Большой медвежий переполох

«Да архт твою налево мит орен, да через нохайнмаль»

За окном лаборатории глухо прогремел космический старт, Вальтер выругался, непонятно кого имея ввиду: то-ли летунов, проложивших прямо над университетом глиссаду на Арктурус-7, то-ли цепочку своих предков, героических, но немного однообразных по части символики. То ли некоего фюрера своей невезучей нации, имевшего нехорошую привычку эту символику тырить для собственных нужд. Похоже, большой университетский фестиваль исторической реконструкции для Вальтера накрывался и в этом году, парень упорно хотел смоделировать кого-то славного, но так же упорно выходил на недопуск до состязаний. Судя по огорченному взгляду на экран и ругательствам, тот же самый результат будет у него и сейчас. Рабочая модель — на экране крутился один из предков по матери в полном доспехе: то ли рыцарь, то ли черный рейтар. Красивый, правильный и вполне историчный, но увы, согласно последнему циркуляру он на конкурс уже не подходил. Рыцарь был хорош всем, кроме знака на латном плече, который некий фюрер тысячелетие спустя уволок, украсив ей лагерных вертухаев.

Рашель обернулась, взглянула из-за его плеча на монитор. Вальтер не заметил — взъерошил волосы, выпрямился, пальцы его забили по клавиатуре опять — поиск по генеалогическому древу, по ряду предков своих, ища кого-то с воображением. Рашель присела за соседний компьютер, скосилась снова на монитор, вздохнула украдкой — упрямого Вальтера было до слез жалко. Звякнула почта, замелькала иконкой очередного циркулярного письма. Распоряжение ректората, очередная борьба с толерантностью за насилие... то есть, разумеется, наоборот. На глазах у Рашели чемпионат превращался в бесплатный, но унылый стриптиз — не нарушая ничего можно было реконструировать разве что эпоху сексуальных расстройств начала двадцать первого века. Вальтер за соседним столом улыбнулся так ясно, похоже — найдя что-то интересное для себя.

«А что, если»... — подумала Рашель, клацая мышкою в свой черед. Папка личное, проект «Историческое погружение», статус Ready — готов... Собственный проект Рашель, по идее — он делал то же что и Вальтер сейчас, только не вручную. Автоматический поиск по библиотеке, гипномодулятор образов и нейросеть, а все вместе — должный градус благородного научного безумия, как называл это все ее старый научный руководитель. Найти образ в архиве-памяти, впечатать пациенту в сознание и заставить всех верить в него... Если увеличить радиус и сдвинуть настройки в «crazy», вполне возможно, что машина зацепит и чиновников в приемной комиссии. Подберет им в истории достойный образец для реконструкции, зальет мозги полем, выкрутит — кто знает, может и совесть у них найдет. Были же в истории и чиновники, были среди них и достойные, работавшие на совесть и без «ненасильственного» прибабаха. Вальтер из-за стола выругался, должно быть тоже — нашел и прочитал циркулярное письмо. Рашель, решившись, толкнула на старт ползунки. Все разом, под потолком на мгновение мигнул алый свет. Вначале ничего не произошло.

А потом Вальтер встал и по плечам его — тускло, полосами загорелась холодная сталь. Грозная, тяжелая даже на вид кольчуга, на поясе — золотом — сверкнула рукоятка меча. Шлем — корытом, поперек забрала знак — тусклый, оскаленный череп. Что то древнее, черное заскребло по горлу при взгляде на этот знак. Рашель вскочила, сама удивляясь с себя. Что-то толкнуло в ноги шепнуло под ухо, тонким бабкиным голосом: «беги». Застучал, покатившись по полу, стул. Рашель развернулась и побежала.

Она выскочила из пустой лаборатории, пустилась в бег со всех ног — не глядя, опрометью по коридорам. Столкнулась на пути со всегда тихим Вольфом из студсовета — этот сегодня был в черном, будто тоже собрался на реконструкцию. И тоже не читал последний «ненасильственный» циркуляр. Они столкнулись, хотя коридор был широк. Рашель ойкнула, машинально, протерев ушибленное плечо. Вольф отшатнулся, его белесые глаза сошлись, а губы — скривились, проговорив непонятное: «Jude». Серебром — молнии и череп на его рукаве. Снова — непонятный, скребущий душу порыв — бежать... Изнутри по загривку — блеск колючек на проволоке, холод и лай собак. Дым...

Угол, другой, поворот — этот запах преследовал ее еще добрых три этажа. Даже на улице, даже выйдя на ясный солнечный день. Рев старта ударил, прочищая мозги. Рашель снова ойкнула, оглядываясь и соображая, куда же ее занесло.

Парк перед главным входом, на зеленой, залитой солнцем траве стояла арка с надписью: «Фестиваль исторической реконструкции университета». Толпа у стойки регистрации, блеск костюмов и возбужденный гул голосов. «Вальтер попал, бедолага», — успела мельком подумать Рашель. Стайка отличниц на трибуне достаточно бездарно изображали «шестую сексуальную революцию». Впрочем, судя по благосклонному кивку приемной комиссии — решительные, ладно сбитые троечки, округлые пятерки и энтузиазм в глазах — перекрывали нелепость сшитых из карнавальных перьев костюмов. Девчонка с пятого плакала, ловила за вороты преподавателей и что-то пыталась им доказать. Бесполезно судя по масляной роже чиновника из приемной комиссии. Ублюдок явно ловил кайф, по отечески щурился и кивал с важным видом, показывая зареванной реконструкторше циркулярную бумагу с печатью. По гравию — глухо — пророкотали тяжелые, железом кованные сапоги. Очередное «запрещено» заело, перекосившись у чиновника на губах. Потянуло холодом, словно солнце спряталось вдруг. Медведи выходили из-за угла. Обычные, всегда мягкие и спокойные уроженцы системы Урсус — инопланетяне, но вида строго и хорошо знакомого в их университете. «Боже — подумала, опять замерев, Рашель, — в каком они сейчас странном виде».

Они одели высокие фуражки с лазоревым верхом и меховые папахи с красными лентами, лохматые, сбивающиеся на медвежьих головах набекрень, на их ногах гремели слитно тяжелые, подкованные на древний манер сапоги. В лапах реплики старинных винтовок или автоматов — древних, с изогнутым магазином. Вполне рабочие, судя по слитному лязгу затворов. На мордах — или на лицах, Рашель затихла, не зная как назвать их сейчас — засверкали кривые клыки.

— Запрещено, — отдышавшись, проговорил секретарь. Прозвучало тихо и жалко.

— В Сибирь! — прорычал старший из медведей. Поднял тяжелую, с кривыми когтями лапу...

Рашель честно попыталась вспомнить, что такое «Сибирь». Стайка «сексуально-революционных» отличниц завизжала вдруг, хором, на все подряд голоса. Рыжий бухгалтер у кассы внезапно задергался, взлохматив кудрявые вихры, вскочил с места и побежал, как сокровище — прижав к груди ноутбук и большую черную папку. Споткнулся, какие-то синие бумажки полетели дождем из нее. Медведи хором грянули: «Лови рыжего», потом непонятное: «Гойда» и рванулись вперед.

Завыла полицейская сирена, мир в глазах у Рашель закрутился и пошел ходуном. А черный страх почему-то прошел — непонятно с чего, ведь взбесившиеся медведи сейчас были зрелищем действительно грозным и лютым.

Чтобы перевернуть верх дном университет звездного управления, им потребовалось всего два часа. Поймали и деловито уволокли в свою непонятную «Сибирь» чиновников и истошно голосящих отличниц. Отличницы возбужденно махали ногами и вопили на разные голоса, тембр их явно колебался от испуганного, до вполне себе спокойного и изучающего. Потом развернулись, прошли частым гребнем университет — и столкнулись у пруда лицом к морде с людьми в черном, идущем колонной от общежитий. Тоже непонятных, вначале, потом Рашель заметила Вольфа посреди их. Он что-то кричал, вскинув открытую ладонь от груди к солнцу. Медведи взревели в ответ — и крик их теперь был полон первобытной злобы и ярости. Обе толпы — и черные и медведи, разом поперли друг на друга вперед. Поле стычки милосердно заволокла пыль. Изящные башенки агрохимического затянулись травою по крышу, и аисты прилетели вить гнезда на соснах посреди их. За политехом, над озером поднялись черные паруса и флаги с белым, сверкающим черепом. Звон разбитого стекла, пожары и вопли «йо-хо-хо»... потом они дрогнули, закачались, исчезли. Щупальца кракена замелькали над крышами, на месте их. Кто-то побежал к выходам, машины с мигалками, воя, преградили им путь. Полицейские вылезли из них но...

«...опять боже мой, — подумала Рашель, заметив что к горлу вновь подступает страх, знакомый черный и липкий , — эти тоже не пойми в каком виде».

Неведомая сила стесала полицейские лбы и выпятила квадратом тяжелые, рубленные подбородки. Напялила рубашки с завернутыми рукавами, железные каски — корытом и фуражки, с закрывающим глаза козырьком. Страшные — с шипами — дубинки в руках. Они построились клином и поперли не глядя, с размаху лупя дубинками по толпе. Одного вынесло прямо застывшую в испуге Рашель.

— Do you want some Democracy, baby? — проговорил он, проворачивая в руках тяжелую, шипастую, дубинку...

Рыгнул, сально оскалился, потянулся, зачем-то лязгнув пряжкой ремня.

Кусты за спиной раздвинулись, показав миру медвежью, оскаленную от ярости пасть. Звериный рев протек, ударил волною в уши:

— Не потерплю!

Уроженца обычно мирного Урсуса сейчас было сложно узнать. Четверть тонны меха, костей и мышц пролетели над головой и молнией кинулись на полицейского. Тот отмахивался дубинкой, но силы явно были не равны. Впрочем, желать ему удачи Рашель почему-то не захотела. Вместо этого развернулась и побежала опять.

Назад, в свою, укрытую железной дверью лабораторию.

На удивление, она была цела и даже работала — лампы светились и мониторы исправно мигали вдоль стен, отражая творившийся снаружи хаос. Рашель выдохнула, захлопнув за собой дверь. Повернула дважды замок. Посмотрела невидящим взглядом на монитор и устало выдохнула:

— Господи, да что с ними со всеми?

— Историческая реконструкция господин аспирант. Гляжу, ваша машина работает на загляденье.

Рашель тихо ойкнула, сообразив что она здесь не одна. В углу за мониторами притаилась до срока серая, неопределенных форм тень. На глазах у Рашель она выпрямилась, взлохматив клубок нечесаных светлых волос. Вышла на свет, обернувшись — всего лишь — профессором Пьером Тесье, ее старым научным руководителем. Странно — но он улыбался, и улыбка эта сперва испугала Рашель. Господин профессор махнул ей и сел, застучал по клавишам, азартно копаясь в компьютерных мозгах. Внимательно посмотрел на царивший на мониторах бардак. И — опять — заразительно-громко засмеялся...

— Но я... я не... я такого точно не программировала...

— Вы программировали вольный поиск образов в библиотеке мировой культуры, наивный вы человек. А фильтры не настроили... Пытались, но просто не знали, что фильтровать и как. В итоге — посмотрите:

Профессор опять засмеялся, толчком ладони — развернул экран. Картинка с дешевого журнала, судя по графике — нарисованная в древние, докосмические ещё времена. Медведи со страшными мордами, в лапах — сабли, по виду — ищут кого бы сожрать. Она поежилась вдруг, картинка на экране и впрямь — была похожа на то что она только что видела.

— Что это? — аккуратно спросила она, пытаясь разобрать надпись, стершуюся еще бог знает когда.

— Карикатура из какого-то Парижского журнала. Или Берлинского, это неважно сейчас. «Прекрасная Европа и пархатый жидобольшевистсткий медведь» ... И такого нарисовали много, мягко говоря. Достаточно, чтобы первой попасться поиску вашей славной машины. А фильтр на всю эту ерунду вы, милая, прикрутить не догадались.

— Ой — проговорила Рашель, тихо и ежась.

Профессор смеясь разворачивал галерею картинок перед ее носом. Те же медведи в красках, они рычали, размахивали саблями, таскали прекрасных девушек и рвали на части истошно вопящего порося. На студентов с Урсуса они были похожи и впрямь. И плевать, что по жизни студенты те — милые и вполне мирные люди... Ну, то есть медведи конечно.

— Подождите, а как же полиция? Их ведь тоже, получается, приложило — так? Но они в медведей не превратились?

— Ну, да верно, а вы как думали? Вы думаете, «пархатый жидобольшевистский bears» этих картинок не видел? И не нашел карандаша в ответ? У нас в сети шикарная коллекция старого «Крокодила»...

Рашель поежилась, глянув опять. На шикарную, но несколько однообразную подборку карандашных «защитников демократии». Все как один — с квадратными челюстями, дубинами и без — судя по рисовке — мозгов... Хорошо хоть что свободно падающие бомбы полиции не выдают. А может — проще, «кровавую военщину» машина обработать до конца не смогла, не нашла в городской полиции одноглазых. Для проверки она листнула архив с рисунками еще дважды туда и сюда. Выбрала один без медведей и осторожно выглянула за окно. Сравнила — идея профессора, похоже, была верна. Осьминог — аспирант прилетевший по обмену с Лаэрды-три раскинулся в озере, раскидав щупальца по берегам. На голову он нацепил нелепый, но вполне узнаваемый котелок, одним щупальцем — пил чай из тонкой фарфоровой чашки. Остальные семь деловито тащили все не прибитое по берегам. Медведи бродили поодаль, ругаясь и грозя когтями ему.

— Но тогда... ой, — проговорила Рашель задумчиво, — надо же что-то делать!

— Непременно, милая, надо, но — что? Я уже сделал, что мог. Вот так. Думаю, этого будет достаточно...

Он засмеялся, Рашель перегнувшись посмотрела через плечо на экран. Смысла не увидела — судя по монитору, профессор зачем-то сломал университетский климат-контроль. И игрался, выставляя уровни температуры и влажности помещений. Заброшенный медцентр в недостроенном заднем крыле — почему то на нем профессор оторвался, выставив мороз в минус 30 и влажность под самый верх. Потом ползунок ветра — его тоже вперед, до упора, так Рашель поежилась при одном взгляде на цифры метров в секунду. Подумала только: «Зачем ? Он уже тридцать лет на ремонте?».

Профессор рассмеялся, явно поймав ее мысль. Показал язык. Волосы вокруг его головы — встали седым, разлохмаченным нимбом.

Удар прервал ее мысль. Гулкий удар в дверь и голос:

— Рашель открывай. Это я, Вальтер...

— Славный рыцарь. А вы, милая — дама в беде. И машина ваша крутится уже давно. Пора бы ей добраться до архетипов.

Засмеялся профессор, а Рашель — испугалась было, но потом решила открыть. Карикатура там или архетип — а Вальтер, судя по голосу и вправду в беде, и оставлять его там будет обидно.

За дверью был Вальтер и впрямь.

«Но боже мой, — подумала, в третий раз за день, Рашель, — в каком виде».

Шлем сбит, голова перевязана, рыцарские латы закоптились и прострелены в трех местах. Светлые волосы — каша черной грязи и запекшейся, бурой крови. Она стекла на все лицо, лишь глаза сверкали посреди — прямые, упрямые, льдистые. А знак пропал. Угловатый, в виде черепа знак, так испугавший Рашель недавно.

— Вольф, скотина, украл... — проговорил Вальтер, входя. Захлопнул, закрутил на два оборота дверь, дважды дернул — проверил, что заперто. Качнулся, стирая с лица копоть и грязь. Хлопнул ладонью по пустоте на месте сорванной пулей эмблемы.

— Опять, — проговорил он, глухо, стирая буро-алую кашу с лица, — Отдавать не хотел, но... проклятье, как же нам опять не везет — сигн Лютцова снова навешали на вертухаев. Тебя надо спрятать, Рашель. Вольф собрал свору по мерке своей, занял электростанцию и выкупил африканский факультет. Весь. И еще... я видел у него список «неполноценных»...

— Дайте угадаю, — хихикнул профессор из-за угла. Повернулся, опять застучал по клавишам, —

— Ну, да, точно вижу его, — протянул он спустя пять секунд, — точно, он. Как ни странно — полностью соответствует списку тех, кто обогнал юного Вольфа в учебе.

— Это же пол-вуза!

— Две трети, милая моя. Вы опять слишком хорошо думаете о людях. Судя по камерам — юный Вольф собрал уже многих у себя под рукой и временем хаоса воспользовался, похоже, тоже умело. Планетарная электростанция уже под ним... «Историческая реконструкция» говорите? Эх, милая моя... Электростанция, и при ней же — мусоросжигающий цех. Там очень удобные печи.

Рашель обдало холодом — по венам вновь плеснул черный страх. Лай, блеск колючки и тяжелый удушливый запах. Наваждение от машины — она встряхнулась, прогоняя его. И сказала, решительно:

— Надо его остановить...

— Как ?

— Просто. Выключим машину.

Кинулась к компьютеру на этих словах. Села. Пять минут сосредоточенного стука по клавишам — и полоса на экране «Доступ запрещен». Вольф что-то знает. Или просто совсем не дурак. Пароли сброшены, доступ Рашель кто-то обрезал снаружи. До собственного же проекта, вот гад. Сигнал связи, пиликанье исходящего вызова в терминальном окне. Полиция — этих Рашель сразу сбросила, увидев в окне вызова «крокодиловскую» плосколобую морду с квадратной челюстью. И — на фуражке — украденный у Вальтера знак. Новый вызов, в наглую, на самый верх, в кабинет планетарного мэра. У него должны были быть аварийные коды от всего на свете. Должны были... но...

Еще у мэра сейчас была шелковая шляпа-цилиндр и сигара в уголке губ. В правом. «По традиции играет на понижение», — это профессор из-за плеча у Рашель посмотрел, увидев — прошептал непонятное. Пальцы мера перебивали невидимые бумаги, пока он слушал Рашель. Дослушав — он важно кивнул. И отключился, бросив невнятное «ничего страшного, рядовая оптимизация».

— Чего? -пробормотала непонимающая Рашель.

— Расходов, само собой, похоже, ваша машина достала всех. Историческая реконструкция и, судя по цилиндру с сигарой, там реконструируется некто Морган Джи Пи. Показать такому «оптимизацию» с «полной загрузкой» — и боже храни нас всех. Я бы не стал надеяться на его совесть.

— Ну, значит и мы не будем... — Сказал Вальтер, вставая.

Рашель хотела спросить: «а на что же тогда»? Не спросила — как-то внезапно стало не до того. Просто рванулась и выскочила вслед за Вальтером наружу за дверь. И, прежде чем кто-то успел возразить — захлопнула и закрыла на два оборота.

Снова на улице в парке — только он изменился, стал густым и дремучим, как лес. Над шпилями агротехнического курлыкали аисты, у входа лежал кверху колесами и дымил полицейский броневик. Деревья надвинулись, разом став гуще, тени упали, преградив путь. Невнятный шорох в кустах. Рашель замерла — звук закружился, пошел по кронам, потом низко, почти у самой земли. Сзади, спереди и по бокам. Вальтер замер, поворачиваясь на звук. Усмехнулся, сказав непонятное:

— Помнят. Ну и мы тряхнем стариной.

И аккуратно поднял вверх руки.

— Хоть это и не та старина, которой я тряхнуть думал, — пробормотал он оглядываясь.

Затрещали кусты, Медведи вышли, окружая его. На мохнатых папахах — горели ярко алые ленты.

— Ну что, немец... Если нас ищешь — то, поздравляю, нашел. А если до Вольфа и его черных бежишь — то поздравляю опять, добегался.

— Мой предок — в крестовые походы ходил, а Вольф — тупой лавочник. Мне до него бегать невместно. А к вам разговор есть...

— Ну, раз разговор, — оскалившись, проговорил протяжно медведь. Вальтер усмехнулся — прямо ему в клыки:

— Напои чаем, towarisch.

— Арктурский волк тебе... — пробурчал старший медведь, потом заметил у Вальтера за спиной Рашель — подобрел, махнул приглашающе лапой.

От тепла и медвежьего чая Рашель почему-то развезло — мир перед глазами поплыл, закачался, обнимая и раскатывая вереницу странных, не из этого времени образов. Вот трещит огонь в очаге и по стенам медвежьего логова в общежитии — почему-то оно было деревянным сейчас, и по нему плыли капли смолы, сверкая желтым, приятным для глаза блеском. Откуда у них в общаге взялись крепкие сосновые стены и почему над головой шумит крепкое, раскидистое дерево с алыми ягодами, почему за столом булькает, шипя, самовар и почему мир вокруг разом стал таким уютным и правильным. Вальтер говорил, и медведи рычали и лампа качалась от их голосов, бросая в глаза потоки неяркого теплого света.

Люди, медведи, Вальтер, еще какой-то мужик с орлиным профилем и лохматой седой бородой. Карта, развернутая над столом. Разговоры:

— Ну что, опять мир спасать? — рычал, проводя когтями по затылку громадный и серый медведь. На его загривке топорщилась мягкая и уютная шерсть, такая, что продрогшей Рашель захотелось в ней закопаться.

— Назвался груздем... — улыбнувшись, ответил Вальтер, — Ладно... А как?

— Подстанция, взорвем — пока на резервную переключатся, вся планета без света полчаса просидит. Ничего... Зато все излучения точно отключатся.

Это говорил, проводя ладонью по карте тот самый, бородатый, с орлиным носом мужик. Вальтер, соглашаясь, кивнул. Старший из зверей страшно оскалился, помотал тяжелой и лохматой башкой:

— Все-то тебе взрывать. Ну ладно, дело богоугодное. Жаль лишь, что у машины мозги-то проветрятся а вот у людей...

— У людей — посмотрим. Ладно, towarisch, пора идти.

Мир свернулся и развернулся в глазах у Рашель. Стал большим и широким как поле. С кромкой леса на горизонте и черные птицы закружились, закаркали над головой. Медведи — рыча, шли фронтом и красные флаги раскачивались над их линией. Колесная бричка — тачанка, с неприличной надписью на борту. Реальность съежилась, забилась в угол сознания, прикинувшись страшным, без выхода, сном. А мир стал реальным сейчас. Большим, грозным словно корабль сорвавшийся со стапелей. Он оттолкнулся от берегов и поплыл вновь по волнам ожившей истории.

Черные птицы в небе, багрово-алый, болезненно яркий закат. Знакомые пейзажи испарились, растаяли, заменившись огромной, безбрежной степью. Алые, качающиеся головы маков, от горизонта, черным — молодой, горько пахнущий дым. Высокие башни и стены вдали, зигзагом — медведи зарычали, мир под Рашель закачался, переходя с места и в бег. Казалось — она узнала контуры электростанции под угловатыми башнями замка. Над крышами -черный, удушливый дым. Вальтер поднялся, в руке его — сверкнул льдистой полосой меч. Чёрные люди Вольфа — линией, навстречу им. Медведи, рявкнув, пошли на штурм. Когда ряды столкнулись — вспышка и грохот были таковы, что оглушенная и ослепшая разом Рашель потеряла сознание.

Потом увидела профессора Пьера Тесье. Открыла глаза и долго пыталась понять очнулась ли она, или старый научный руководитель ей только снится. Потом решила, что очнулась и приподнялась на белых простынях. Удивилась, узнав медицинский бокс. Полный запаха лекарств, озона и свежей краски.

— Пришли в себя, милая? — проговорил профессор, наклоняясь над ней. Слава богу — теперь он больше не смеялся по странному и волосы пригладились на его голове. Наваждение реконструкционной машины прошло. Должно быть, хотя и в прошлом виде он был интересен и мил. Во всяком случае — не скучен.

— Слава богу, — повторил он, склоняясь, — я уже стал бояться за вас. Простите, вам достался неудачный паттерн — вечный испуг, стресс и, похоже, на фоне его под конец у вас начались галлюцинации. Все хорошо. Ток выключился, машина перезагрузилась и больше не пугает ваши прекрасные во всех смыслах мозги. Отдыхайте.

— А где я? — переспросила, поднимаясь, Рашель. Оглянулась — и долго смотрела на знакомый пейзаж за панорамным окном. Парк, высотные кубы ректората, Университетский, только странно одно. Действующего медицинского крыла в их ВУЗ-е не было.

— А это? Наш новый университетский медцентр. Теперь он, только не удивляйтесь, действующий. Да, знаю, стоял на ремонте уже почти тридцать лет. Но сейчас — машина, не знаю уж к сожалению или к радости подействовала решительно на всех. Мне достался «безумный ученый», типаж интересный, но увы — склонный к безумному смеху и розыгрышам. Я заметил, что наши добрые медведи тащат в «Сибирь» всех подряд. Они брали слова из картинки, картинку из журналов, а в тех журналах, из которых машина таскала образы на реконструкцию — их авторы про Сибирь и Гулаг не знали ничего, кроме того, что там холодно. Понизить температуру в недостроенном медцентре, так чтобы медведи устроили свою «Сибирь» именно там — моим, искаженным «безумным ученым» мозгам это показалось хорошей и забавной идеей. А дальше — просто, повторяюсь — про Гулаг паршивые журналы не знали почти ничего. Машине пришлось идти вглубь и брать более-менее реальные факты. А в итоге у нашего ректората случилось «Перевоспитание трудом», а медцентр заработал, спустя тридцать лет простоя.

— Может, еще раз включим? В библиотеке порядок бы навести...

— Не получится уже, — ответил профессор, разом помрачнев, — Медведей из нашего вуза отчислили. А Вольфа — нет. Списали на временное помрачение разума в результате работы не отлаженной, как надо машины. А таскать начальство за шкирку — увы, в глазах комиссии это грех куда больший, чем Вольфова печь. Ладно, не забивайте голову и отдыхайте. Пока. Отдохнете — зайдите ко мне. Будет вам и Вальтеру предложение.

Струны путались, звуки плыли, то ложась в красивый и плавный мотив, то опять — сбиваясь на несуразицу. Всего три, но наука оказалась велика и не сразу поддавалась тяжелым когтям на лапе медведя. Мерцал космос на экранах старого фраховика. Туманности разворачивали крылья — рыжая, радужная бабочка на кормовых и фиолетово — огненный конь на правых. По носу — черная бездна и фантастически — яркий, льдистый Альдебаран. Лучи его текли сквозь экраны пилотских кают. Мерцали на лохматой, поседевшей местами шерсти бывшего студента университета.

В рубке он был один — уроженец Урсуса, лохматый, поседевший разом медведь. Он, захваченный в недавнем приключении треугольный музыкальный инструмент и небрежно поставленная на пульт чашка черного, тягучего чая. Музыка поддалась, зазвенела, цепляясь за звездный луч. Трофей из странного, случившегося в университетских стенах приключения. В углу монитора замигал красным вызов межпланетной сети. Что-то намечалось, и Урсус, похоже догадывался — что. Он ударил по струнам лапами еще раз, отхлебнул чай и потянулся к иконке почты.