Боль, страх, страдание и свобода

1434 год, 13:21, 5 мая.

Я лежал на чём-то мягком, словно облако, и казалось, вокруг меня кружат птицы. — Наш ребёнок… как светло стало на душе! — прошептала женщина, склонившись ко мне. Я открыл глаза и увидел перед собой мужчину и женщину. Рядом со мной были деревянные кровати, на них лежали младенцы, я взглянул на мужчину.

Мужчина был молод, лет двадцати-тридцати, с овальным лицом, в очках, и его зелёные глаза и светлые волосы привлекали внимание. Женщина была похожа на него, но её синие глаза и каштановые волосы делали её особенной.

Я заплакал, не понимая, что происходит. Родители сразу побеспокоились, но я был молод, не понимал, что происходило. «Не плачь, дитя моё!» — сказала женщина, она взяла меня на руки нежно укачивая меня. Вскоре я успокоился. Я сосал палец и смотрел своими большими круглыми глазами на этих двоих.

«Мы так и не решили, как назовём ребёнка», — произнёс мужчина. «Мы ещё не знаем, мальчик это или девочка, нельзя давать имя, пока не определимся с полом», — ответила женщина. Женщина села на деревянный стул. — Какой же ты крошечный… и весь наш. Всё будет хорошо, слышишь? – сказала женщина.

Вдруг в комнату вошёл доктор: «Он мальчик, мы проверили всё несколько раз!» — сказал он. Женщина встала и подошла к мужчине. «Мальчик, значит», — произнесла мать, глядя на меня. «Хм… Назовём его Дореан», — добавила она. «Дореан? В принципе звучит хорошо» - ответил ей мужчина. Доктор наблюдал за этим, после слов отца «Дореан?» доктор отвернулся и ушёл. Мама и папа пошли к выходу, рядом с нами ходили много незнакомых мне людей, все они что-то говорили себе под нос.

После этого мы вышли из больницы, она была белокаменной и очень красивой. На улице шёл дождь, капли дождя капали мне прямо на лицо и в глаза, было больно и мне стало холодно, и я снова заплакал. Родители увидели это и быстро дошли до дома, чтобы успокоить. Мы добежали до 2 этажного белокаменного дома, мы зашли в него, внутри пахло ванилью и цветами. Я успокоился и уснул как ни в чём не бывало.

Так прошло восемь долгих лет моего детства. Однажды ранним утром меня разбудили родители: мать тихо постучала в дверь, отец уже ждал у порога. «Дореан, собери хворост на печь, — сказал он ровным голосом. — Без дров в эту ночь мы замерзнем».

Я медленно сел на кровати, сунул ноги в старые суконные чулки и накинул поверх них замызганные кожаные сапоги, в которых криво торчали пробитые гвозди. Накинул на плечи мешковатую льняную рубаху и повязал ее кожаным кушаком. В пахнущие подмастерьем руки взял деревянную коробку с вырезанными ручками, в которой уже был кое-какой хворост, оставшийся со вчерашнего дня. Мне было лишь восемь-девять лет, но каждый такой поход становился маленьким приключением.

Я вышел из темного дома, и первый вдох зимнего воздуха с его пронзительным ароматом хвои словно встряхнул меня. Я сделал пару уверенных шагов по скрипящему снегу и невольно поднял голову, чтобы посмотреть в утреннее небо. Там, черными силуэтами на фоне багроватого рассвета летали вороны. Они гоготали своей звонкой карнавальной песней, и я почувствовал, как ледяной ветер шевелит мои волосы. Вороны, почуяв мое любопытство, взмыли выше и исчезли за линией серебристых облаков.

Я медленно шагал по улочке между белокаменными домами, и каждый камень выбивал эхом стук моих сапог. Вдруг мне навстречу выскочил мальчишка моего возраста: у него был острый орлиный нос, ярко-голубые, чуть прищуренные глаза и коротко стриженные коричневые волосы, которые слегка мерцали на утреннем солнце. Он также держал деревянную коробку, отчего шаги его были торопливы и уверены.

«Привет, Дореан!» — воскликнул он, подпрыгивая на месте. Его голос был звонкий и чуть хрипловатый, будто он уже давно говорил без отдыха.

«Привет, Экспинос», — ответил я, улыбаюсь сквозь дрожь от холодного ветра.

Мы оба остановились и взглянули друг другу в глаза. Голоса вдалеке доносились из деревни: кто-то кричал о товаре на рынке, доносилось воркование голубей с крыши старой конторы, продавец сбивал клёкот птичьей стаи древним свистком. Казалось, сама деревня просыпается вместе с нами.

Экспинос кивнул, поправляя на плече кожаную лямку коробки: «Тебя тоже послали собирать хворост?» Он оглянулся по сторонам и тихо добавил: «Опять… Это так скучно». Его тон был полон усталости, но в глазах таилась надежда.

Я вздохнул, чувствуя тяжесть обязанностей: «Ага. Если не собирать дрова, в Доломе мы рискуем не согреться этой зимой…»

«В Доломе всё хуже и хуже, — кивнул Экспинос, сжав пальцы на деревянной ручке. — Продукты на исходе, печи холодные, и люди болеют».

Я взял себя в руки и продолжил: «Но есть надежда: слыхал, что во Токалутере земля плодороднее, реки полноводнее, а тамошние люди говорят — тепло твёрже стали».

Экспинос широко улыбнулся, и я увидел, как его глаза на миг заблестели: «Эх, если бы нам когда-нибудь туда перебраться…»

Мы замолчали и шли бок о бок, пока перед нами не возникла небольшая толпа. Я сразу заметил, как в воздухе затрепетали новостные слухи: в толпе раздавались восторженные восклицания, свист, гул голосов. Кто-то кричал: «Только посмотрите!» — другая старуха жалобно просила: «Будьте осторожны!», а дети рвались вперед, задирая шапки и хлопая в ладоши.

Мы осторожно подкрались ближе и увидели группу всадников. Их могучие кони сыпали из-под копыт снежную дробь, выдыхая горячим паром. Всадники были облачены в тяжелые плащи из темно-бордового сукна, широкие плечи украшали латные наплечники, отполированные до блеска. На груди каждого был вышит герб в виде орла: правое крыло алое, словно горящий факел, левое — белоснежное, как первый снег. Под плащами проглядывали боевые костюмы: туники из толстой кожи, украшенные металлическими пластинами, и шелковые шарфы цвета морской пены, подпоясанные тонким ремнем.

Кони нервно подрагивали, фыркали и переступали с ноги на ногу, а всадники разговаривали низкими строгими голосами, жилистыми и глухими, что казалось эхом отдавались от каменных стен улицы. Ветер играл их плащами, и я встрепенулся, чувствуя трепет и восхищение.

Экспинос шепнул мне на ухо: «Ты видел их герб? Этот отряд из Королевского дозора… Говорят, они едут к нам за припасами». Он вытянул шею, чтобы разглядеть лучше детали: латунные пряжки, руны на навершиях копий, изящный орнамент на седлах.

Я едва мог дышать от волнения. Сердце застучало быстрее, и я подумал: может, именно сегодня изменится наша жизнь…

Внезапно земля под ногами застучала, словно древний зверь, проснувшийся от века сна. Я ощутил лёгкую дрожь сапогом, а копыта коней послышались глухим топотом. Экспинос замер рядом, лицо его побелело, а дыхание участилось.

Я напряг слух: вдалеке послышалось низкое гудение, похожее на звук разорвавшихся струн. Воздух вокруг сжался от странного запаха — смесь озона и палёного мяса. Тучи над головой завибрировали, и вороны вновь взмыло вверх, крича от неожиданности.

В этот момент разорвало ослепляющую вспышку. Мгновенный сполох света обдаёт нас жаром, такой горячий, что я отвёл голову, щурясь. Грохот взрыва оглушил все звуки вокруг, каменные стены тронулись, посыпавшись мелкой крошкой.

Когда оглушительный рев утих, я наконец осмелился взглянуть вперёд — и застыл в ужасе. Между искорёженных обломков вырисовывался силуэт чудовища, невообразимо огромного. Его кожа была покрыта чешуёй чёрного металла, из пасти сочилась густая багровая слизь, а глаза, словно раскалённые угли, смотрели без жалости.

Монстр медленно опустил голову, и первый вопль отчаянья вырвался из горла старухи, стоявшей неподалёку. Она бессильно махала руками, но суеверие не спасёт. Чудовище рыкнуло, и земля дрогнула снова. Один из всадников пал, раздавленный мощным шагом, челюсть монстра сомкнулась с хрустом.

Я схватил Экспиноса за руку: «Бежим!» — крикнул я, чувствуя, как сердце выскочит из груди. Мы проламывались через панические крики людей, рассеянные обрывки плащей и осыпавшийся снег, теперь окрашенный багровыми брызгами.

Толпа расступилась перед нами, и дыхание монстра ощущалось как горячий ветер, давящий на спину. Мы не знали, куда бежать, но знали одно — назад, к дому, к матери. В ту самую минуту мир рухнул, и мы поняли: всё, что было до этого утра, навсегда осталось позади.

Мы бежали из последних сил. Копыта наших сапог захлестывали снег, поднимая тучи кристаллов, а за спиной слышался беспощадный рев монстра и отдалённый стук копыт всадников. Я чувствовал, как каждый вдох обжигает лёгкие — мороз и страх смешались в одно. Наконец мы добежали до крытого крыльца родного дома, я размахнулся и распахнул дверь, запасшись всеми остатками силы. Деревянная дверь прогнулась под натиском, и мы, перепрыгнув через порог, рухнули на полозья скамьи в прихожей.

Мать схватила нас за руки, устало, но в глазах застыло облегчение. Она прижала к себе Экспиноса, перекрестилась и бросила быстрый взгляд на выход: теперь их приютила узкая прихожая, за которой следовал тёплый свет кухни. Печь топилась так ярко, что казалось, сама стена пульсировала от жара.

Но ураган боли не утихал: вдруг мы услышали приглушённый топот копыт и звон мечей. В тот же миг стена дома задрожала: гигантский монстр, рыча и роняя обломки, влупил в неё хвостом. Между бревнами пошла трещина.

И тогда воцарился переломный момент: сквозь снег и разорванные доски ворвались всадники. Один из них — высокий рыцарский богатырь в сверкающей стальной кирасе и плаще с гербом — врубился копьём в черный корпус чудовища. Искры заблестели от скрежета металла, а сам рыцарь, сжав рукоять, дернулся вперёд, словно пламя меча высекало путь в пасть тьмы.

Конь рыцаря плотно вонзил копыта в землю, пробивал сугробы, и всадник, взмахнув длинным мечом, отрубил одну из многослойных чешуй монстра. Я видел, как капли чёрной жидкости, похожей на густую смолу, разлетались брызгами. Чудовище взревело, сотрясая воздух раздавленным криком.

В самый разгар боя эта же сталь обрушилась на нашу дверь: когда я наклонился, чтобы поднять Экспиноса, рыцарь, запятнавшийся слоем крови и снега, прорвался внутрь и, одновременно прикрывая нас щитом, сковал чудовище новым ударом. Я слышал, как трещит металл, и понял — без его жертвенной смелости мы бы уже…

Всадник оттеснил нас к стене, сжав щит крепче, а сам, выпрямившись, принял на себя новые удары монстра. Его плащ развевался в жаре боя, сердце билось, как колокол. Мы не успели и моргнуть, как в один момент чудовище отступило, запнуться о остатки печи, оставляя за собой темную почерневшую вмятину. Рыцарь тяжело дышал — но стоял, не опустив рук.

Я поднял Экспиноса на ноги, и в то мгновение наши взгляды встретились с этим благородным спасителем. Через щель в забрале я увидел его усталые глаза, полные боли и решимости. Он кивнул нам — словно позволял вернуть долг жизнью.

По дому прокатились вздохи облегчения и тихие молитвы. Монстр же замер у крыльца, озираясь, готовясь к новым ударам. Но в этот переломный миг я знал: с этими всадниками, с этим героем — надежда ещё жива.

Однако уже в следующее мгновение монстр, словно почуяв обречённость, яростно бросился на рыцаря. Его челюсть сомкнулась на стальном наплечнике, и раздался оглушительный треск: броня не выдержала. Последний взмах меча благородного воина застыл в воздухе, когда колоссальная лапа расколола ему щит и сбила с коня. Я стоял, застыв от ужаса, когда увидел, как рыцарь падает, и ржавый свет его крови смешивается со снегом.

Из последних сил он поднял голову, и взглядом, полным боли и решимости, кивнул нам: «Бегите…» — прошептал он, после чего безмолвно замер. В этот момент земля содрогнулась от нового удара, и Экспинос потащил меня прочь, уже не оглядываясь.

Мы мчались сквозь руины деревни, не смея шагу ступить в сторону. За спиной слышались раскаты ревущего чудовища и взмахи копыт догоняющих всадников, теперь уже спасавших других жителей. Снежная равнина расстилалась перед нами, и мы бежали, пока не очутились на узкой, петляющей дороге, ведущей к северо-западу.

К вечеру мы достигли стен города Элуреон — его мощные башни из светло-серого камня взмывали к закатному небу, а за высокими стенами слышались голоса и тихий звон кузниц. Этот город славился гостеприимством: его ворота называли открытыми для каждого, кто искал покоя.

Нас пустили внутрь под охраной стражи. В узком внутреннем дворе тепло горела печь, а в одной из крошечных каменных хат мы нашли приют. Старый кузнец, со сморщенным лицом и добрыми глазами, налил нам горячего настоя из трав и насыпал свежего хлеба.

В тот момент я впервые отдалился от кошмара и почувствовал, как слабость уступает место надежде: здесь, среди чужих стен Элуреона, мы обрели временное спасение. Но память о рыцаре и его жертве навсегда осталась с нами — как напоминание, что даже в самые тёмные часы есть свет, за который стоит бороться.

На следующий день, вернувшись в Элуреон, мы обнаружили город полностью закрытым за массивными воротами. Никто не осмеливался выходить или входить — стены укрепили тяжелыми балками, а караульные не спускали оружие с плеч.

Внутри начался кризис: в город хлынули беженцы из Доломы, и теперь каждый уголок улиц был заставлен людскими головами. Запасы провизии закончились едва ли за день: деревянные склады расхватали вместе с посудой, коров запрягли в повозки, но даже это едва покрывало полголодает население. Вода в колодцах стала мутной; к старому источнику тянулись бесконечные очереди, люди перебирали отстой, и каждая капля казалась на вес золота. На рынках молчала торговля — пустые прилавки скрипели от голода, а горожане обменивались обрывками рваных купюр.

В городских ратушах объявили военное положение: чтобы сэкономить ресурсы, половину жителей призвали на борьбу с чудовищем. Солдаты, ремесленники и даже уставшие дети со вздохами надевали доспехи и покидали стены Элуреона под гул натянутых тетив. Бойцев отправляли небольшими группами, обещая продовольственные пайки и тёплые плащи после победы — но никто не сомневался, что это лишь временное утешение.

Дореан и Экспинос нашли приют в одном из узких переулков старого квартала. Мы устроились в полуразрушенном сарае, поверх сломанной телеги стелили солому и старые одеяла, собранные на чердаке. Здесь, в полутени, мы прятались от холода и голода, каждый вечер слушая приглушённый гул шагов уходящих за стены бит­сраженцев и редкие крики тех, кому не хватило пайков.

Город утонул в тяжёлой тишине кризиса: никто не смел смеяться или петь, рискуя разбудить страх. Мы сидели у разбитого окна, смотря, как последний свет дня уходит за высокие стены, и молча клялись друг другу выжить и вернуть Элуреону надежду — даже если для этого придётся самим отправиться в Токалутеру, к самому лучшему, что когда‑либо знало их мир.

И вот ночью, когда улицы утонули в тишине, двое часовых, Иларион и Кандид, стояли на вершине крепостной стены. Они подперли локти о древние каменные зубцы и вглядывались в темнеющий горизонт. Ветер выл, свистя над башнями, мешая звону доспехов.

— Смотри, Кандид, — прошептал Иларион, — кажется, это он. Там, в заоблачной дали, показалась черная тень, двигающаяся меж равнин.

Кандид напряг взгляд, вскинул руку к глазам: «Да… Эта фигура слишком огромна, чтобы быть кочевым зверем. Мы не должны медлить».

Мужчины с глухим стуком перекатили шлемы, повернулись и быстрым шагом побежали по внутреннему валику стены к узкой лестнице, ведущей вниз. Собравшись внизу, они бросились к командному посту при главной башне, где сидел капитан Галиан.

— Капитан, — влетел Иларион, вздыхая от бега, — монстр вышел на равнину. Он движется к воротам.

Галиан вскочил, схватил трезубец возле стола и испустил короткий крик: «Колокола!»

Старший звонарь, стоявший в проходе, мгновенно ринулся на деревянную галерею колокольни. Поднимаясь по крутым ступеням, он с силой потянул за рычаг, и огромный медный колокол взорвался в ночи. Гулкий звон прокатился по улицам, разбудив дремлющий город. Сначала встревоженные возгласы, затем звон тарелок и лязг закрываемых дверей, и наконец спешные шаги жителей, высыпавших на главную площадь, обрамлённую силами стражи.

Колокольный звон гремел, оповещая о новой беде. Иларион и Кандид, вытирая пот, руководили распределением дозорных: одни торопились занять амбразуры возле ворот, другие бежали за провиантом и посудой. В тот момент весь Элуреон погрузился в подготовку к новому испытанию — не менее страшному, чем первый удар монстра.

Городские власти без промедления объявили экстренную эвакуацию: женщины, дети и старики должны были собраться у восточных ворот и проследовать караваном к соседнему городу Кальдерису, где по легенде хранились запасы зерна и чистая вода из горных ключей. В течение часа улицы наполнялись собранными вещами, телегами со скарбом и людским гулом. Ратушные гонцы разносили приказы: «Всем срочно в караван! Вперёд, к Кальдерису!»

Но пока большинство готовилось к отъезду, над северной частью стены взметнулось жуткое зрелище: величественное существо из плоти, чьи глаза сверкали пустотой, пронзало каменную кладку гигантскими когтями. Его мощные конечности ломали валуны, и в момент последнего удара стена с грохотом обрушилась, распахнув вход для...

Для того самого первого монстра, что сокрушил Долому. Тёмная тень огромного существа выскользнула сквозь пробоину, и теперь два ужасающих ярые врага оказались внутри города. Старое чудовище, изъеденное войной, и новое из плоти двигались плечом к плечу, готовые истощить остатки Элуреона.

В панике караван рассыпался: люди падали в сугробы, отбросив возы и домотканые мешки с провизией. Дореан схватил Экспиноса за плечо и потащил к узкому переулку, где полуразрушенный сарай мог хоть на миг укрыть от надвигающегося бесчеловечного вихря. Стоя в полумраке, мы слушали, как обе твари рубят и рвут город: их рев прокатывался эхом по покосившимся крышам и расколотым булыжникам.

Цель была ясна: выжить любой ценой и сохранить в себе надежду, даже когда казалось, что Элуреон обречён.

Мы присели у пыльного угла сарая, пытаясь отдышаться и согреть замёрзшие руки. Я провёл рукой по разбитому окну и тихо сказал:

— Экспинос, ты думаешь, мы сможем найти мать и отца? Они ведь в караване, да?

Экспинос только кивнул, посмотрев в сторону дымящихся руин города.

— Я верю, что они справятся. Нам нужно только добраться до Кальдериса наверняка.

Мы молчали, когда внезапно из темноты появился силуэт. На нас опустился шёпот шагов: это были Иларион и Кандид, двое ночных часовых, которые сначала сообщили об угрозе капитану.

— Ребята, вы в порядке? — спросил Иларион, оглядывая наши лица факелом. Его глаза сверкнули одобрением: — Мы получили приказ: собрать всех выживших и отправить в караван. За мной.

Мы выскочили из сарая, и Кандид повёл нас по извилистым улочкам к восточным воротам. По пути мы увидели, как уставших горожан усаживают в кибитки, а возле ворот дежурят провожатые с посохами и фонарями.

Когда мы достигли места сбора, Дореан обернулся: за спиной мерцал последний отблеск огней Элуреона. Я почувствовал холод в груди, но Иларион похлопал меня по плечу:

— Дальше будет трудно, но вы не одни. Там, за стенами, вас ждут ваши семьи и все, кто отбился от каравана. Вперёд, к спасению.

Мы прошли через ворота, и далеко впереди показался хвост длинной колонны: люди, загруженные поклажей и надеждой, медленно удалялись от пламени и разрушения Элуреона, двигаясь к новому началу в Кальдерисе.

По прибытии в Кальдерис мигрантов не встретили хлебом-солью — их сразу распределили по полям и стройплощадкам. В огромных ровных рядах, под надзором суровых надсмотрщиков в потёртых кожаных жилетах, мы копали землю и высаживали ростки злаковых культур: пшеницу, ячмень, картофель. Каждому выдали острый мотыгу и кошму — чтобы прикрывать спину от солнца, и строгий распорядок смен: от рассвета до зари.

Те, кто оказался на стройке, возводили каркас новых амбаров и каменных амфорных хранилищ. Каменщики и плотники, прибывшие раньше, контролировали каждое движение: палец на губах означал запрет на разговор, а опоздание на пятиминутный перекур каралось двойным объёмом работы. Рабочие места окружали колючая проволока и глухие заборы — никто не должен был уходить с участка.

Пищу раздавали раз в день: жменька толчёного зерна, немного подмороженных овощей и мутная вода из колодца. Любой, кто жаловался или отказывался трудиться, отправлялся на «тюремные участки» — там при свете факелов продолжали строить стены новой пристани. Никто не знал точного срока службы, но разговоры о побегах быстро пресекали резкими порицаниями.

Дореан и Экспинос, едва вырвавшись из руин Элуреона, теперь сутками работали бок о бок с чужаками и местными. Каждое утро они встречали новую группу прибывших — женщин с грудными младенцами, стариков без права на отдых. А вечером, едва сев у костра на обломках деревянного ящика, герои шептали друг другу: «Когда-то это станет нашим домом», — храня в сердцах смутную надежду, что труд и стоны не сломят волю тех, кто выжил.

Завтра утром, мы опять работали, но вдруг кто-то прискакал на лошади, рядом с ним были люди, одетые в форму военных, как и он сам. Мы обернулись, и он заговорил: «Здравствуйте Элуреонцы! Я — командир Корпуса Аннигиляции, майор Фарон, главнокомандующий Экстракционного Корпуса Аннигиляции. Я приехал сюда, чтобы выбрать кандидатов на становления солдата, кто хочет вступить в наши ряды?» - заговорил он. Я подумал, что если я стану солдатом, то мне не придётся пахать на огородах, я смогу хорошо кушать и смогу отомстить за всех. Я сделал шаг вперёд, после чего обернулся, лица других были окутаны страхом и недоверием. Вдруг, ещё 1 человек сделал шаг вперёд, это был мой друг Экспинос. «Смелые мальчишки! Как звать? Зачем решил вступить наши ряды?» - спросил Фарон. «Я Дореан! Из Доломы! Я решил вступить в ваши ряды, чтобы защитить людей и Родину!» - ответил я. Тоже самое ответил и Экспинос. «Молодцы, идём» - ответил нам Фарон и пошёл к лошадям. «Идите вон в то здание, скажите человеку на входе, про то, что Фарон попросил подождать нас тут» - ответил он нам. Мы пошли к тому здания, войдя в него, нас встретил старый усатый охранник-дед. «Фарон попросил подождать его тут» - сказали мы ему. Он пальцем показал на дверь. Мы вошли в неё, эта была комната отдыха. Там была кровать, печь стулья и всё, что есть в комнате отдыха.

«Слушай, Экспинос, мы сможем увидеть своих родителей? Мы сможем победить монстра?» - спросил я

«Я думаю, что мы сможем!» - ответил он.

«Почему ты так думаешь?» - спросил я у него.

«Мы отпустили руки? Нет. Люди, не должны терять мужество и надежду перед лицом врага, мы не проиграем, пока не потеряем надежду» – ответил он на мой вопрос.

«Ясно – вздохнув сказал я – Я хочу убить монстра, отомстить ему… за весь ущерб, который он сделал! Сделать нас опять свободными!» - сказал я.

Вдруг зашёл Фарон: «Что ж друзья, можете идти за мной!». Мы вместе пошли на улицу, был уже вечер, на улице нас ждали 2 кареты, рядом с каретами были лошади, на лошадях сидели солдаты. Мы зашли в 1 из карет, там сидели ещё парочку детей.

«Будущие солдаты корпуса Аннигиляции, к нам решили вступить, ещё двоя! Я оставлю вас, познакомьтесь!» - сказал Фарон когда мы зашли. Он закрыл дверцу кареты и уселся в другую. В карете сидели 2 парня и 2 девушки, на вид того же возраста, что и мы.

«Ну… рассказывайте кто вы и зачем решили вступить?» - сказал один из парней.

«Я Дореан, Дореан Долофони, я из Доломы! Я вступил в корпус Аннигиляции, чтобы защищать людей и Родину!» - сказал я.

«Я Экспинос, тоже из Доломы, также вступил сюда, чтобы защищать людей» - сказал мой друг.

«Вы из Доломы?! Вам удалось пережить сразу два нападения монстра?!» - ответил он.

«Ну да…» - ответили мы.

«Как выглядит тот монстр? И как выглядел гигант? Весть о них распространилась по всей стране, в газетах писали, что из Доломы никто не выжил!» - спросил и рассказал парнишка

«Ну… Монстр был большим, очень большим, он был покрыт чёрной чешуёй, глаза как раскалённые угли, а из пасти текла густая багровая слизь и кровь, у него был хвост. Ноги были непропорциональны телу, точнее чуть больше тела. Руки были также большими, но соответствовали пропорциями. В целом, его пропорции были похожи на человеческие. Также он передвигался на 2 ногах. А также гигант-монстр был в 2 раза больше стены, и имел такие же массивные ноги!» - ответил я.

«Я Вомвистис, буду рад знакомству», — сказал тот парнишка.

«Я Тифарос», — вдруг произнёс второй парень. Его голос был низкий, с примесью усталости, словно он прошёл через многое. Тифарос сидел в углу кареты, слегка наклонив голову, как будто анализируя каждое слово, что мы произносили. Его глаза были холодными, но в них не было агрессии, лишь какое-то странное, невыразимое напряжение. Он молчал большую часть пути, и когда его внимание всё же притягивалось к разговору, казалось, что он слишком быстро всё воспринимал — как если бы уже знал, о чём будут говорить. «Из мест, которых уже нет на карте», — добавил он, слабо улыбнувшись. Улыбка была загадочной, едва заметной, как если бы она скрывала что-то большее, что он не собирался раскрывать. Молчание тянулось, и на мгновение в карете повисла тишина. Сидящий напротив нас парнишка, Вомвистис, чуть скривил губы, словно обдумывая, что ответить. «Ты… из Доломы?» — спросил Экспинос, явно заинтересованный, но сдерживаясь. Он смотрел на Тифароса, словно пытаясь увидеть что-то большее, чем просто внешность. Экспинос всегда был наблюдательным. Тифарос слегка покачал головой, не раскрывая слишком много. Его взгляд не отрывался от окна, как будто бы он видел что-то вне кареты, что мы не могли разглядеть. «Нет», — ответил он, наконец, голосом, который казался слишком спокойным для человека, который пережил столько бед и разрушений. — «Места, которые я знал, исчезли. Они больше не существуют». Он опять замолчал, как будто, не желая продолжать, не хотелось углубляться в тему утрат. Я задумался. В его словах было что-то неуловимое, что-то тягучее, как будто Тифарос пытался убежать от каких-то воспоминаний, которые слишком тяжёлые для того, чтобы их осознавать вслух. В карете стало неуютно, воздух будто сгустился. Мы продолжали ехать, но все мысли были где-то в другом месте, в иных мирах, возможно даже в прошлом, где Тифарос был совсем другим, где его имя, возможно, значило что-то большее. «Ты правда из тех, кто пережил нападение?» — спросил я, не удержавшись от прямого вопроса. Моё любопытство снова взяло верх. Тифарос повернулся ко мне, его взгляд стал более пронзительным, как будто он наконец увидел во мне собеседника, который интересуется не просто пустыми словами. Он тихо кивнул. «Да, я пережил. И многие другие тоже пережили. Но не все. Некоторые… просто исчезли в мгновение ока. Никакие стены не смогли их остановить». Я почувствовал, как в груди подкатило что-то холодное, но попытался держаться. Вопросов было много, но в карете было не место для ответов. Мы понимали друг друга, но всё равно оставались чужими. И каждый из нас был теперь частью чего-то большего, чего-то, что только начиналось. «Как ты думаешь, Тифарос, нам удастся победить этого монстра?» — спросил Экспинос, вновь нарушив тишину. Тифарос замолчал на несколько секунд, будто обдумывая вопрос, а потом сказал: «Не всегда сила решает, друг. Иногда победить — значит просто выжить». И снова всё стало тихо, в карете царила молчаливая тяжесть, как будто слова Тифароса были слишком важными, чтобы сразу их понять. Я глядел в окно, невольно представляя себе силу и мощь тех чудовищ, которые когда-то разрушили Долому, и тех, что стояли за их спинами. И на фоне всего этого — Тифарос, который казался даже более тяжёлым, чем всё, что мы пережили. Может быть, в его словах была скрыта какая-то глубина, которую мы должны были понять только позже.

Караван продолжал путь через туманную пустошь, где серые равнины казались застывшими. Воздух был тяжёлым, словно наполненным пеплом, — не небо, а чёрный купол, прибитый к горизонту. Ветер гнал редкие полоски пыли, словно стирая с этой земли саму память. Ни птиц, ни звуков — только скрип осей карет и невидимый груз, нависший над всеми нами.

Я не знал, сколько мы ехали. Время в тишине тянулось медленно. Экспинос сидел напротив, подперев подбородок рукой, его лицо было усталым, но взгляд — ясным, как будто он видел дальше остальных. Тифарос, новый парень с холодным взглядом, молчал. Его взгляд не цеплялся за пейзаж. Казалось, он смотрел сквозь пространство, не находясь здесь по-настоящему.

Лагерь возник внезапно — как исполинская тень на горизонте. Высокие стены, рваные флаги, угрюмые сторожевые вышки, над которыми шумели ржавые флюгеры. Металлические ворота распахнулись перед нами, и мы въехали внутрь. Солдаты в чёрных плащах и кожаных нагрудниках окружили нас, не выкрикивая приказов, — их взгляды были резкими, как кнуты.

Документы проверяли быстро, но внимательно. Один из военных задержал взгляд на Тифаросе, и я заметил, как его пальцы на мгновение сжались в кулак, прежде чем он кивнул и отошёл.

— Добро пожаловать, — произнёс Фарон, подходя ближе. Его сапоги оставляли глубокие следы в грязи, а голос звучал глухо, как камень, скользящий по мрамору. — Вы прибыли не просто в лагерь. Это артерия войны. Здесь кровь, пот и воля к жизни смешиваются в единый кулак.

Мы вышли из карет. Мимо нас проходили другие новобранцы: истощённые, но с огнём в глазах. У кого-то были шрамы на лице, у кого-то — на душе. Я сразу понял: здесь нет случайных людей. Или, если и есть, то они долго не задерживаются.

Нас провели в большое здание. Пахло гарью, кожей, потом и чем-то металлическим. Всё напоминало кузницу, где из людей куют не просто солдат — куют оружие. Оружие против неизвестного.

Фарон остановился у небольшого возвышения, откуда открылся вид на внутренний двор.

— Вы не обычные новобранцы, — произнёс он, глядя на каждого из них. — Вы — те, кто выжил. Кто уже видел, как рушатся дома, и слышал крики умирающего города. Это ваше преимущество. И ваша боль.

Тифарос стоял чуть поодаль. Я снова поймал на себе его взгляд — теперь он не просто изучал меня, он словно чего-то ждал. Или вспоминал. Я не мог понять, почему от него веяло такой… странной тишиной. Как будто внутри него бушевал ураган, скрытый за ледяной оболочкой.

— Завтра начнутся тренировки, — продолжил Фарон. — Вы не обязаны быть лучшими. Но вы обязаны быть живыми. Здесь мы учим выживать. Убивать. И, если нужно, погибать — не зря.

Его голос оборвался, и во дворе повисла тишина. Лишь где-то в углу зала звякнули цепи. Кто-то всхлипнул.

— Кто готов, шаг вперёд.

Мы с Экспиносом вышли первыми.

После того как мы сделали шаг вперёд, за нами последовали ещё двое. Один из них был высоким, с жёсткими чертами лица и стальными глазами. Второй — невысокий, жилистый, со шрамом на щеке, словно обожжённой ветром. Они не сказали ни слова, просто встали рядом. Фарон удовлетворённо кивнул.

— Остальные — подумайте до утра. Завтра будет первый отбор — сказал он, и в его голосе не было угрозы, но чувствовалась решимость.

Он развернулся и вышел, его шаги эхом отдавались в каменном зале. Солдаты начали расходиться, а мы остались, каждый со своими мыслями.

Экспинос повернулся ко мне:

— Чувствуешь это? Как будто здесь что-то прячется. Не только в стенах, но и в людях.

Я кивнул. Я чувствовал то же самое. Особенно рядом с Тифаросом. Он стоял у дальней колонны, не произнеся за всё это время ни слова, и словно растворялся в полумраке. Когда я поймал его взгляд, внутри у меня всё сжалось. Не страх — скорее древнее, животное чувство, как будто я смотрел в глаза хищнику, который ещё не решил, нападать ли.

Мы легли на койки в каменном казарменном помещении. Доски скрипели, воздух был прохладным, пахло ржавчиной и пылью. Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились образы: разрушенные дома Доломы, багровые слизистые выделения из пасти чудовища… и чёрная тень, возвышающаяся над стенами, как живая гора. Я стиснул зубы.

— Мы убьём его, — прошептал Экспинос с соседней койки. — Как бы он ни выглядел. Кем бы он ни был.

— Убьём, — прошептал я в ответ, не открывая глаз.

А в другой части лагеря, за толстыми стенами, в тёмной комнате с узкими окнами, кто-то стоял у карты. Он провёл пальцем по отметке «Долома», затем — «Элуреон». Его пальцы были странно длинными, с гладкой кожей и тонкими суставами. Он остановился на круге, обозначающем лагерь.

По его лицу скользнула улыбка — лёгкая, почти детская. Но в глазах, чёрных как бездна, сверкнуло что-то неестественное.

Утро встретило нас резким звуком трубы и жёсткими окриками. С первыми лучами солнца лагерь ожил — солдаты, новобранцы, инструкторы — все двигались, словно были частью одного большого живого механизма. Нас вывели на тренировочную площадку — утоптанную, сухую землю, испещрённую следами сапог и лошадиных копыт.

Фарон стоял на возвышении рядом с другим офицером — крепким широкоплечим мужчиной с бритой головой и двумя нашивками на мундире. Его голос гремел, как раскаты грома.

— Меня зовут капитан Рутгар. Я буду отвечать за вашу подготовку. Через неделю половины из вас здесь уже не будет. Некоторые уйдут сами, остальных я уберу. В Экстракционном корпусе нет места слабым. Кто хочет выжить — встаньте в строй.

Мы выстроились в ряд. Экспинос, как обычно, встал рядом со мной. Тифарос — на другом краю, один. Я чувствовал, как его взгляд жжёт мне затылок. Поначалу я думал, что мне кажется, но с каждым часом это чувство усиливалось.

Начались пробежки, отжимания, отработка ударов, метание ножей. В какой-то момент один из новобранцев — светловолосый парень по имени Эйлорд — выдохся и упал. Капитан Рутгар подошёл к нему, наклонился и спокойно произнёс:

— Уходи. Ты уже проиграл.

Эйлорд пытался что-то сказать, но двое солдат уже подняли его и увели. Всё произошло быстро, без возможности возразить.

После полудня нас распределили по командам. Мне, Экспиносу и Тифаросу достался четвёртый взвод. Внутри казармы, где мы обосновались, кто-то начал разговор — вяло, устало, но всё же:

— Видели, как этот парень метнул кинжал? Как будто не в первый раз… — пробормотал один из новобранцев, указывая на Тифароса.

Тот не ответил. Он просто сидел в углу и точил лезвие, словно ничего не слышал.

Экспинос подошёл ближе ко мне, полушёпотом:

— Я не знаю, кто он такой… но его рука не дрогнула, когда он метнул кинжал по мишени. Не просто боец. В нём есть что-то… дикое.

Я кивнул. У меня тоже было ощущение, что он не просто хорошо тренирован — что он уже воевал. И не с людьми.

Ночью в лагерь снова прибыл гонец. Слухи о нём распространились молниеносно. Говорили, что он привёз донесение: в предгорьях, неподалёку от разрушенной деревни, видели тень. Большую. Шевелившуюся в ночи. Одна из патрульных групп не вернулась.

Фарон собрал нас в казарме.

— Завтра мы идём туда. Это будет ваша первая вылазка.

В комнате повисла тишина. Никто не проронил ни слова. Только Тифарос поднял глаза и улыбнулся — мимолётно, почти незаметно. Но я это увидел.