Большая желтая гусеница

Белое смешалось с желтым и красным, зеленым и черным. Первый снег заметал газон, но клены и дикий виноград, обвивавший забор, продолжали ронять листья. Как разноцветные фантики, они торчали из снежной каши, а сверху ложились новые...

Я шла вдоль забора и выбирала самые красивые.

Когда рвешь полевые цветы и ставишь в вазу – чувствуешь мимолетную вину, но, вместе с ней, удовлетворение. Как будто дуновение жизни из одуванчиков и лютиков, вянущих за день, переходит в рисованный плющ на обоях и розы на чайнике... С листьями иначе: они умирают прежде, чем касаются земли; их обычная участь – никем не видимыми, обратиться в живительный перегной. Но мне нравится собирать листья: как в детстве, приносить их домой, украшать стены, засовывая гибкие черенки за зеркало и календарь...

В этот раз получилось иначе.

Я подняла кленовый лист, раздумывая, достаточно ли он хорош для меня – и увидела гусеницу. Ярко-желтая, огромная – больше моего указательного пальца – она ползла по остаткам травы, перебираясь через снежные торосы.

Мне случалось видеть гусениц "павлиньего глаза", я помнила нашествие испанских слизней, но таких странных существ не встречала никогда. В ней было что-то экзотическое, даже инопланетное. Я моргнула; но гусеница не исчезла. Откуда она взялась здесь, среди мертвой листвы, в холодном предзимье средней полосы?

Снег – неподходящая среда обитания для насекомых. Я осторожно подцепила гусеницу. кленовым листом, отнесла в квартиру и посадила в пластиковый контейнер.

Потом позвонила соседу Володе: он, вроде, в таком разбирался.

***

Володя пришел, вооруженный лупой, любопытством и тремя курсами незаконченного когда-то биофака.

Вместе мы долго разглядывали гусеницу сквозь увеличительное стекло. Хитиновая оболочка отливала перламутром; ее покрывали редкие красные и черные ворсинки. Когда гусеница перетаскивала свое тело с места на место, сочленения смыкались и размыкались, узоры из ворсинок расходились невероятными фракталами.

– Она какая-то... неземная, – выдохнул Володя, отодвинулся от стола и снова надел очки в старомодной роговой оправе. Зрение у него было нормальное: зато за очками никто не видел самого Володю, маленького человека с большими мечтами и бородавкой под глазом, похожей на муху.

Кусочек яблока гусеница царственно проигнорировала. Медленно ползала по контейнеру, изучала мир рядами светочувствительных пятнышек и сенсорными усиками.

– И что с ней делать? – спросила я. – Отнесем в какой-нибудь инсектариум?

Вопрос повис в воздухе.

Я поставила чайник; но прежде, чем он закипел, в дверь вдруг позвонили.

В предбаннике стоял неприятного вида субъект. Ростом мне по грудь, с непропорционально длинной головой, короткими руками и четырехглазой птицей на плече, похожей на попугая.

Подросший кыштымский карлик, подавшийся в пираты.

– Отдайте г-гу. – тягуче произнес он.

– А вам зачем она? – поинтересовался подошедший Володя. – Вы их что: едите?

– Что: едите? – передразнила птица. Когда она открывала клюв, из него выглядывал розовый острый язычок. Это исчерпало мое терпение.

– Не понимаю, о чем вы! – Я захлопнула дверь.

Мы с Володей переглянулись и пошли пить чай. За окном мело. Гусеница ползала по контейнеру, потом забилась в угол, выпустила белесую нить и стала окукливаться.

– Может, зря мы?.. – неуверенно сказал Володя. – Все равно ей не жить долго. Зима. А так бы хоть на корм...

Я помотала головой. Листья на газонах становились перегноем; листья рассыхались в пыль в моей квартире. Но гусеница была живой.

– Это, – сказала я, – другое. А попугай и так толстый.

– Но что потом?

– Ну, а что мы можем сделать. – Я отхлебнула чаю.

***

Гусеница окуклилась; кокон неподвижно лежал в углу контейнера. Происходящее внутри него оставалось для меня загадкой, как и сама гусеница.

Прошло три дня. Инопланетные туристы не звонили в дверь, снег выпадал и таял, а больше ничего не происходило.

На четвертую ночь, выйдя на кухню попить воды, я услышала слабый треск и заглянула в контейнер: от кокона отвалился маленький кусочек. Через минуту – еще один.

Я потянулась за телефоном. Через пять минут пришел заспанный Володя.

Мы долго сидели на кухне, пили надоевший чай и наблюдали, как по кокону разбегаются трещины. Затем наружу показались лапки и голова с фасеточными глазами.

Тело новорожденной бабочки оказалось пушистым, серебристо-желтым, похожим на переросшие вербовые сережки. Мягкие крылья росли и распрямлялись, пока она сидела коконе. Они тоже были желтые с серебром, огромные, с переливчатым фрактальным узором.

Бабочка шевелилась сонно и как-то недовольно, словно чувствовала над собой крышку.

На улице, тем временем, начало светать.

Володя сфотографировал бабочку первый и последний раз. Я открыла контейнер и, наклонив, поднесла к открытой форточке.

Ветер качал черные от дождей ветки деревьев, ронял на землю тяжелые мертвые листья. Я отдала опустевший контейнер Володе; он сунул его под стол.

Молча мы стояли у окна и смотрели, как в хаосе листопада один желтый листок кружит на ветру – и летит вверх...