Больница, я и все, всё, всё...

Как я сломал ногу? - Пффф!... Нет ничего проще. Можете записать, можете запоминать, но лучше сразу забыть, а то качественно не получится. Самое главное – перестать пользоваться головой в смысле мозговом и мигом начнёт твориться такая хрень, что после включения функции «мышление» сломанная нога окажется не самым тяжким следствием. Но, всё по порядку.

Не всегда, когда небо укуталась низкой серостью, пропитавшей воздух душной своей испариной и сделалась всюду слякоть, грязь и лужи, надо сидеть в разражённом состоянии на диване и мечтать о том, как было бы теперь радостно заняться чем-то полезным при ясной погоде, кабы не эта мразотная морось.

И вот эту благую мысль на таком перспективном полуобороте прерывает истошный женский крик в адрес рыжей бездомной твари, что схватила за горло любимого жёниного петуха с явным намерением скрасить ненастье таким горячим кровяным обедом. А надо сказать, что братья наши меньшие, если присмотреться повнимательнее, то они, может быть и братья, но только те, что по сию сторону забора. Те же, что за - они не просто никакие не родственники, но явные враги и вообще сплошь последняя сволочь. Мало того, что беспрерывно раздражают блюдущих мирораздел дворовых собак, так ещё и норовят стащить всё то,что выпестовано тяжким трудом и непрерывными потокоми грязи по земле, пота от макушки до лодыжек и улепётывающих из кошелька средств на корма и лекарства – в том числе и от нервов. Смотреть на этих проходимцев - воришек никаких сил нет!

И вот повадилась одна такая молодец с рыжей шерстью на драной шкуре в курятник шастать. И нет бы, как все приличные соискатели криминальных приключений – ночью, то есть тихо, тайно, никого не тревожа под покровом тьмы, - как и полагается порядочному вору, - так нет же! Явно, нагло, посередь бела дня! Почти... Ну, только немного белого. Сильно чуть-чуть... Но всё равно – День! Какой хозяин в сознании такое стерпит? Вот я из него и это... Выпрыгнул.

Как в том старом анекдоте: «Лечу я значит в холодильнике...» Не, летел я без холодильника. Сам. Один. Внизу забор, ещё ниже покрытая мокрой травкой земля. Как сейчас помню, травостой выдался на славу. Коси – не хочу! Лист пырея широкий, сочный, ветром причёсан, а зеленью аж пылает, как газон вокруг армейского плаца перед визитом комиссии. Глаз радуется. А почему я всё так подробно рассмотрел? Так я ж ввер ногами летел. Да.

Как, как... Да очень просто! Жена ж только услыхала, что петух как-то характерно так захрипел. Ну, не как за ногу схватят или, к примеру, за хвост. Тогда кричат звонко, переливчато, будто трубач играет подъём и вдруг в горн чихнул, потому, как отрываться-то от музыки нельзя, не поймут... А тут, вроде как, кукарекнул с намерением всю песнь от начала до самой последней ноты кончить, а на полуслове вдруг и захрипел. Песнь его оборвалась, слышь ты, прям посередь аккорда - не окончившись. Вот как если б уже наметился кот на колбасу лапой, и уже даже на стол залез, и понюхал, - убедился то есть, что не халтуру подсунули, а что ни на есть качественную ветчину сейчас отведает, и уж вот и схватит её, родимую, а тут шлёп ему хозяйка мокрой тряпкой поперёк хлебала - вот так песнь его прям будто оборвали, понимаешь?

Услыхала она, значит, эту хриплую паузу и уразумела, что не спроста это он так окончил. Что кто-то ему в ансамбль эту синкопу подстроил. Ну, значит, чего делать-то? Надо петуха-т выручать, то есть меня звать. Не самой же ей через двухметровый забор вверх ногами сигать. На то муж на диване есть, - то есть охранник, так сказать, домашнего мироустройства и порядка в подсобном хозяйстве. Вот пусть и наводит порядок врученными ему средствами в соответствии с природными данными. А как – забота отдельная. Взрослый уже – пусть сам решает, кидать ему вилы, стрелять из лука или там сигать по заборам – не жёнино дело выбирать средства. Жена проблему обозначает – вот задача, на которой её компетенция триумфально завершается. Дальше за дело мужик берётся, на что женщинам и слабохарактерным лучше вообще не смотреть: ни помощи, ни советов своих раньше времени совать под руку не стоит – себе дороже.

А я ж то как услышал голос женский, что меня по имени зовёт – верно понял - жена в истерике. Что-то случилось. Раз в истерике, значит беда не с ней. Когда с ней, - тогда терпит и так характерно шипит только. Сквозь зубы. Но всё равно слышно. Ну, как тебе объяснить-то попонятливей? Ты ж женат? Нет?! Женишься - узнаешь. Особый такой шип. Может так тебе понятней будет - шипинг, понимаешь? Это когда звука то ли ещё, то ли уже почти нет, а мозг так вибрирует, – не перепутаешь. Вот помнишь, землетрясение было? Тогда за три минуты до первого удара всё как застыло. Птицы, звери, жучки-паучки там – вся природа замерла – особую вибрацию почуяла. Вот так и тут – ты слов не слышишь, звук как будто через вату пробивается и смысла понимать возможности не представляется, но уже застыл в немом ужасе. Особенно, когда сильно любишь. Её, дурак, а не застыть. Застыть ты на диване полюбишь, как все нормальные мужики после свадьбы и преодоления рубежа в 90 кг. Преодолеешь и будешь лежать – никуда не денешься - до того самого момента, когда её крик услышишь. Из той же оперы крик, что и шёпот, когда слова на втором месте, а на первом – та самая особая вибрация, которую не осознаёшь, как какой-то смысл, но с места ты уже сорвался и мчишься. Потому, что не через какие-то там нервы или иные рецёптурные средства он идёт, - как есть минует глаза, уши, волосы и другие органы тела - проникает сразу из жены - в твой мозг.

Природа рыцарства лежит в плоскости гетерогенезиса. Это своего рода фантазии, что она - организм слабый и беззащитный, внимания и ласки требует, а уж он воображает, что как раз тот самый и есть, кто эту защиту и ласку обеспечит, будь на то повод. И оба ждут момента, когда бы эти свои особенности понагляднее показать, проявить так сказать, прилюдно. А на миру и смерть красна, не то что перелом – так, лишь слегка розоват...

Мчусь я, значит, сорванный с диванного поста на Пегасе любви выручать любимую из лап дракона, из маховищ мельниц или там другого какого болота неустроенности, как коршун мчится на добычу. И в пути, через проникающий метазвуковой её посыл, выясняю, что мой мир созерцания внутреннего дзена был разрушен из-за этой вот ранее упомянутой шавки, что петуха харчит за забором. На такой случай давненько приготовил я орудие возмездия – двухметровый шест, вооружившись которым на скаку, - не сбавляя галопа, – подпрыгиваю, перегибаюсь через забор, упираюсь руками куда достаю и выбрасываю ноги повыше, чтоб, перевернувшись в полёте, застать разбойницу врасплох и если не череп, то уж хвост так точно перехреначить.

Так вот, лечу я над расчёсанной на пробор травкой вверх тормашки и мыслю себе, а вдруг кто увидит мой полёт, да как впечатлится. Это ж как стремительно летит, тот орёл, что все враги его в ступоре пребудут до самого их смертного часа... Размечтался, в общем. А в голове тем временем прагматично работает гироскоп, стучась в мозги с тем, что тело из вертикально вверхтормашечного критично переходит в положение параллельное земле и тенденция однозначная – продолжать заданное об забор вращение. Замысел ведь такой, чтоб приземлиться на ноги, но калькулятор, просчитывая ситуацию, выдаёт неутешительный ответ: гимнаст, конечно, не Атела, но тоже помахнулся. Не хрен было на публику ноги задирать – сильно высоко летим! Ноги до земли не достанут – мимо проскочат! Лишь левая немного зацепиться шанс имеет. И чтоб приземлиться не на пятую точку, а на третью и четвёртую, каким-то чёртом я вытянулся в струнку, и, ради большего шансу, расставил ноги на ширине плеч.

Инструктор по парашютному спорту вдалбливал остолопам, что приземляться необходимо на сжатые и полусогнутые ноги. Особенность остолопизма заключена в его многогранности и бесконечной вариативности – фиг когда угадаешь по какому руслу потечёт эта бурная река. От всех случаев не предупредить. Вот и тут, пытаясь дотянуться до тверди, ноги из пружин нелепо превращаются в растопыренные палки, на которые стремится угодить всё остальное, что целиком, по великому недосмотру Творца, было гордо названо человеком.

Быстроногим сайгаком я нёсся, пронзая пространство двора наикось... Не, не так. А если: «...как коршун в падении с небес на несчастную долю неждавшего травмы...» Опять чушь. А дело то в том, что разбег, толчок и полёт – это всё красиво. Но никакому поэту не придёт на творческий ум описывать паденье. Прыгун в высоту на два двеннадцать приземляется в знакомой всем феминисткам позе -- раком, только наоборот – спиной вниз, и не к земле, а к мягким матам. Прыжок в высоту с шестом также красив только в двух стадиях – разбег и взятие планки, когда спортсмен с недоступной для почти ста килограммов борца грацией берёт разбег и взлетает на шестиметровую высоту. От цифры шесть, а не длинны отброшенной палки. Толчок с опорой на шест изящен, как и полёт над планкой. Но поглядел бы я на обоих... Нет, на всех троих, если б уже на взятой высоте они с удивлением бы узнали, что вместо мягких, обычно синих матрацев, их радушно приветствует красная в крапинку божья коровка, что приветливо, как в предвкушении рекорда, машет усиками на влажном от измороси зелёном листике. И вряд ли им показался бы достаточным тот смягчающий факт, что травка эта заботливо уложена ветром, лепесток к лепестку, стебелёк к стебельку, - как конская грива гребнем.

Процесс представляет собой поток сменяющих друг друга явлений, – как кадры в фильме соединяясь, воспроизводят процесс жизни. Как в замедленной съёмке, моя левая нога зацепилась за кочку под травой и обрадованный мозг решил дать команду на отстрел стыковочных механизмов, то есть ногам выпрямиться и держать тело, продолжая движение вперёд. Голова уже начала вращение, сканируя окрестность на предмет определения азимута остобеневшей от пируэта цели, палка рванулась вверх в победном замахе, но...

Ну, левая нога, обретя опору, так и поступила – послушно стала пружиной, а вот правая опору не нашла, но тоже подчинилась общей команде. Левой удержать приземление живой массы девяноста кг с хвостиком на затылке было сложновато, правая изо всех сил помогала: даже не найдя опоры четырёхглавая мышца во всю мочь разгибала коленный сустав, переводя его в отрицательный загиб и вот тут то на неё обрушилась земля.

В далёком детстве, наблюдая за кузнечиками, удивлялся я их необыкновенной способности прыгать гораздо дальше длинны своего тела – раз в пятьдесят. Позже я узнал, что чемпионами по прыжкам в длинну стали блохи, преодолевая более шестисот собственных ростов. У всех прыгунов толчковые ноги устроены коленными суставами назад. Мне же не то, что ещё куда-то прыгать с загнутой назад коленкой, - ни бежать, ни даже встать на неё, на удивление, не получалось.

С дивной красоты чпоком порвалась передняя крестовидная связка, с не менее мелодичным хрустом раскрылась суставная сумка. Кадансом прозвучал шлёп пузом о траву. Аплодисменты заглушил самый искренний мой возглас: «Да твою ж мать...»

Разочарованная исполнением увертюры коровка уползла под листик - в меру сил портить укос. Рыжая тварь мерзко хихикала, улепётывая с петухом в зубах. Высоко в небе переглянулись орёл с коршуном и оба в сердцах плюнули вниз. Жена со сковородкой в руке и бигудях на шее неслась с пропечатанным выражением на лице срочно этой сковородкой кого-нибудь обязательно спасти. А я делал блаженное лицо уставшего пловца на песчаном пляже, только в позе «согнутый на боку», романтично обнявши колено ладонями. Глаза блестели проступившей влагой невинности и осознанной беспечности. Нарастающее пыхтение, каким отдувался бы от километров пути бронепоезд, выдало приближение супруги. Не обнаружив никакой военной активности она упёрлась сковородкой в бок и спросила: «Поймал?» У меня было три варианта ответов. Правильным был ответ, недоступный мужскому сознанию в принципе.