноль-семь — один-два, не гасится никаким экранированием. Он даже не определяется по экранам. Интерполируется только нашим методом.

— Снова наш эффект высших гармоник, — Веда кивнула. — Фундамент эффекта, резонансная трансляция, — любое вещество, в любом состоянии, любое поле любого вида клонирует шаблон воздействия и передает дальше.

— Только физикам об этом ни слова, — Меттем усмехнулся. — Мне почему-то кажется они тебе не поверят.

— Ну, физики, может быть, и поверят, — сказала Нейто. — Но те кто оплачивает банкет — вот они твердолобые, да. Триллион денег, семь лет работы, надежды всего человечества. И тут приходим мы и говорим: «Извините, ребята, но ваша игрушка превращает людей в овощи».

Меттем вернулся в кресло, вывел другие данные.

— Это я просто так, — он осмотрел график, — для очистки совести. Новая стадия испытаний началась как раз два месяца назад. Когда наша первая пациентка была на седьмом месяце. В двух первых стадиях аппаратура в собственно таком режиме еще не работала.

— Да, — Веда осмотрела также. — Диапазон был нагружен даже больше, но именно такой конфигурации не было. На новой фазе иной алгоритм синхронизации генераторов первичного поля. Который обеспечивает весь шоколад. Шоколад получился неплохой. Только с такой побочкой, что можно и отравиться.

— Сколько на станции кандидатов?

Веда вывела новую проекцию.

— Триста двадцать человек. Это минимум, просто по корреляции возраста и семейного положения.

— В общем, назревает большая проблема, — Меттем снова поднялся, зашагал по лаборатории. — Потому что даже если наши доказательства кого-то убедят, то эти кто-то все равно спустят дело на тормозах. А вдруг эта штука заразная?

— Ты про ИРС? — Веда посмотрела на него.

— Да. Информационный резонанс сознания — название крайне глупое и не по делу, но положения этого дела не изменяет. Если, например, оставить здесь только мужчин, то никто не гарантирует, что их паттерны не получат отпечаток который может сохраниться критически долго. И, соответственно, затем повлиять на партнершу. Пусть не с полной силой, но тем не менее. Работает человек здесь год, паттерн адаптируется к фону — это значит затем свой коррелирующий резонанс с партнершей... И чем партнерша духовно ближе, скажем так, тем резонанс будет критичней.

— И к тому же мы достоверно не знаем механизма передачи этой, хм, квантово-информационной составляющей, — сказала Веда. — Не знаем на сто процентов участвует ли в этом только мать, или оба родителя. Альмквист считал, что оба, но в разной степени. Если он прав, то отец тогда будет вдвойне опасен для потомства.

— «БПМ» — проект, как бы сказать, недешевый, — сказала Нейто. — Не говоря про «общечеловеческую значимость». Пара десятков жертв во имя светлого будущего человечества?

— Тонкий юмор, — Меттем усмехнулся. — Особенно учитывая масштаб, в котором развернется эта «БПМ» если все окажется как планировалось.

* * *

— Значит вы нашли причину, — сказала Анна Кассен.

— Да, — ответил Меттем. — Так что сразу — вы ни при чем. Что случилось — не ваша вина. И не вина отца ребенка. Это техногенная причина. Побочный эффект работы генераторов, о котором никто не знал, и не мог знать — пока все это не случилось.

Анна кивнула.

— Наш анализ показывает, что излучение от генераторов «БПМ» помешало нормальному формированию сознания вашего ребенка. По мере того как плод развивается, его мозг расширяет диапазон работы, как бы осваивает новые участки, условно говоря — все более высоких частот. От низших, которые постулируют его как представителя вида, до высших, которые постулируют его как индивидуума с высшей сознательно-чувственной организацией. И вот когда он добрался до диапазона в котором происходит передача некоторых критичных над-физиологических аспектов, напрямую от мозга матери, он ничего в этом плане от вас не получил. Ваш мозг-передатчик излучал все что нужно, а его мозг-приемник был, условно говоря, скрыт помехами.

— Я почувствовала что-то странное, — сказала Анна. — На седьмом месяце. Проснулась однажды ночью и поняла, что связь оборвалась. До этого я чувствовала ее постоянно. Она была там, внутри. Не просто как физическое присутствие, как вес, или движение. Это было... — она поискала слова, — ...как будто слышишь дыхание в соседней комнате, в открытую дверь. Знаешь, что там кто-то есть, хоть и не видишь. А потом, однажды, я проснулась, и вдруг ощутила — тихо. Будто говоришь в пустоту — с той стороны никто не отвечает... Я тогда сказала себе — это усталость. Нелегкая беременность, гормоны, стресс. Но в глубине души знала — что-то не так.

— Словом, — Меттем улыбнулся, — Даю вам официальное научное подтверждение — это не ваша вина. И вы не могли это предотвратить. Принцип описан гипотезой уже давно, но вот мы, похоже, получили фактическое подтверждение. Способ — хуже некуда, но получили.

— А она? Девочка. Что с ней будет?

— Она будет жить. Организм совершенно здоров. Никаких физических отклонений. Но сознание... Она не получила той компоненты, всего комплекса наследственной информации, которая превращает комплекс работы мозга в сознающую личность. Которая делает нас не просто живыми существами, а людьми. Личность не сформируется. Никогда. Она останется на уровне базовых рефлексов. Будет есть, спать, дышать. Тело будет расти, стареть. Но внутри... Внутри никогда никого не будет.

— Овощ, — Анна вздохнула.

— Я бы не стал использовать это слово, но... Можно сказать и так.

Анна помолчала.

— Знаете что самое страшное? Я не чувствую к ней ничего. Вообще. Никаких чувств, никакой привязанности. Смотрю на нее — и вижу вещь. Биологический механизм. Дышит. Ест. Спит. Растет. Сердце бьется... Мозг работает — тело живет... Что-то что выглядит как ребенок, но — не ребенок. Не человек вообще. И не могу заставить себя чувствовать по-другому. Должен быть хоть какой-то материнский инстинкт? А его нет.

— Обратная связь не сформировалась, — Меттем кивнул. — Ее нет, верно, ноль. Говорит только одна сторона, а вторая даже не молчит — ее нет. Так что ничего удивительного.

— И что теперь делать?

— Если вы про технологию — думаю рано или поздно эту «детскую болезнь» так или иначе преодолеют. Это, кстати, частично и по вашей специальности... Возможно найдут способ модифицировать генераторы, конфигурацию поля, потому что экраны здесь вряд ли помогут... Или вообще пересмотрят концепцию. А если про вашу девочку... Не знаю. Перед вами тяжелый выбор. Искусственно, повторим, жизнь поддерживать не потребуется... Только это будет не жизнь.

— Главное, что с вами — и с матерью, и с отцом — все в порядке, — сказала Веда с улыбкой. — У вас еще будут дети. Настоящие, люди. С душой, с сознанием, с личностью, с будущим. Вас эвакуируют со станции. Вы сможете восстановиться, физически и психологически. И через год, два, когда будете готовы...

— Спасибо, — Анна улыбнулась. — Это помогает... Знать, что это не я сломалась. И что все можно исправить.

Она поднялась, шагнула к выходу.

— Шесть детей, которые будут расти, но никогда не станут людьми, — сказала печально. — Ради чего? Я даже не про «БПМ».

— То есть — если человечество потеряет свою человечность в погоне за прогрессом, то какой смысл в этом прогрессе? Ничего не скажу, — Меттем улыбнулся в ответ. — Вопрос слишком отвлеченный для моего Департамента.

* * *