Больше - не значит лучше

Больше – не значит лучше

Первая рука выросла у Сергея в понедельник. Он проснулся от странного, тянущего ощущения в левом боку, будто проспал всю ночь на неудобном мяче. Но мячом оказалась она — бледная, холодная на ощупь конечность, торчащая из ребер чуть ниже его собственной, нормальной руки. Она была недоделанной, какой-то кукольной: три корявых пальца, короткие ногти цвета старой восковой свечи. Он в ужасе тыкал в нее пальцем — она была чужая, мертвая, но при этом часть его. От нее исходил сладковатый, затхлый запах, как от подвявшего букета.

Вызванный по телефону врач лишь развел руками, пробормотал что-то о редкой форме тактильных галлюцинаций и выписал направление к неврологу. Сергей не стал спорить. Он надел самый просторный свитер и поехал на работу, держась за левый бок. Рука болталась под тканью, безжизненная и тяжелая.

Во вторник их стало две. Новая, правая, вылезла чуть выше пояса, такая же бледная и уродливая. Теперь балансировать стало сложнее. Он чувствовал их вес, их мертвую плоть, пришитую к его живому телу. Он попытался спрятать их под пиджаком, но уродливые выпуклости были видны всем. В метро на него косились. Коллеги отводили взгляд.

К пятнице у него было шесть рук. Они росли веером вокруг его торса, от подмышек до бедер, как щупальца какого-то жуткого насекомого. Он перестал выходить из дома. Заказал еду с доставкой, просовывая деньги в щель приоткрытой двери, стараясь не показывать курьеру свой новый, многорукий силуэт. Он часами сидел в ванной, пытаясь отмыть их. Они не слушались, висели плетьми. Но самое ужасное началось позже.

Спустя неделю руки начали шевелиться. Сначала это были едва заметные подрагивания, судороги. Потом пальцы начали сжиматься и разжиматься, царапая ногтями его кожу. Они жили своей собственной, не зависимой от него жизнью. Ночью он просыпался от того, что десяток холодных, цепких пальцев ползал по его телу, щипал, трогал лицо. Он пытался привязать их к телу простынями, но они высвобождались, настойчивые и сильные.

Он стал их ненавидеть. Этих безмолвных, навязчивых свидетелей его уродства. Они тянулись к еде, когда он ел, хватались за косяки, когда он проходил в дверь, бесцельно шарили по столу. Однажды ночью он не выдержал. Схватил кухонный нож и с диким криком попытался отрубить одну из них, самую активную. Боль была адской, нечеловеческой, будто он резал самую суть своей нервной системы. Из раны хлынула темная, густая кровь, но уже через час культя затянулась плотной, блестящей пленкой, а к утру на ее месте торчала новая, маленькая и совершенно отвратительная ручонка.

Он сдался. Мир сузился до размеров его квартиры. Телевизор он выбросил — новости напоминали, что где-то там существует нормальная жизнь. Он сидел на полу, окруженный тихим шорохом десятков ладоней, скребущих по паркету. Они росли постоянно. Теперь они покрывали его спину, плечи, ноги. Они стали сильнее. Они могли удержать его, придавить к кровати, не давая встать.

Однажды утром он не смог открыть глаза. Что-то мягкое и цепкое лежало на его веках. Он понял, что маленькая рука, выросшая за ночь на его щеке, закрыла ему оба глаза. Он попытался оторвать ее — другие руки схватили его запястья, удерживая с нечеловеческой силой.

Тишина. Только шелест кожи по коже. Он лежал в полной тьме, заживо погребенный под тяжестью собственной плоти. Он больше не чувствовал отвращения. Только тяжесть. Бесконечную, удушающую тяжесть.

Он стал коконом из плоти и пальцев. Комнату заполнила тихая возня — руки, не видя хозяина, жили своей жизнью. Они трогали стены, ощупывали мебель, перебирали друг друга. Они искали. Ждали.

А потом настал день, когда последний свободный клочок его кожи покрылся ладонью. И в абсолютной, совершенной тьме что-то щелкнуло. Руки замерли. И медленно, очень медленно, все пальцы, все десятки и сотни пальцев, сжались в единый, тугой кулак.