Больше ста овец

Слух дошёл до Асмаловского через его друга, фермера Пустышкина. Тот услышал от заезжего торговца сеном, а торговец — от дальнего родственника, который как-то проезжал мимо. В общем, информация была третьих рук, но слишком уж необычная, чтобы её игнорировать.

— Говорят, — вещал Пустышкин, разливая чай по кружкам, — есть в пятидесяти километрах отсюда ферма. И овцы там живут… в доме.

— В каком доме? — не понял Асмаловский.

— В обычном. В жилом. Мужик построил дом и живёт там… с овцами. Под одной крышей.

Асмаловский представил эту картину. Старый, покосившийся дом, в окнах вместо стёкол — фанера, на полу навоз по колено, вонь на всю округу, а посреди этого безобразия сидит мужик в валенках и пьёт чай в обнимку с бараном. Цыгане, наверное, или гастарбайтеры, которые не знают, как по-человечески хозяйство вести.

— Надо проверить, — сказал он, поднимаясь. — Если там антисанитария — будем разбираться. Если жестокое обращение с животными — тем более.

Чего тянуть? Асмаловский сел в «Ниву» и поехал. Пятьдесят километров по разбитой дороге, потом ещё пятнадцать по грунтовке, потом свернул в лес, ориентируясь на сбивчивые указания. Место было глухое, но не сказать чтобы дикое — следы человека попадались, лесовозы проходили, значит, живут люди.

И вот, наконец, поляна. А на ней — дом.

Асмаловский затормозил и вышел, забыв заглушить мотор. Егерь стоял и смотрел, пытаясь понять, что он видит.

Дом был… странным. Но не в том смысле, в котором ожидал старый егерь. Это был добротный, современный сруб, обшитый тёсом, с большими окнами, красивой крышей и аккуратной трубой, из которой валил дымок. Но стоял этот дом на сваях. Высоких, бетонных, метра три от земли. Между сваями были стены — не декоративные, а капитальные, с маленькими окошками и дверью. Получалось, что дом состоял из двух этажей, но первый этаж был… щитовым? Нет, скорее, цокольным, но очень высоким.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Асмаловский. — Овцы есть вроде, вон сено съедено, а где?

Из двери на уровне земли вышел мужик. Лет пятидесяти, крепкий, в чистом ватнике и резиновых сапогах, с добродушным лицом и окладистой бородой.

— Здорово, — сказал он, подходя. — Чего стоишь? Заходи, если с миром. — Он присмотрелся — Асмаловский, что ли, егерь? Мне говорили, ты нагрянуть можешь. За животных переживаешь.

— Он самый, — кивнул Асмаловский, пожимая протянутую руку. — Николай Иваныч. А ты, значит, Овсеев?

— Овсеев, Петр Иваныч, — представился мужик. — Проходи, покажу хозяйство. Ты ж за этим приехал?

Фермер провёл Асмаловского к двери в нижний ярус. Открыл, и егерь оказался в… овчарне. Поразительно! Чистая, сухая, с бетонным полом, устланным свежей соломой. Вдоль стен тянулись кормушки, в углах — поилки с автоматической подачей воды. По всему помещению гулял лёгкий, едва уловимый запах овечьей шерсти и сена — но не вони, не навоза, не той тяжести, которая обычно стоит в деревенских хлевах.

А овец было… много. Асмаловский попытался сосчитать, но сбился на тридцатой. Звери стояли группами, лежали на подстилках, жевали сено, поглядывая на вошедших с ленивым любопытством. Ни одна не шарахнулась, не заблеяла тревожно.

— Сколько? — спросил Асмаловский.

— Сто двадцать, — с гордостью ответил Овсеев. — Плюс молодняк. Сто двадцать три головы, если точно.

— И все тут?

— Все. Это их этаж. Мой — выше.

Фермер показал на лестницу в углу, уходящую наверх. Асмаловский поднялся следом и оказался в жилом помещении. Кухня, комната, печь, телевизор, чистота и уют. Никакого запаха снизу, никакой сырости. Обычная деревенская квартира.

— Как? — спросил Асмаловский, садясь на предложенную табуретку.

— Что — как? — не понял Овсеев.

— Как ты тут живёшь? Сто двадцать овец под полом — и не пахнет? — И тут же понял — не пахнет.

Овсеев усмехнулся, налил чаю.

— Вытяжка, — сказал фермер. — Система вентиляции. Я её сам проектировал. Воздух снизу забирается, проходит через фильтры, выбрасывается наружу через трубу. Угольные фильтры, между прочим, от запаха вообще ничего не остаётся. Я тебе больше скажу: зимой тепло идёт снизу вверх, овцы греют мой пол. Летом наоборот — я открываю окна, и сквозняк вытягивает жар наверх. Идеально.

Асмаловский огляделся. Действительно, в доме было тепло и сухо, несмотря на мороз за окном. Печь — для приличия.

— А строился как? — спросил Асмаловский.

— Долго, — честно признался Овсеев. — Сначала сваи, потом бетонное перекрытие, потом стены первого этажа, потом настил, потом второй этаж. Дорого, конечно, но оно того стоило. Посчитай: не надо отдельно хлев строить, не надо два раза топить, не надо по снегу бегать кормить. Я зимой в тапках выхожу на лестницу, спускаюсь — и вот они, мои овечки. Корм в подвале, вода в поилках, тепло от них же. Красота.

Асмаловский зауважал мужика.

— И откуда ты такой способ взял?

— Адыги так делают, — сказал Овсеев. — Я в тех краях бывал, видел. У них испокон веку дома на сваях, а внизу скотина. И в Египте так, говорят, строили. Древние. Я подумал: чем мы хуже? — он посмеялся — Мы не хуже, мы — славяне, тоже соображаем. Вот и построил. Три года уже живу. Овцы не болеют, я не мёрзну, волки не достанут — первый этаж крепкий, не подкопаться.

Три года. А услышали о нем только сейчас. Значит и правда все нормально.

Асмаловский вышел на крыльцо второго этажа, посмотрел на лес, на заснеженную поляну, на дымок из трубы. Внизу, под ногами, мирно жевали сено сто двадцать овец. И не верилось, что такое возможно.

— Молодец, — сказал Асмаловский наконец. — Я думал, у тебя тут цыганский табор или гастарбайтеры с антисанитарией. А у тебя — образцово-показательное хозяйство. Даже учёные бы оценили.

— Учёные уже приезжали, — махнул рукой Овсеев. — Из района. Записывали, фотографировали. Говорят, уникальный опыт. А я что? Я не учёный, я фермер. Мне практика нужна. А практика показала: овцы — они как люди, им тепло и сухо надо. И если им хорошо, они и мяса дадут, и шерсти, и молока, если надо. А мне — спокойно.

Мужчины попрощались. Асмаловский сел в «Ниву», выехал со двора и долго ещё крутил в голове увиденное. Дом на сваях. Овцы внизу, человек наверху. И ни навоза (он счищается с бетонного пола), ни вони, ни антисанитарии. Только тепло, чистота и сто двадцать пар внимательных глаз.

— Вот тебе и «овцы в доме», — пробормотал Асмаловский, выруливая на тракт. — Не в доме, а под домом. Но всё равно — в доме. Умно. Очень умно.

Приехав в лесничество, он первым делом позвонил Пустышкину.

— Василий, был я у этого Овсеева. Всё правильно: овцы в доме.

— Я ж говорил! — обрадовался Пустышкин. — И что, воняет?

— Ни капли. Вытяжка. И вообще, ты бы видел: дом на сваях, первый этаж — овчарня, второй — жилой. Овцы греют пол зимой, летом вентиляция работает. Гениально.

— Адыги вроде так делают, — глубокомысленно заметил Пустышкин.

— Знаю, — усмехнулся Асмаловский. — Овсеев уже рассказал.

Асмаловский положил трубку, закурил, глядя в окно на заснеженный лес. В голове крутилась мысль: сколько ещё таких чудаков живёт в глухих деревнях… Строит дома на сваях, держит овец под полом и при этом умудряется жить в чистоте и тепле? И почему про них никто не знает? Может, потому что они не кричат о себе, а просто делают дела. Тихо, спокойно, с умом.

— Сто двадцать овец, — сказал Асмаловский в пустоту. — И ни одной жалобы. Вот это хозяин.

Асмаловский затушил папиросу и пошёл проверять капканы. А история про дом на сваях осталась в памяти — как пример того, что даже в самом глухом углу можно жить по-человечески, если есть голова на плечах и руки из правильного места. И овцы скажут спасибо. Даже если они живут под полом.