Боль, которую ты причиняешь себе сам

Толщина стен была такой, что слегка приглушала звуки, доносящиеся из соседних комнат, но не обрезала их полностью. Шум был достаточно громким, чтобы его попросту игнорировать, но в тоже самое время разобрать отдельные слова или фразы удавалось с большим трудом. В основном это были крики, стоны, проклятия и слабые молитвы… А что ещё надеялся услышать молодой Олливар, оказавшись в пыточном застенке?

После тягостного забытия его пробудил особо пронзительный вскрик. Глаза юноши явно не желали раскрываться, но он заставил себя это сделать, и тут же пожалел об этом, ибо теперь не мог сбежать обратно в страну грёз, не мог искать в ней защиту от навалившейся со всех сторон жуткой и такой безжалостной реальности. Он находился в одной из камер признания, и в первую очередь пожалел о том, что его не убили там, под сценой главного театра Империи. Нужно было оказывать большее сопротивление, нужно было добровольно броситься на меч гвардейца, избегая участи пленника. Но тогда Олливар был готов сражаться за свою жизнь, а в итоге только обрёк себя на более страшную судьбу.

Он оглядел место, о котором слагались самые мерзкие истории. Пыточные практики давно вошли в число любимых инструментов власти Императорской Длани, они помогали эффективно управлять массами и в большом количестве перерабатывали несогласных и искореняли малейшие сорняки опасного инакомыслия.

И на этот раз в качестве этого сорняка выступал сам Олливар и ещё десятки других участников заговора, кричавшие в соседних комнатушках.

Помещение было крохотным, чуть более чулана для хранения швабр, половых тряпок и вёдер, и его стеснённая геометрия наравне со звуками чужих страданий уже начинала оказывать на пленника давление, заставляя Олливара съеживаться. Четыре стены, низкий потолок, пол, одна дверь, два факела, пара необычайно жёстких стульев и между ними стол. Удивительно, но нигде не наблюдалось никаких пыточных инструментов, однако в дальнем углу стояла раскрасневшаяся жаровня, и угли внутри неё переливались оранжево-багровым светом, и этот, казалось бы, обычный предмет ежедневного обихода внезапно заставил Олливара покрыться холодным потом. Он повторно пожалел о том, что не был убит. Пышущий обжигающим жаром металл служил предвестником скорой и очень мучительной боли.

Олливар был гол, и его влажная кожа покрылась мурашками, уже в этот момент он понял, что не сможет сдержать секрет заговорщиков. Он не вытерпит и подведёт всех остальных. К собственному удивлению, юноша обнаружил, что ни на руках, ни на ногах нет ни цепей, ни верёвок… Он был совершенно свободен, палачи по какой-то причине не стали привязывать его к стулу, он мог спокойно встать, дойти до массивной и безусловно запертой двери, а может спрятаться за ней с зажатым в руках стулом или жаровней… Олливар имел возможность напасть на пыточных мастеров, но к тому моменту все героические мысли оставили его, он понимал всю невозможность побега из застенков, даже если он выберется из камеры, то будет делать дальше?

Он был сломлен и уничтожен ещё до того, как началась пытка.

Свесив голову на грудь, Олиивар обнаружил висящие на его шее амулеты Трусливых богов. Значит, проклятые имперские дознаватели не посмели к ним прикоснуться! Значит, в их душах, порабощённых новым богом, остались ещё страх и уважение к божествам предков! Значит, не всё ещё потеряно, и если амулеты при нём, то вместе с ним в тело Олливара входит сила и мудрость Трусливых…

В этот момент открылась дверь, отсекая исполненные надеждой мысли мальчишки. Внутрь вошёл человек в просторной коричневой мантии. Это был высушенный и костистый мужчина среднего возраста с короткими седыми волосами, на первый взгляд вид его не вызывал никакого суеверного страха или отвращения, но за первым взглядом всегда следует второй, обнажающий истинную сущность вошедшего. Олливар почувствовал, как кожу его вспороли ножи, и лезвия пробежались по натянутым нервам, он моментально обмочился, а пальцы интуитивно обхватили вырезанный из дерева амулет… До этого он и не представлял, насколько жёсткой может быть судьба к проигравшим.

Это был не палач, не пыточный практик и даже не наставник. К Олливару пожаловал сам мастер-дознаватель, один из Двенадцати. Шесть горизонтальных порезов пересекали его правую щёку, столько же шрамов виднелось и на другой стороне лица. Олливару приходилось слышать истории о тех людях, что поступили на службу к Двенадцатиликому, но встретиться с ними вживую ему ни за что не хотелось. Пять Императорских Перстов держали в своём подчинении множество устрашающих личностей, но не было среди более безумных и жестоких слуг, чем Дюжина, примкнувшая к Порядку.

Тем временем человек в коричневом добрался до стула и мягко на него опустился. Первым делом он аккуратно устроил на столешнице свою левую руку, которую до этого придерживал правой. Любящие матери не столь бережно обращаются со своими детьми, как этот дознаватель со своей мёртвой рукой. Олливар пялился на абсолютно белую кисть, уложенную ладонью вверх и напоминающую противного паука с закостенелыми суставами. Лишь после этого вошедший поднял голову и впервые глянул на сидящего перед ним юного заговорщика.

Его тусклый взгляд пробежался по лицу пленника, скользнул ниже и задержался на деревянных амулетах. Губы дознавателя разошлись в широкой, совершенно неправдоподобной улыбке, и Олливар окончательно уверился, что перед ним один из Двенадцати, когда сумел разглядеть его зубы. Старый шаман в родной деревне Олливара, наставляя юношу перед путешествием, говорил о том, что слуги Двенадцатиликого обязаны вкусить дюжину запретных вещей, отчего из облик начинает терять человеческие черты, а зубы становятся прозрачными. Да, под тонкими губами дознавателя поблёскивали словно сделанные из кристально чистого льда клыки.

— Здравствуй, Олли. — Первым заговорил дознаватель, откидываясь на спинку стула и пожирая удивлённый взгляд мальчишки. — Ведь так тебя называл старик шаман? И все прочие друзья, которые сейчас находятся в соседних камерах? И которым туда только предстоит отправиться.

Не было смысла спрашивать, откуда ему это известно. Примкнувшие к Порядку разгрызают людские мысли, как орехи. Их знания выходят далеко за пределы человеческого понимания. Олливар пытался сопротивляться, но его подбородок самопроизвольно совершил слабый кивок.

— Моё имя не принесёт тебе никакой пользы, но мне так нравится произносить его, что я всё же представлюсь. Я — Малсер, твой личный дознаватель. — Раздвинувшиеся губы раскрыли ещё несколько прозрачных зубов. — Первое признание в этой комнате совершу я, а потом уже предоставлю эту возможность тебе. В том заговоре, который вы надеялись провернуть, для меня нет никакой интриги, я знаю все имена, которые сейчас скрываются в твоей голове. Я узнаю, все другие имена и подробности из голов других заговорщиков. Для меня это не более, чем развлечение. Но ваша попытка сильно разозлила всех без исключения Императорских Перстов, и они решили привлечь к расследованию мастеров-дознавателей. И я не могу отказать себе в удовольствии проведения допросов. Конечно, я могу получить все ответы прямой сейчас, просто повелев тебе их произнести, но это испортит всё представление. Поэтому давай притворимся, что ты обычный пленник, а я — просто палач, я хочу, чтобы ты сам рассказал мне обо всём, что будет представлять интерес. Это сделает твою жизнь чуточку длиннее, а мою — самую малость забавнее.

Олливар не повёлся на этот располагающий к беседе тон. Он знал, что в мастере-дознавателе осталось очень мало от человека, и не верил ни единому произнесённому слову. Пленник боялся грядущей боли, приближающийся конец жизни внушал ему парализующий ужас, однако заговорщик нашёл в себе силы на то, чтобы отрицательно качнуть головой. Увы, на большее его стойкости уже не хватило.

Малсер равнодушно принял отказ юноши, в определённой степени он к этому уже привык, поначалу все строили из себя неприступные крепости, но следовало лишь слегка ковырнуть, чуть надавить и покалечить, как во всех без исключения просыпался талант красноречия. Несмотря на обретённые способности, некоторые вещи он привык делать по старинке.

— Неужто поклонник Трусливых богов внезапно нашёл в себе храбрость? — Хохотнул Малсер и слегка прихлопнул по столу ладонью правой руки. — Или ты надеешься на их защиту? Думаешь, они придут к тебе на помощь и вырвут из моих когтей?

Мастер-дознаватель резко подскочил и перегнулся через стол, пальцы его правой руки протянулись к висящим на шее мальчишки амулетам. Шаман говорил, что оберег заряжен на защиту, что Примкнувшие к Порядку не сумеют выдержать прикосновения к нему, что Дюжина будет его бояться… Сейчас Малсер притронется к реликвии прошлого, и его палец обуглится. Сейчас тело Примкнувшего содрогнётся от корчей, и боги предков накажут его за предательство… Олливар даже слегка подался вперёд. Если он очистит этот мир от одного из Дюжины, то его судьба не будет такой уж незначительной…

Пальцы мастера-дознавателя сомкнулись на амулете, а потом сорвали его с шеи юноши. Ничего не произошло. В руках Малсера лежал обычный кусок деревяшки с древними письменами, чья священная сила давно исчерпала себя.

— Ты правда думал в то, что сможешь причинить мне вред? — Ехидно поинтересовался мастер-дознаватель. — И помышлял о том, что можешь меня убить? Только глупые люди могут по-прежнему верить в Трусливых богов. И я вижу, что после себя они оставили трусливый народ, верящий в старые и несбыточные сказки. Вы молитесь тем, кто оставил вас, а мы пользуемся истинной мощью, заключённой в Двенадцати Ликах Порядка, и все ваши попытки заранее обречены на провал. Даже, если бы вам удалось осуществить задуманное и убить пять Перстов, то это ни в коей мере не сказалось бы на власти Дюжины. Вам не свергнуть новый миропорядок, а правители Империи не играют здесь никакой роли. А теперь, я всё же хочу приступить к допросу.

Олливар не успел ничего сообразить, и уже в следующее мгновение его окутало полное оцепенение. Шаман учил его сопротивляться, но даже изнурительные тренировки не могли ничего противопоставить силе Примкнувшего к Порядку. В некоторых местах их называли Ломателями Воли, и Малсеру потребовалось всего полмгновения, чтобы полностью подчинить себе тело Олливара. Заговорщик сидел неподвижно, и лишь прихоть мастера-дознавателя позволяла ему дышать и видеть.

— Вставай, мой храбрый заговорщик, и дойди до жаровни. — В этих словах не звучало приказа, но противиться им не было ни единой возможности. Сам Малсер немного отодвинулся назад, чтобы иметь лучший обзор.

Взгляд Олливара сосредоточился на одной точке, он не мог его никуда отвести, он не мог совершить ни единого движения, кроме тех, которые ему позволял Ломатель Воли. Ноги услужливо зашаркали по шероховатому полу, руки замерли вдоль тела. С каждым шагом жар становился всё сильнее. Пленник смотрел в стену прямо перед собой и не мог видеть того, что его голые бёдра остановились всего в каких считанных сантиметрах от раскалённой металлической стенки.

— Очевидно, я разрешаю тебе чувствовать боль. — Проговорил Ломатель. — А теперь возьми уголь в свою руку.

Олливар повиновался. Кожа заскворчала, когда он погрузил ладонь внутрь жаровни, подхватил крупный кусок пламенеющего угля и зажал его между пальцами. Внутри своей головы пленник завопил от боли, но рот его оказался плотно сомкнутым, дрожь не прошла по его телу, он продолжал стоять ровно, удерживая в дымящейся ладони уголь. Если бы он мог оторвать взгляд от стены, то заметил бы, как уголь всё глубже входит в его плоть, как быстро прикипает кровь и чернеют ногти, но Олливар мог смотреть только вперёд и захлёбываться никому не слышными криками.

Малсер некоторое время любовался этой немой сценой. Боль мальчишки вышла наружу, она заполняла камеру, выплёскиваясь через рану. Дознаватель с нарастающим удовольствием заметил, что Олли был девственником в вопросах боли, ранее он не испытывал ничего сильнее царапин и слабых ударов. От этого его страдания приобретали особый привкус разрушенной неприкосновенности.

— Говори, что ты должен был сделать. Какова была твоя роль?

Рот пленника обрёл свободу, и первым делом из него вырвался сдерживаемый крик. Олливар орал как никогда в жизни, а уголь продолжал пожирать его замершую на месте ладонь.

— А-а-а… Подпалить шнур… я должен был… зажечь фейерверк… сделать так, чтобы все подготовленные хлопушки взорвались… Аррр… Нас было несколько парней… самые молодые, самые маленькие, потому что под сценой мало места… Нужно было проползти и всё зажечь, а потом убегать… Но мы не успели… не успели…

— Замолчи. — Повелел Ломатель, получая истинное удовольствие от происходящего. Внутри него просыпалось давно позабытое людское возбуждение, дразнящий вкус обволакивал его ротовую полость. В комнате стало тихо, лишь угли шипели внутри жаровни. — Знаю, что вы не успели, к тому моменту ваш заговор уже не был тайной. Мне кажется, этот уголь уже успел остыть. Брось его и возьми другой рукой новый.

Пальцы Олливара сами разжались, а здоровая рука зарылась в горячую кучу. Если бы он мог кричать и плакать, это принесло бы мимолётное облегчение, он мог только ощущать боль и не имел сил, чтобы её терпеть. Подчинённое чужой воле тело превратилось в камеру пыток. Теперь понятно, почему мастер-дознаватель не принёс с собой никаких инструментов. В них не было необходимости.

Кожа, мышцы, сухожилия становились пищей ненасытного жара, обе руки Олливара оказались насквозь пронзёнными болью, а он продолжал пялиться в стену. Его глаза заприметили бегущую сверху вниз трещину, ему хотелось забиться в неё, укрыться в ней, свернуться в комок и никогда больше не открывать глаз.

— А теперь я бы хотел услышать другие имена. Кого ты вспоминаешь сейчас? Кто встаёт перед твоим внутренним взором? Кто ещё участвовал в вашем заговоре Трусливых? Говори, Олли.

Как и в прошлый раз, слова в глотке перемешивались с криками. Не знай Ломатель ответов заранее, ему бы пришлось приложить усилия, чтобы отличить одно от другого.

— Там был мой брат Эрмес… И другие дети из нашей деревни… Я не знаю имён… мы не говорили… там был старик с кривыми глазами… на его телеге в тот день мы доставили фейерверки… телега была с крытым верхом и высокими бортами… недовольный старик с отвислыми усами и бородкой… был ещё кузнец, он готовил острые куски металла… я больше не знаю… не знаю никого… ничего…

— Закрывай рот. — Казалось, Малсер весьма доволен результатом. По крайней мере, он продолжал улыбаться, и его зубы ловили отблески чадящих факелов. Ломатель Воли бережно поправил левый рукав и погладил свою мёртвую ладонь. — Да, тебе выпала слишком ничтожная роль, чтобы сказать мне больше. Моё время слишком ценно, знаешь ли, меня ждут другие пленники, которым есть, что мне поведать, но всё же я уделю тебе ещё немного внимания, а раз твой рот отныне бесполезен и не способен принести мне пользы, то какой в нём смысл? — Ломатель считал себя весьма изобретательным и в некоторой степени даже творческим. — Зачерпни полные пригоршни углей и пихай их себе в рот. Жуй, глотай и пихай дальше… И да, когда будешь выполнять мою последнюю просьбу, повернись лицом ко мне, чтобы я мог за этим наблюдать.

С совершенно бесстрастным выражением лица Олливар опустил искалеченные руки в жаровню, а потом поднёс к своим губам обжигающие угли и стал есть.