Большой город

Меньше года назад я жил в квартире пятиэтажного дома, который был самым большим в моём селе, и сейчас, сидя в восьмиэтажной общаге, смешно об этом вспоминать. Я приехал не в самый большой город, но он не перестаёт поражать меня и сегодня поразит ещё больше, когда мы с Арсением поднимемся на смотровую площадку.

Я расстроился только моей комнате. Она была узкая, низкая, с двухъярусной кроватью, холодильником, доходившим мне до груди, двумя столами, в расстоянии между которыми мог поместиться только один из семи гномов, старым шкафом, одним единственным окном, из которого можно было увидеть такую же общагу - и венчала всё ничтожно-крохотная лампочка. Но с открытым окном ещё можно было вынести гнетущие стены - прохладный ветер будто расширял комнату и давал дышать полной грудью.

Я посмотрел на часы в телефоне, уже пора было ехать. Я позвонил Арсению, а потом и перезвонил, третий раз я уже не пытался. Сначала я подумал, что можно подождать и до завтра, мало ли, Арсению плохо стало, вот завтра сходим вместе, обязательно сходим, но нет, слишком мне хотелось подняться на эту смотровую площадку. Я надел лёгкий бомбер, вышел, закрыл на ключ комнату и, минуя лифт, начал спускаться по лестнице.

На улице стоял курящий парень, и я подошёл стрельнуть у него сигарету, он не отказал, и мы разговорились.

- Ты из этой общаги?

- Не, друга жду. - Он крепко затянулся, выдохнул волну дыма и случайно стряхнул пепел на свой костюм, который, казалось, был взят из палаты лордов.

- А сам в какой общаге живёшь?

- Да мне родители студию снимают в железке.

- А что такое железка? - Я почти полностью забыл курить, пока говорил с этим странным парнем.

- Ну, район железнодорожный, возле вокзала.

- И как там? Не шумно живётся рядом с вокзалом?

- Да не, нормально. Я на ночь наушники втыкаю, и ничё не слышу.

- А, понял, понял, я просто недавно в городе. А ты здесь учишься? В этом универе?

- Не, я нигде не учусь, я ж через неделю в армейку поеду. - Он закурил вторую сигарету.

- А..- Я не мог нормально ответить. Слишком удивительным, странным и неочевидным казался этот человек. Все его слова и его внешний вид отрицали друг друга, и я не мог понять: он врёт мне или просто так живёт? Но расспросить я не мог, нужно было идти, а то не успел бы на автобус. Я попрощался с ним и пошёл по вымощенной красно-белой плиткой дороге, которая связывала все общаги и корпуса, кроме, конечно, проезжей части.

Мне нужно было дойти каких-то пять метров, но один из двух нужных мне автобусов, похожий больше на маршрутку, проехал перед моим лицом. Я посмотрел на телефоне, сколько ждать следующего автобуса - пятнадцать минут. Я не мог нормально устоять на месте, слишком много времени нужно было ждать, а так хочется уже поехать к подножию холма, подняться по лестнице, облокатиться на перила треугольной смотровой площадки и охватить весь город взглядом.

Но сейчас я стою на остановке и жду автобус. От скуки я начал осматривать место, где буду жить ближайшие четыре года. Здесь было красиво и свежо: ветер тут сильнее, чем в любой другой части города, и машин тут проезжало под вечер столько же, сколько и в моём селе - совсем мало; здесь не застраивали все квадратные метры, и я чувствовал себя свободным, когда гулял между общагами и корпусами; здесь не было одиноко, потому что студенты с утра до утра всегда находили, чем заняться; здесь чувствовалась широта, которую мне не дал полностью окинуть подъезжающий автобус.

Снаружи я не успел как следует оценить его размеры, но уже внутри я удивился его просторности. Если прошлый автобус был схож с маршруткой, то этот по длине лишь едва уступал грузовой фуре. В нём было приятно ехать, и сидело внутри только четыре человека. Никакой давки, просто спокойно смотришь, как за окном меняются картины пока ещё городской жизни.

Уже наступил вечер, фонарей становилось всё меньше, и я не так много видел за окном, но жёлтые окошки одноэтажных домов размывали единую лесную темноту. Я ехал минут двадцать и вновь удивился - весь вечер я только и делал, что удивлялся - ведь всё моё село, которое раньше казалось мне центром мира и истории, можно объехать при большом желании минут за 10, а тут в два раза больше!

При въезде в зону смотровой площадки нас встречало всё больше зажённых фонарей, пока они не слились в один большой источник света. Все, кто был в автобусе, вышли вместе со мной, хотя то не была конечная остановка, но едва ли мы составили хоть сколько-то значимую часть тех, кто уже стоял у подножия лестницы. Никто даже не начинал подниматься, словно все ждали условного сигнала: кто-то курил, кто-то говорил в толпе друзей, кто-то болтал по телефону, а кто-то просто смотрел вокруг.

Я не понимал, чего все ждут, и решил просто начать подниматься. Лестница шла вверх витиевато, то обходя неприступные склоны, то ложась горизонтально. Каждая ступенька светилась мягким жёлтым светом, который излучал спокойствие. Ветер стал ещё сильнее, но он не был холодным, а просто приятно обдувал и сгонял всё лишнее из головы. Лестница освещала холм на ближайший километр, полный выступов всякой формы и всякого содержания: и покатый из мягкой земли, и острый, как зуб великана, из твердого камня, и все прочие, которые я позабыл. Перила выстраивали к площадке единый путь, с которого нельзя свернуть, но за ними раскинулся слабо ограниченный темнотой и холмами огромный многогранный мир.

Спустя минут сорок я дошёл до треугольной площадки, где увидел ещё больше людей, чем шли за мной. Все хотели увидеть с высоты большой город. Здесь стояли, казалось, люди всякой профессии, всякого звания, всякого интереса, всякой любви, всякого роста, всяких взглядов, всякого рода, всяких стран, и только то их объединяло, что все они люди и все родом с Земли. Охваченный приятной усталостью, я подошёл к перилам и посмотрел на город - нет, я только пытался посмотреть, но сначала получалось лишь скользить глазами по нему. Он был огромен, небывало огромен, и я почувствовал, что моя фантазия - хромая калека, потому что я и вообразить не мог, что настолько будоражаще огромным может быть творение людей. Я видел гигансткие жилые комплексы, в которых даже ночью светился десяток окон; видел горящие всеми цветами мосты; видел желтеющие парки; видел футбольный стадион с сине-красными трибунами; видел вокзал - первое здание, которое я встретил в городе; видел проходившую через весь город реку; видел беспокойное мелькание машин; видел двухэтажную бело-серую библиотеку; видел другой берег, до которого можно доехать за нескончаемое количество часов; видел белый с чёрными полосками музыкальный театр; видел дворец спорта, похожий на огромное каноэ; видел футбольные поля; я видел большой город, и я стоял над ним.

Не знаю, сколько я смотрел на город, но начал спускаться только тогда, когда понял, что могу не успеть уехать домой. Большая часть людей ушла раньше, и теперь я спускался с незначительной группой. Вечер сгустился до предела и стал ночью, без фонарей ничего нельзя было разглядеть. После портрета города я ещё тщательнее вглядывался в мир вокруг и видел в тех же скальных выступах не их очевидные контуры, а десяток миниатюрных гор.

Все шли с небольшой отдышкой и немного осунувшись. У подножия я ждал автобус минут восемь, и время пролетело быстро. В пустой автобус зашло ещё меньше людей, чем спускалось с площадки. За окном пролетел всё тот же мир, что я видел по дороге сюда, но теперь в каждом жёлтом окне я видел чуть больше, чем впервые: то одинокую книгу, то настенный турник, то телевизор с программой..

Вместе со мной из автобуса вышел ещё один парень, он тоже шёл в мою общагу, но я решил ещё постоять во дворе, молчаливо провожая попутчика взглядом. Ночь пестрела звёздами, всё небо было усыпано ими, столь огромным количеством. Мне всегда нравилось смотреть на звёзды, я видел в них мечту, к которой стоит протягивать руки, и однажды сорвёшь одну из них.

В моей комнате никого не было, сосед ещё не вернулся из родных краёв. Стены всё ещё давили, но я думал, что и без помощи ветра могу их раздвинуть и дать себе простор для свободного дыхания. Я заварил себе кофе и сел перед окном, видя за общагой уходящий вдаль город, который был необозримо большой, но я - больше.