Больничкино

Моей семье, о которой здесь нет ни слова,

но они всегда были рядом.

Все имена изменены, совпадения случайны.

Сначала будет рентген. И кардиограмма.

В стандартных фразах описания не таится никаких скрытых смыслов: все в пределах нормы, остеохондроз и небольшие отклонения в отведениях на ЭКГ. Вроде бы можно выдохнуть и расслабиться, если бы не боль в груди и левом боку, из-за которой ни глубоко вздохнуть, ни наклониться, ни, тем более, лечь на этот самый левый бок.

Терапевт, к которой я иду за больничным во вторник, жизнерадостно заявляет, что меня быстро поставят на ноги, слушает, смотрит горло, прописывает противовирусное, антибиотики, откашливающее, жаропонижающее и стандартные анализы. Воодушевленный приемом (3 тыс + 1 тыс больничный), я отправляюсь домой лечиться.

Пятница, когда я рассчитываю выписаться и за длинные выходные (8 марта) прийти в норму, наступает слишком быстро. Лучше не стало. Бок болит, температура стабильно повышается, когда спадает действие жаропонижающих, радует только, что кашля почти нет. Терапевт меняет антибиотики, все остальное велит продолжать, добавляет ингаляции и еще пару анализов (+3 тыс за прием и 2,3 тыс анализы). Поздравляю ее с наступающими праздниками (“примите этот скромный презент” - “ой, спасибо, так приятно”) и ухожу лечиться дальше.

Назначенный цефтриаксон немного пугает потенциальной аллергенностью, вплоть до анафилактического шока (и куда обращаться, если вдруг что?) Поэтому я самовольно (о чем потом еще сто раз напомнят) решаю на выходные заменить его на амоксиклав.

Восьмое марта проходит как в тумане. Ибуклин действует минут через сорок после приема, хватает его часов на шесть-семь, поэтому приходится рассчитывать, когда его принимать, а когда терпеть трясучую дрожь. Ночью, перед тем как идти на анализы, меня трясет так, что я не могу стоять, и я целый час сижу на теплом полу в ванной, в ожидании пока подействует таблетка.

Анализы показывают высокий сахар в моменте, не очень высокий среднемесячный и С-реактивный белок 363 при референсе меньше 5.

На следующий рабочий день, первый после этих самых длинных выходных, я, не дождавшись очередного приема у терапевта, самовольно иду на КТ (+5,7 тыс), перед этим навещаю онколога, беседую с ней. По ее просьбе, в аппарате меня прокатывают чуть больше, чем нужно, чтобы захватить в сканы печень, поджелудочную, и остальное, что входит в кадр. Диск отдают сразу в руки, описание обещают ближе к вечеру. Позже узнаю, что мне везет – именно она, Марта Эдуардовна, сказав: “Что-то он мне не нравится”, дозванивается до заведующего отделением КТ, МРТ, и остальных Т, и упрашивает его лично и срочно описать мои снимки.

Я успеваю приехать домой и даже раздеться, когда звучит звонок, и меня требуют обратно, доплатить за срочность описания (+2,9 тыс) и без промедления отправляться в первую городскую, в торакальное отделение на госпитализацию - жидкость в плевральной полости и пневмония.

В приемном покое (общем на все хирургии) человек пять, прием идет быстро. Пока жду, приезжает две скорых, а из боковых дверей бравые санитары выносят носилки с черным пакетом в рост человека на них. Оптимизма это не добавляет.

Принятый утром ибуклин еще действует, поэтому я вполне вменяемо рассказываю, как я докатился до такой жизни. Мне снова везет – сегодня дежурит сам заведующий, он меня смотрит, слушает, отправляет на рентген тут же в отделении, смотрит на просвет мои свежие снимки, и говорит: “Будем ложиться”. Ложусь.

Меня приводят в ПИТ (палату интенсивной терапии), приносят капельницу, но перед этим кормят ужином (каша и чай, время 17 часов). Лежу, смотрю, как бегут пузырьки в бутылке с физраствором, медленно осознавая сегодняшний день.

Перед сном ставят уколы – тот самый цефтриаксон и анальгин с димедролом от температуры. На мое замечание, что у меня есть таблетки, говорят, что уколом надежнее.

Ночь проходит почти спокойно. Сосед по палате, послеоперационный, “с дырочкой в правом боку” и трубкой дренажа, спать не может, ходит по комнате, постанывая и вполголоса матерясь; периодически садится “на моторчик”, откачивать из себя жидкость. Мы ним вместе пролежим еще девять дней, сначала здесь, а потом переедем в обычную палату.

Наутро температуры нет, есть слабость и по-прежнему болит бок. Берут анализы, кормят завтраком. Примерно в десять зовут на осмотр.

Смотрят двое – молодой доктор и сам заведующий, ассистирует сестра. Простукивают мои ребра (разницу в звуке слышу даже я), водят пальцами по спине, делают укол, и, когда я спрашиваю: “Что, будет больно?”, заведующий буркает: “Нет” и, без предупреждения, протыкает мне спину.

Я рычу “С-с-сука!” и начинаю тяжело дышать, в спине больно и ужасное тянущее чувство, как будто он вынимает из меня душу. В глазах темнеет и начинает шуметь в ушах. Я клонюсь вниз, молодой доктор и сестра держат меня, суют под нос нашатырь, меня чуть отпускает, боль исчезает, и я слышу: “Лена, дай-ка мне эту, грудная клетка большая, мышечной иглы не хватает”. И вот тут становится больно по-настоящему. Я стону: “Да *** твою мать!”. “Не разговаривать!!!” – хором кричат заведующий и сестра, молодой доктор в одиночку удерживает меня.

Зрение снова сворачивается в туннель, смотрю на окно, где виден почти белый снег, и чувствую, что сейчас вырублюсь. Шиплю молодому доктору: “Дай нашатырь!”, он сует прямо в нос мокрую ватку, голову пронзает от резкого запаха, и я снова тяжело дышу.

Все кончается так же внезапно – слышится сипящий звук, заведующий говорит: “Ну, думаю, того, что мы взяли, нам на бакпосев хватит. Но герметизация есть, есть...” И они с молодым доктором уходят, велев сестре: “Заклей тут дырку, будем через нее ходить, если что. И до палаты его проводи, а то он сам не дойдет”. Не дойду, да.

Сестра лепит на спину тампон с лейкопластырем, укладывает меня на кушетку, где я сидел, велит не вставать, открывает окно настежь, и начинает спрашивать, как меня зовут, дату рождения, место работы и прочее. Я говорю, что в сознании и все нормально, но она скрупулезно заканчивает опрос, помогает подняться и доводит до койки в палате, требует лечь на дырявый теперь бок и лежать час, не вставая. Лежу.

Остаток дня помню плохо. Виктор, сосед, опять всю ночь бродит по палате и коридору; обезболивающие, которые ему ставят, на него не действуют. Позже узнаю его историю: он не местный, проблемы у него начались еще до Нового года, лечился сам, горстями принимая таблетки и ставя сам себе уколы. Когда я вижу в процедурном его со спины, на ягодицах нет живого места - один сплошной багрово-синий кровоподтек.

Утром становится немного легче – бок уже так не болит, видимо откачанная жидкость была там совсем не к месту. Следующие три дня похожи друг на друга: меня кормят, ставят капельницы, берут анализы. Сахар высокий, поэтому меня и еще одного пациента в сопровождении санитарки отправляют в соседний корпус, на консультацию к эндокринологу.

Переход в сто метров дается на удивление тяжело. В коридоре, где мы ждем, тоскливо пахнет больницей, совсем не так, как у нас в отделении. Второй товарищ говорит, что он здесь лежал и здесь п**дец. Туалет один в коридоре, палаты по пять человек, и вообще. Верю ему на слово.

Молодой заведующий эндокринологией говорит, что назначает мне уколы инсулина, сахар нужно снижать “хотя бы до 10”, лучше принести глюкометр, иначе каждый день будут брать кровь на анализ. Синяки на венах говорят сами за себя, и я звоню домой.

Переезжаем с Виктором в другую палату, на второй этаж. После ПИТа, койки тут ужасные - с проваленными панцирными сетками и продавленными матрасами. Нахожу за шкафом доску, подсовываю под матрас – теперь хотя бы можно лежать ровно.

Виктору вынимают трубку дренажа и накладывают швы. Приободрившись, он отпрашивается у заведующего домой на выходные и две ночи я сплю. Просто сплю, не просыпаясь от шарканья ног соседа.

В понедельник контрольный снимок. Заведующий одобрительно бурчит: “Лечимся дальше”. Лечимся дальше.

Наш второй этаж почти всегда погружен в полумрак – освещение работает в дежурном режиме, поста медсестер нет, есть только “столовая”, где едят те, кто нормально ходячий, другим приносят еду в палату (кормят для больницы очень даже неплохо, плюс диабетикам положены различные доппайки). Вся остальная жизнь проходит на первом этаже. Но так даже хорошо – спокойно, лежишь себе и почти не кашляешь, только когда начинает тянуть табачным дымом из перехода в урологический корпус, у них там где-то рядом курилка. Лежащие у нас ходят курить на улицу.

Это меня поражает до неимоверности – прооперированные вчера больные, с дренажной бутылкой в руках, в которой плещется мутная кровянистая жидкость, еле переставляя ноги, идут “подышать” на улицу. Сестры их не останавливают. Становится понятным, почему при поступлении меня спрашивали, курю я или нет – чтобы зазря не дергаться, если вдруг пошаркаю на выход.

Виктору лучше не становится. Он снова бродит по ночам и днем тоже не сидит на месте. Снова ест таблетки и колет уколы помимо тех, что ставят сестры. Мы много разговариваем, хотя в основном говорит он, я слушаю. Он, резкий в суждениях мужик, с внешностью не сгоревшего в девяностые околокриминального, оказывается бессильным перед болью. Хотя мне кажется, ему больше страшно от того, что он, привыкший решать проблемы сразу и в лоб, ничего не может сделать в этой ситуации. В среду вечером, пока я получаю свой ночной укол, ему приходят на Госуслуги результаты анализов, и, вернувшись в палату, я вижу его, в буквальном смысле, почерневшего лицом. Карцинома, в трех разных органах - легкие, плевра и лимфоузлы. Четвертая стадия, метастазы. От врача он услышит это только послезавтра утром.

Весь следующий день ему звонят разные люди, одним он говорит, что все плохо, другим, что анализов еще нет. Я уже узнаю некоторых по голосам и его манере с ними говорить - из родственников он сказал только жене. Днем, когда я проваливаюсь в зыбкую дрему, слышу, как он шмыгает носом, кашляет, и, матерясь, вытирает слезы. Стараюсь не думать, каково это – быть на его месте. Он говорит о том, что ему срочно нужно успеть покрестить младшую дочку, переписать имущество на жену, вправить мозги старшим сыновьям (от первой жены) чтобы заботились о сестрах. Что он станет никому не нужен, если будет слабым, и что он не собирается быть обузой для близких, найдет способ решить все быстро.

Ночью ему становится совсем плохо, он воет от боли и зовет меня. Я просыпаюсь и, спотыкаясь, спешу на первый этаж к ночной сестре, говорю что дело швах и сосед сейчас загнется. Она прибегает с каким-то уколом, ставит, и через пару часов его чуть отпускает. Он звонит жене, плачет, жалуется и просит прощения. Потом забывается до утра.

Утром на обходе, заведующий сообщает ему об онкологии в анализах, дает направление в онкодиспансер, и Виктора выписывают. Перед его уходом мы обмениваемся телефонами и он говорит: “Если выживу, я тебе позвоню”. Я говорю ему: “Выживай, Виктор. Мы все кому-то нужны, даже если кажется, что это не так”.

Меня переводят в другую палату. Здесь получше койка, можно поднять изголовье и устроить что-то вроде кресла, но зато туалет-душ-рукомойник общий на две комнаты. Нас пятеро: мы вдвоем с новым соседом и трое за стенкой.

Новый сопалатник тоже не местный, прибыл сюда с профосмотра, где на рентгене нашли опухоль в легком. Ну как, нашли – в прошлом году, судя по снимкам, которые ему показывает заведующий, она была размером с горошину, а в этом – уже как абрикос, три сантиметра в диаметре. Как такое могли проглядеть год назад, непонятно. Видимо так же, как и мою жидкость в легких. Операцию ему назначают на вторник.

Выходные просто лежим, иногда разговариваем. Наученный горьким опытом, стараюсь общаться поменьше, больше смотрю кино или слушаю музыку, наушники спасают. Читать не могу, глаза быстро устают, освещение в палатах не располагает к такой активности. А еще он храпит. Но это лучше, чем если бы бродил по ночам.

Вторая неделя, второй контрольный снимок. Антибиотик и капельницы отменяют, таблетки остаются. Новых назначений нет, анализы тоже больше не берут, сахар замеряю сам, целевые 10 уже достигнуты, даже чуть меньше, но инсулин продолжают колоть, говорят, что так будет до выписки. Про выписку ни слова.

Соседа забирают на операцию, когда он уходит, меняют ему постель, сестра говорит, что он сутки пробудет в реанимации, потом еще день в ПИТе, потом вернут сюда. Надеюсь, меня к тому времени уже выпишут. Но это не точно. Две ночи никто не будет храпеть. Хорошо.

За стенкой одного выписывают, он радостно собирается, желая нам не хворать, и, кажется, забывает о нас, еще даже не выйдя из отделения. Завидую.

Утром забегает заведующий, быстро (здесь вообще все у врачей и сестер происходит очень быстро) обслушивает всех, заставляя покашлять, и на мой ответ о самочувствии “Отлично. Хочу уже домой”, бросает: “Все хотят. Не все могут.” Что бы это значило?

Позже, поговорив с палатным врачом (не тот, который помогал ему протыкать мне спину, другой), узнаю, что пневмонию лечат 21 день и до вторника я останусь здесь.

Вылавливаю в коридоре заведующего, прошу выдать хоть какую-то информацию о происходящем со мной. Видимо, прошу достаточно убедительно, потому что он быстро (быстро, быстро!) отпирает свой кабинет и зовет за собой. Глядя в компьютер и параллельно отвечая на звонки, говорит, что у меня все нормально, в анализах ничего необычного нет, но выписать меня прямо сейчас он не может, ибо план. Объясняет, как все устроено, я не вникаю в подробности, но основное понятно: если меня выписать, им недоплатит ФСС (или ФОМС?), поэтому больничный мне закроют уже в следующем месяце. А пока, как компромисс, он может отпустить меня на выходные домой. Соглашаюсь, прошу консультацию эндокринолога, чтобы заменить инсулин таблетками. Он говорит, что со вторника (вот бы эти вторники взять - и отменить) уходит в отпуск и отправляет меня к палатному врачу. Зашибись.

Излагаю свою просьбу Мареку Салимжановичу (пришлось трижды переспрашивать сестер и записать в телефон), ссылаюсь на заведующего, получаю в ответ: “Я вас услышал” и обещание назначить консультацию. Надеюсь, не забудет.

Днем, на место прооперированного соседа, подкидывают на пару часов какого-то мужика, чтобы он полежал под капельницей. Капельница и правда идет чрезвычайно медленно, мужик говорит – от атеросклероза (дорогой препарат, 17 тыс коробочка). Прокапавшись, уходит. Завтра должен прийти снова, но, скорее всего, уже в другую палату – соседа обещают вернуть после завтрака. Так будет даже лучше, потому что после визитера запах парфюма не уходит даже при открытых окнах. Деды за стенкой ворчат, что воняет каким-то дерьмом.

Перед обедом нагуливаем аппетит – делимся историями о забое домашней живности. Деды рассказывают о личном опыте, я – о виденном в детстве в бабушкином хозяйстве. Познавательно.

Навещаю соседа в ПИТе, приношу ему зарядник от телефона. Сосед еще совсем плохой, из трубки в его боку в бутылку бежит красная жидкость. Вряд ли завтра вернется – моторчик, как у Виктора, ему пока не дают.

Вечером смотрю сериал на планшете, первый раз за все время выдерживаю несколько почти часовых серий, и сплю. Просто сплю до утра. Забытое ощущение.

Утром, сразу после обхода, снова приходит мужик с капельницей, снова почти два часа пропитывает комнату ядрёным сладковатым запахом. Деды снова ворчат, уже громче, временный постоялец интересуется, что случилось. Говорю ему в чем дело, он заметно смущается и отвечает, что завтра будет уже в другой палате, потому что внизу много народу на вписку. О как...

Спускаюсь вниз – действительно, на посту медсестер ждут три человека: парень, мужик и дедок. Куда кладут дедка, так и не вижу, а парень с мужиком попадают в нашу палату, мужик – к дедам, парень ко мне. Сестра, которая его сопровождает, говорит мне вполголоса: “Не повезло вам”. Серьезно?

Серьезно. Парень (ему 39, но на вид лет на десять меньше), какой-то весь скособоченный и взъерошенный, напряжен как задиристый воробушек. Знакомимся, провожу ему “курс молодого бойца”, объясняя правила человеческого общежития в одной, отдельно взятой, палате. Бумага, мыло, полотенце, кружка, ложка, чайник, вода (если не из-под крана) – все свое. “А где тут кулер?” – спрашивает Игнат. Деды в соседней комнате обидно смеются. Напоминаю ему, что больница государственная и уровень сервиса здесь соответствующий. Обращаю внимание, что удобства в номере, а не в конце коридора. Игнат соглашается, что плюсы все же есть.

Перед “тихим часом” соседи за стенкой спорят на вечные темы – про хоккей и женщин. Игнат сначала затыкает уши наушниками, потом закрывает дверь в тамбур, превращая нашу комнату на солнечной стороне в душегубку, и накрывается с головой одеялом. Открываю окно, становится чуть свежее. Деды укладываются отдыхать, становится тихо, и я открываю дверь. Везет мне на соседей, да.

Ночь проходит спокойно, Игнат ложится спать рано – ему завтра на бронхоскопию, нельзя ни пить, ни есть. Утром опять стремительный обход заведующего, напоминаю ему об обещании отпустить домой, он подтверждает, что все в силе, но – через Марека.

Новых соседей, моего, и за стенкой, забирают на бронхоскопию, а я слоняюсь по коридору, в ожидании Марека Салимжановича. Сестра Лена, та, которая ассистировала, когда меня пунктировали (или пункцировали?), сегодня работает на перевязке, говорит: “Ну что ты мне глаза мозолишь?” (Сестры тут не грубые, нет, просто больных нужно держать в тонусе) Объясняю, что я в засаде на доктора, который должен отправить меня к эндокринологу, а потом домой. Отпустив очередного пациента, она сама звонит в эндокринологию и договаривается о моем визите “вот-прям-щас”. Run, Forrest, run!

Снова в кабинете эндокринолога, рассказываю о своих успехах, что я “отпущенный” и хорошо бы заменить уколы на таблетки. Врач спрашивает, когда меня планируют выписать, говорю, что на следующей неделе, он удовлетворенно кивает и пишет назначение. Говорит, если что, схему скорректируем. Говорю спасибо и спешу назад.

Прихожу на пост, отчитываюсь Лене, она обещает сама поймать неуловимого Марека Салимжановича, я в ответ обещаю ей коробку “Рафаэлло”. Смеется. Хлопает дверь, по коридору проносится мой сосед-воробушек, хрипло каркает: “Где доктор?! Я кашляю кровью!” Поднимается небольшая суматоха, Лена убегает за доктором, я веду соседа в палату, расспрашиваю, что и как. Похоже, он слегка сгущает краски.

В палате нас застает доктор, терпеливо объясняет соседу, что ничего страшного не происходит, такое бывает после бронхоскопии, что скоро все пройдет, напоминает о запрете есть и пить на два часа, и говорит мне, что я могу собираться домой. Собираюсь.

В процессе сборов выясняется, что меня не просто отпускают на выходные, а сразу до выписки, вернусь только уже за документами. Собираюсь повторно, укладывая оставленные до этого вещи. Как-то внезапно.

Деды с легкой завистью говорят: “Вот тебе подфартило!” Соглашаюсь, что да, подфартило.

Подуспокоившийся воробушек говорит, что ему повезло со мной-соседом, а вот кого теперь подложат – неизвестно. Соглашаюсь с ним тоже.

Лена, провожающая меня с поста, где я пишу заявление на имя заведующего с просьбой отпустить меня домой и обязательством вернуться обратно, говорит, что вот теперь она хоть немного отдохнет, когда я не буду мельтешить по коридору. Соглашаюсь и с ней, но предупреждаю, что мне придется вернуться за документами. Машет рукой, говорит: “Ой, иди уже, мне уколы пора ставить”. Иду.

Дома хорошо. Дома есть кот, шерстяной, мурчащий, тыкающийся мокрым носом мне в ухо, а потом укоризненно фыркающий, что от меня пахнет какой-то больничной гадостью. Дома можно помыться целиком, а не частями, и еще можно лежать на кровати, раскинув руки-ноги, как морская звезда, потому что места много. А еще дома тихо.

Выписываюсь в среду (наконец-то разорвав этот заколдованный круг из вечных вторников). Раздаю прощальные гостинцы санитаркам (чай и конфеты), сестрам (конфеты и кофе) и доктору (коньяк). Персонально вручаю обещанную коробку “Рафаэлло” Лене.

Пока жду справку о закрытии больничного и выписной эпикриз, слоняюсь по первому этажу, заглядываю в ПИТ. Сюрприз: там, рядышком на кроватях, лежат оба моих соседа – тот, что храпел, и воробушек. Первому наконец-то сняли трубки и он ждет перевода в обычную палату, а второй, хоть и немного бледный, но улыбается, говорит, что его вчера прооперировали. Желаю обоим скорейшего выздоровления.

Жду под кабинетом врача. После визита в ПИТ меня терзают фантомные боли в спине и страхи - а вдруг не долечили и все вернется? Гоню эти мысли прочь. Появляется (всего на минутку, между операциями) Марек Салимжанович, отдает мне бумаги, напутствует предупреждением избегать переохлаждений, и снова убегает. Больничный закрыт сегодняшним числом, завтра “к труду”, но с завтрашнего дня я в отпуске, на две недели.

Иду к выходу, сидящая на посту Лена грозит пальцем: “Не вздумай сказать “До свидания”! Шутливо склоняю голову, отвечаю: “Прощевайте!” Смеется. В коридоре снимаю бахилы, выхожу на улицу, дверь позади хлопает, закрываясь. Всё.