Больше путей, хороших и разных

И кому я всё это рассказываю? Представьте, памятному камню. Мне специально выдали большой талиесинит, чтоб я наболтал в него чего угодно, лишь бы от себя и главное, про всякое перед походом под землю. Старина Левой Лапой говорит, что если мне там память отшибёт, так он за мою болтовню потянет и всё забытое на место вытащит. Ему виднее, с ним не поспоришь.

А начать велел с того, кто я и откуда. Ну вот кто я? Вечно юный из холмов, из какого именно родом, не помню, давно это было, да и какая разница? Зовут по-всякому, мне нравится Веткамми Прибилли, хотя все говорят, что это не имя, а дурь. Ну не нравится, так не зовите, я и так приду, если что интересное.

С интересным-то как раз сложно, и чем дальше, тем скучнее. Праздники, охота, ну немного на дудке поиграть, мне это нравится, и не важно, что другим не очень. Девы вечно юные норовят вечно мудрых изображать. Ага, это значит, что обычно ничего не светит. И так круг за кругом, считать круги давно лень. Ничего особо нового с тех пор, как наш мир пузырьками пошёл.

О, как раз про пузырьки расскажу и подведу к тому делу, на которое отправляюсь. Талиесиниты, говорят, любят связные рассказы. А с камнями тоже лучше не спорить, это я и сам знаю.

Как случилось людское вытеснение? Нетрудно сказать. О, помню правильное начало, надо же!
В общем, сперва люди жили в одном с нами мире, вот прямо рядом. Мы все тогда могли очень много, я когда Гвидиона про те дни слушаю, так решил бы, что он сказки рассказывает, если бы не верил каждому слову. А сейчас ни он, ни самые старые вечные таких чудес не могут творить. Так, понемногу, и то почти всё только здесь, в пузырьках наших.

Раньше мы от людей отгораживались, когда хотели, а если желали, могли и сделать с ними, что угодно. Ну совсем уж скверного-то не делали, ну по крайней мере моя родня точно. Попугать, заморочить, всё такое прочее — это да, это и сейчас и даже я могу.
Сам-то я чудесных времён не застал, я как раз во время вытеснения родился.

Ага, вытеснение. Кто бы мог подумать, что эти самые люди, что любого знамения боялись, как мы кованого железа, нас из мира вытолкают? А вот так оно и вышло.

Наши всякие умения — они на чём держатся? Мы знаем по имени всё вокруг и видим, что с чем связано. Правильно сказать да где надо коснуться — оно и выходит, как требуется. Или посмотришь и просто поймёшь, где и когда надо быть, чтоб вообще само всё случилось.
Люди тоже так пытались, выходило у них криво да коряво, но некоторые очень старались. А в основном они на всё снаружи смотрели и примерялись руками, что с чем сделать. Вот вообще снаружи, будто сами не часть всего!
А знаете, что скверно? У них получаться начало.

Мы, что жили здесь всегда, знаем все истории о том, что есть. Ну, я-то мало знаю, скучно всё это учить, но старшие и мудрые точно знают. А люди, ничего толком не зная, начали сочинять эти истории. Просто вот так брать — и сочинять, как им нравится. А вслед за их словами стал твердеть мир. Твердеть и устанавливаться по их словам. Что они про него надумали да решили, таким и становился.

А мы остались в своём мире. Он оказался рядом с миром людей, в мгновении от него, в одном шаге в сторону. Граница сперва как туман была, потом как занавеска тонкая, а там уже и плотней воды стала. Я в то время и родился, так что про тогдашнее рассказываю, как Гвидион напел. А при мне в мир людей уже протискиваться надо было. Я и наловчился. Ну а к нам и того реже пробирались.

Знаете, что забавно? Нам, юным, старшие вечно говорили: осторожнее со словами, вот глупость какую скажешь, так и вода, и ветер, и камни с деревьями, и всё другое, что есть живое, учинят тебе по сказанному. А людям всё нипочём! Насочиняли — так всё живое и неживое в их мире по их словам сделалось. И если кому это боком вышло, так нам!

Мир наш начал от людского отделяться, ну да я уже говорил. И случилось так, что сам по себе он, оказывается, не может. Никак ему без того, людского. Вечно мудрые песнями укрепляли, волей и словом держали, да всё напрасно. Все течения жизни да всякого прочего бытия люди себе забрали. Гвидион как-то пел об этом, да мне его слова слишком уж по-мудрому были. Старина Левой Лапой понятней объясняет, но он про такие вещи не говорит.
Вот что я хорошо помню, так это как границы миров уплотнялись. А куда деваться? С одной стороны люди, у которых всё по-своему, и нам там ни охнуть, ни спеть, а с другой вообще сплошное ничего из всего.

И тут-то я способным оказался, что бы там Левой Лапой ни говорил про остолопов с талантом в один палец на все три кривых руки. Я через любую границу пройти могу. Вот просто очень хочу туда, на ту сторону, и как мне в голове это особенно сильно стукнет, так я уже и там. Меня, как это проявилось, начали с собой брать старшие вечные, которые всё же иногда в мир людей ходили. Голова у тебя, говорят, как таран, никакой рубеж не устоит! Вот.

А, про пузырьки же хотел. Это вот наш мир на них и порвался, когда границы у него стали плотными, а свои источники жизни вянуть начали. Ну вроде как на холоде съёживаешься, вот так и мир. И хлоп! — на части порвался, такие вот кусочки, сбоку к людскому миру прилипшие.
Про другие пузырьки, кроме нашего, я не знаю, мне туда не попасть с тех пор, как мир полопался. Пузырьки не рядом, между ними то самое ничего. Не, я туда выйти-то могу, если совсем рехнуться, только там ничего же! Такое ничего, что и со мной оно же будет, и хоть самого вечно мудрого из наших проведи, так и ему ничего настанет.

С тех пор совсем всё у нас стало сонно и скучно. Все красиво, как всегда и было, и ничего не происходит. Мелкие над цветами порхают, яблони каждый день цветут и яблоки роняют, даже единороги давно ко всем подходят. Ха, даже ко мне. И нет никого говорящих, кроме нас. От холмов можно хоть дюжину дней лететь или скакать, будут леса и луга, и ничего кроме них, и никого. А обратно за полдня доберёшься. Одно слово — пузырёк.
Старина Левой Лапой говорит, что в кусочках нашего мира все истории рассказаны, и поэтому вся сила слов, что есть, на месте кружится и ничего не творит. У людей, он говорит, наоборот — вся эта сила давно на укрепление мира ушла и её почти не осталось.

Некоторые люди, которые сильно умные и про нас знают, к нам посыльных за этой самой силой слов отправляют. Забавные такие глиняные куклы от них приходят, не живые, но бегают. И ни на что внимания не обращают, кроме своего дела, хоть разрисуй такого, хоть камень на верёвочке привяжи. Я пару раз так и делал, пока от Левой Лапой не схлопотал.

Вот и опять схлопотал. На этот раз за «Левой Лапой». Старина Ллеу Ллау говорит, что всегда знает, когда его упоминают, и слышит, как именно.

Ну в общем, у нас на этих глиняных кукол силу слов наматывают, сколько те унести могут, они и уносят. Люди этой силой потом всякое своё волшебство делают. А от людей нам глиняшки всякие хитрые средства приносят. Без этих штук, как мне Ллеу Ллау говорил, в наш пузырёк начинает снаружи ничего просачиваться, и сила слов от этого совсем киснет. Он ещё говорил, что мы много этой силой можем, но только то, что знаем. А вот люди умеют придумывать, чего раньше вообще не было.

Да, уже скоро дойду и до дела, к которому меня призвали.
Наши вечно мудрые надумали, что единственный способ нам всем выжить и не уснуть навсегда — это хоть как-то соединить разделившиеся пузырьки, оставшиеся от нашего мира. Хотя бы несколько из нас должны попасть в другие части, а кто-то оттуда к нам. И пройти можно, говорят вечно мудрые, только через мир людей.

Ну, я сразу вызвался, мол, скажите, как там идти, или пусть со мной кто знающий отправится, а уж рубежи-то я пробью! Было б только в этом дело, говорят мне. Наши пузырьки к человеческому миру прилепились в тех местах, где людей помногу. И места эти друг от друга далеко. А нам в тех многолюдных местах очень худо, долго не выдержать. И те штуки, на которых люди ездить повадились, тоже не годятся. Они железные и в них тоже полно людей, и едут они краями, выстроенными по людским историям. Нам там сперва больно, потом дурно, а потом и конец.
Под землёй лучше, там нам в их мире сильно легче. Только подземные пути у людей короткие, не добраться из места в место, как нам надо.

Я вот на этом и приуныл, только я же не из вечно мудрых! Ллеу Ллау вместе с Гвидионом меня из леса выдернули и такое рассказали, что я сразу понял: это мимо не пройдёт. Оказывается, у людей на подземных путях места отмечены и имена этим местам даны. И каждое имя много людей знает и со своими краями, слово такое умное Гвидион говорил, ас-со... Ну в общем, имя к местам на земле хорошо привязано.
И ещё оказалось, что у людей на подземных путях есть места в разных краях — а имя у них одинаковое! Во дают, ну как вообще так можно?

Ну так вот: если правильно силу слова приложить, так между местами, одинаково названными, уже не сотни тысяч шагов под землёй, а просто рубеж получается. А любой рубеж пробить можно, а пробив однажды, дальше уже проще.

Случилось так, что наши вечно мудрые уже давно начали с людьми договариваться. Вот вообще понятия не имею, как они этих полоумных уболтали. Знаю только, что в уплату мы им удачу горшками понесём. У нас-то этого добра завались, было бы к чему приложить.

Вот я и к делу подошёл, а памятный камень всё слушает. Хорошая штука талиесинит, вроде и просто каменюга, пусть и волшебная, а начнёшь рассказывать, так будто одному из наших.
Так что сговорились, стало быть, наши вечно мудрые с какими-то нужными из людей, удачи им накидали, и пора приходит первый раз перескочить их колесницей подземной между местами с одинаковым именем.

Пойдет сам Гвидион со своими речами и запасом силы слов и я со своей головой, рубежи пробивающей. Нам эти, с глиняными куклами, специальное снадобье передали, с ним в железе вокруг будет не больно, а только будто зуд, главное, не расчёсывать.
Хорошо бы мне память не отшибло, а то жалко будет не помнить такое приключение. Так что держи, камушек, ниточку памяти, да крепко держи!