Бомжиполис 2

БОМЖИПОЛИС 2 ЧАСТЬ

Глава 1.

Утро выдалось почти райским — по меркам СНР, конечно. Никто не стрелял, ничего не взрывалось, и даже уличный кот не гнался за крысой, а задумчиво смотрел в небо, будто ждал чего-то великого. Или ужасающего, кто знает?

На крыльце полуразвалившегося домика, где квартировал дед Металлист, четверо героев нежились в ленивом ничегонеделании. Калид тянул из бутылки последнюю бутылку огуречной текилы. Евдоким сосал трубочку из пустого пакетика, утверждая, что «там ещё остался сок на стенках». Саймон дремал, укрывшись газетой с заголовком «Сесенские шахтёры требуют повышение зарплат». А дед ковырял в зубах гитарным медиатором, изредка мыча под нос забытую мелодию из времён, которые из их компании застал только он.

— Лепота... — протянул Калид, закинув ногу на перила. — Если это не счастье, то я даже не знаю, что.

— Счастье — это когда тебе не нужно сражаться с поехавшим мужиком в силовой броне, — философски заметил Евдоким.

Тут солнечный свет начал медленно тускнеть. Сначала слегка, словно кто-то опустил прозрачную занавеску. Потом — сильнее, пока весь двор не оказался в холодной тени. Тишина наступила почти священная: ни скрипа, ни жужжания мух, ни скандала с соседнего двора.

— Эй... — сказал Дед, морщась. — Это у меня катаракта или...

Все подняли головы.

Прямо над ними, перекрывая небо от горизонта до горизонта, медленно и величественно плыл корабль. Он был похож на гигантский дирижабль, но без привычных деталей: ни корзины, ни турбин, только окна были где-то там сверху. Просто гладкое, металлическое брюхо, покрытое странными символами — будто кто-то выжег на нём манифест на языке, которого никто здесь не знал. Он не гудел, не скрипел — он молчал. И летел ровно, без колебаний, словно точно знал, куда направляется.

— Это... чё это вообще? — прошептал дед Металлист, невольно опуская медиатор.

— Рептилоиды, — уверенно заявил Евдоким, будто знал их лично. — У них всегда такое чувство вкуса.

Саймон вскочил, сбросив газету и сорвав свои очки для чтения с носа.

— Так! Всё! В машину! Сейчас же! — голос его дрожал не от страха, а от какого-то древнего инстинкта. — Пока не поздно! Валим в Бомжиполис! СЕЙЧАС ЖЕ!

— А может, это туристы? — пробормотал Дед.

Корабль тем временем продолжал свой безмолвный полёт. Прямо в сторону Бомжиполиса. И тень от него казалась всё длиннее. Она покрывала почти весь загородный район Мории.

— Ну да, туристы, — хмыкнул Евдоким. — Только по их "туризм" и "захват" — одно и тоже слово.

Машина деда Металлиста была настоящим зверем — массивная, блестящая, с ревущим двигателем и отточенными линиями. Она выглядела не как хлам с разборки, а как заботливо собранный проект — быстрый, надёжный и с характером. Такой подарок Дед получил от Саймона после того, как его прежнюю машину уничтожил Лаптерман.

— Вот она, ласточка, — с гордостью сказал дед, усаживаясь на пассажирское. — Саймон после той заварушки сказал, что я заслужил новую. Ну и вот эта мечта с колёсами.

— И в этот раз её никто не раздавит, — буркнул Саймон, заводя мотор. Он вёл машину сам — как и в те времена, когда ещё начинал свой путь.

Они мчались по трассе, и машина уверенно глотала километр за километром. Где-то впереди в небе по-прежнему зависал огромный космический корабль, похожий на дирижабль, только с устрашающе строгим силуэтом и габаритами жилого квартала.

— Может, это Лаптерман вернулся? — пробормотал дед, не сводя глаз с неба. — Пришёл мстить.

— Да не, у Лаптермана же была только броня, — отмахнулся Евдоким. — Это сто процентов рептилоиды. Настоящие. Я же читал в интернете — у них корабли такие, ну такие молчаливые, как не знаю, что. Летит — и тебе сразу неуютно становится.

Калид сидел и молча размышлял. Он не торопился вставлять своё мнение. В этом молчаливом гиганте было что-то хищное. Что-то, чего он никогда не видел, но почему-то узнал.

Впереди машины уже начали останавливаться. Люди выходили, доставали телефоны и снимали, будто наблюдали за редким небесным парадом.

— Цирк им что ли приехал, — пробормотал Калид.

Корабль навис над Бомжиполисом так низко, что казалось — ещё чуть-чуть, и он заденет верхушки местных небоскрёбов. Их стеклянные фасады дрожали, отражая воронкообразный силуэт гигантской летающей махины. Тень от корабля почти полностью накрыла центр города, как чёрное покрывало.

— Да он сейчас крышу мэрии снесёт, — выдохнул Евдоким.

— Там у нас у всех давно уже крыша поехала, — буркнул Саймон, выворачивая руль.

Они ехали прямо к зданию партии — старому белому зданию с большим флагом СНР, который не меняли со времён каких даже Дед не застал. Но подъехать близко не удалось. Вся площадь перед зданием была заполнена людьми. Толпа кричала, махала руками, снимала всё на телефоны, и в общем напоминала фестиваль паники, абсурда и любопытства.

— Что тут у них вообще происходит? — нахмурился Саймон, заглушая двигатель.

Они вылезли из машины и, проталкиваясь сквозь возбуждённую и разноголосую толпу, подошли ближе. И в этот момент из брюха зависшего над городом корабля отделился небольшой чёрный самолёт — компактный, изящный, почти как игрушка, только с резким, стрекочущим звуком двигателей.

— О, это уже десант? — предположил дед.

Самолёт начал стремительно снижаться и, к изумлению, всех, приземлился прямо на ухоженную клумбу у входа в здание партии. Цветы расплющились под шасси, часть земли вывернуло, но иначе — мягкая посадка, почти аккуратная.

— Клумбу жалко, — пробормотал Калид.

Толпа взревела, как один большой организм.

— Пришельцы! Это пришельцы! — кричали из разных углов.

— Там точно рептилоид! У него щупальца под костюмом! — визжал кто-то особенно нервный, по-видимому это был Евдоким.

Ребята успели протиснуться ближе, пока остальные продолжали щёлкать затворами и снимать.

И тут, под общее напряжённое молчание, стеклянный козырёк кабины приподнялся — медленно, с лёгким шипением.

Изнутри вылезла обычная человеческая девушка. На вид лет двадцать пять. Строгая длинная причёска, чёрная военная форма, аккуратная фуражка и довольно доброжелательное лицо, которое совсем не соответствовало её строгой форме.

Толпа онемела. Тысячи глаз уставились на стройную фигуру в чёрной форме. Камеры дрожали в руках, у кого-то от волнения, у кого-то от страха. Все ждали чудовищ с глазами на стебельках, ксеноморфов с мохнатыми клешнями, слизь, лазеры — ну, хоть что-то потустороннее. А вышла… эта девушка. Обычная. Слишком обычная, чтобы быть настоящим пришельцем.

И вот она заговорила. Голос её был чётким, уверенным:

— Здравствуйте, жители планеты Земля. Вас приветствую я — представитель Курий из Марсианской Империи Четвёртого Порядка. От лица нашего великого правителя Альберта фон-Штицкина я выражаю благодарность. Спасибо, что продали нам свою планету.

Толпа зашумела, но больше от непонимания.

— Очень умно, — продолжала она, не обращая внимания на толпу, — Что ваше земное правительство согласилось на наше щедрое предложение. А теперь… давайте перейдём к оглашению нового порядка.

Слова «новый порядок» прозвучали, как раскат грома. Народ заволновался. Кто-то начал оглядываться. Кто-то — снимать быстрее. Но прежде чем девушка продолжила, к самолёту выбежал Саймон.

— Постой! — крикнул он, размахивая руками. — Я… как правитель этой страны… не получал ничего! И ничего не продавал!

Толпа ахнула, но не от речи Саймона.

В этот момент Саймон обернулся — и застыл.

Сзади раздался бархатный, насыщенный голос:

— Да… Я согласен. Я тоже не понимаю, почему это транспортное средство висит над моей страной?

И тогда — все ахнули вновь. Ахнули оттого, кто это сказал.

Глава 2.

За день до того, как в небе над Бомжиполисом появился корабль, в другой части мира царило спокойствие — казалось бы. На окраине столицы нейтральной страны, в строгом, глянцевом здании из бетона и стекла, два охранника стояли у главного входа. Над ними, вдоль металлического забора, развевались флаги всех стран Земли — пёстрые, мерцающие на ветру, будто живые.

— Слушай, вот если бы подошёл кто-то… важный, — лениво проговорил один, поигрывая автоматом, — ну, если не по списку.

— По уставу, что делать? — отозвался второй, щурясь на флаг своей страны. — Только того, кого сказало начальство пускать.

— А если кто-то придёт… ну, скажет: «Пусти, иначе...» — Первый махнул рукой, изображая угрозу.

— Тогда защищать. Даже если это будет стоить нам жизни, — хмыкнул второй. — У нас инструкции, не забывай.

Они помолчали пару минут.

— А если… — голос первого стал тише, почти задумчивым. — Если Бог придёт? Вдруг… сам Бог попросит войти. Прямо скажет: "Отвори врата"?

Тот, что стоял ближе к двери, усмехнулся.

— Тогда, наверное... — он не успел закончить.

Всё вокруг внезапно погрузилось в яркий, невозможный свет — ослепительный и чистый, как полярное сияние, сошедшее с небес. Перед ними, из воздуха, как бы сворачиваясь из света и дыма, появилась лестница. Она спустилась с пустоты неба и застыла, ступени словно были сделаны из света и стекла одновременно.

По ней неспешно, словно ступая по облакам, шёл человек. Высокий, стройный, с длинными золотистыми волосами, развевавшимися, будто под водою. Он был одет в белый плащ, без пятнышка, и его лицо — ясное, мудрое, будто бы невозможное — будто несло в себе образ всех знаний сразу.

Охранники в оцепенении замерли.

— Г-господи... это ты?.. — прохрипел первый, бессознательно роняя оружие. Он рухнул на колени, как будто мышцы сами приняли решение.

Второй, не раздумывая, последовал его примеру. Лица их были полны благоговейного ужаса.

Высокий человек, не удостоив охранников ни взглядом, ни жестом, прошёл сквозь двери. Его белоснежный плащ слегка колыхался, оставляя за собой лёгкий след золотистой пыли, которую он лениво стряхнул с правой руки.

Он двигался уверенно, будто знал каждый изгиб и уголок этого мраморно-стерильного коридора. Вдруг в конце этого самого коридора хлопнула дверь, и из неё с грохотом вылетел человек. Он был среднего роста, худощавый, с непропорционально длинным носом, в мятом костюме и галстуке, завязанном набекрень. Его голос был резким и сиплым, словно всё время он на всех кричал:

— Ублюдки! — прорычал он. — Что вы несёте?! Мадагаскар не будет продан каким-то утыркам! Сами с этим разбирайтесь, но я не сдамся!

Он с силой захлопнул за собой дверь и с важным видом направился по коридору… пока не увидел идущего навстречу человека.

В ту же секунду его лицо изменилось. Глаза округлились, губы вытянулись в молчаливый “о”, и всё его тело застыло, словно парализованное внезапной истиной. Он хотел что-то сказать — может, ругательство, а может, вопрос, — но вместо этого из горла вырвался лишь какой-то нечленораздельный звук.

Не глядя больше вперёд, он резко свернул в сторону и быстрым шагом удалился, опустив взгляд в пол, будто встретил нечто, что страшно даже осознавать.

А человек продолжал идти. Он подошёл к двери, откуда вышел ворчливый политик, и вошёл внутрь, не замедлив ни шага.

Комната, в которую он вошёл, разительно отличалась от внешней строгости здания. Просторное помещение было оформлено с вычурным вкусом: мягкое золотистое освещение лилось с потолка, стены были отделаны панелями из красного дерева, а в центре возвышалась круглая сцена. На ней — полированный овальный стол и дюжина роскошных кресел, обитых бархатом.

Большинство присутствующих уже разошлись, оставив только пятерых. Те стояли на сцене, сбившись в плотный круг и оживлённо что-то обсуждали, не замечая ничего вокруг. Их костюмы — строгие, дорогие, с вырезанными на лацканах эмблемами неведомых организаций — блестели в свете люстр. У их ног стоял низкий столик, на котором покоилась бутылка с тёмно-багровой жидкостью и пять тонких бокалов.

Человек с золотыми волосами не замедлил шага. Он спокойно взошёл по ступеням на сцену, подошёл к столику, обвёл взглядом говорящих — и без колебаний схватил бутылку, сорвал с неё пробку и жадно припал к горлышку.

Он отпил — и сразу же с силой выплюнул жидкость.

— Что это такое?! — произнёс он, и, хотя голос его был резким и гневным, в нём слышалась странная, почти церковная торжественность, будто каждое слово звучало как заклинание.

Один из пяти, не оборачиваясь, махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, и бросил:

— Всё, Лаптерман, вали. Скажи спасибо, что хоть поговорить тебе с нами разрешили.

Тот, кто сказал это, наконец повернулся. Его взгляд скользнул по лицу незваного гостя — и в следующий миг застыл.

Губы его задрожали, лицо побледнело, и он отступил на шаг, будто перед ним открылся бездненный ужас.

— Попердели?.. — прошептал он, почти молитвенно.

— Да, я, — резко ответил Попердели. — Я тебя спросил, что в этой бутылке? Вы тут за тридцать лет совсем разучились вино готовить?

Один из мужчин, всё ещё держась за край стола, хмыкнул, будто вопрос показался ему забавным.

— Это не вино… Это кровь девственниц. Ну… чтобы не стареть, ты же сам понимаешь...

Попердели посмотрел на него как на чумного. Его взгляд стал ледяным, вены на руке вздулись — и в следующее мгновение бутылка с громким звоном разлетелась о голову говорящего. Тот рухнул назад, и его тут же подхватили другие, не давая упасть.

Женщина из их круга — высокая, с идеально уложенными волосами и лицом, на котором не дрогнул ни один мускул, — воскликнула с возмущением:

— Да как ты смеешь драться с представителем Мирового Правительства?!

— А как вы имеете право продавать Землю каким-то ублюдкам?! — отрезал Попердели с такой мощью, что её лицо будто потеряло голос. Она сразу замолчала.

Но тут вмешался другой — лысоватый, с поджатыми губами, он попытался говорить спокойным голосом, но каждый слог звучал как трусливая уловка:

— Да кому она нужна? Всё равно мы выполняем квоту по душам, и всё будет норма…

Шлёп!

Попердели отвесил ему звонкую пощёчину.

— Какая нахер квота по душам?! Вы тут что, совсем без меня с ума посходили? Как такие, как вы, вообще до таких должностей добрались?!

Тут подал голос тот самый, что только что очухался после бутылки и, держась за голову, прохрипел:

— Ну как-как… Естественно нам Маммон помог…

Глава 3.

Саймон застыл, уставившись на фигуру в белом плаще. Его мозг отказывался верить в увиденное: перед ним стоял Попердели. Легенда. Миф. Человек, исчезнувший из жизни страны задолго до её нынешнего забвения. Но вот он — живой, высокий, как будто высеченный из мрамора, уверенный и без капли сомнения в глазах.

Попердели шагнул вперёд, прямо к черноволосой женщине в чёрной форме, что секунду назад заявляла о передаче Земли под юрисдикцию Марсианской Империи Четвёртого Порядка.

— Дорогая леди, — начал он спокойным, но властным голосом, — прошу вас прекратить процесс передачи планеты Земля под ваше управление.

Он вытащил из-за пояса потрёпанную, местами в крови, пачку документов, развернул её и бегло пролистал, как будто сам только что составил и подписал каждый лист.

— Вот он, — сказал он, указывая пальцем на один из пунктов, — договор о продаже планеты Земля за… тридцать тонн серебра, двадцать тонн золота, — он махнул рукой. — Бла-бла. Всё это было подписано только вчера. А согласно нашему эээ… земному законодательству, — он поднял бровь и выдержал паузу, — такие соглашения вступают в силу только через трое суток. То есть... у нас есть ещё два дня.

Толпа притихла. Женщина в чёрном молча смотрела на Попердели, пытаясь понять, действительно ли всё происходит наяву. Её лицо чуть дрогнуло. Затем она едва заметно кивнула:

— Хорошо. Удачи вам… господин Попердели.

Она развернулась, поднялась обратно в самолёт и села за штурвал. Через несколько секунд лёгкий гул набрал обороты, и самолёт взмыл в воздух, направляясь обратно в брюхо громадного корабля, парящего над городом.

Саймон наконец нашёл в себе силы выдохнуть. Все вокруг зашептались, словно только сейчас смогли поверить, что стали свидетелями чего-то исторического.

Попердели смотрел ей вслед долго, пока самолёт не исчез. Затем он медленно повернулся к Саймону:

— Ты здесь главный?

Саймон замялся и зачем-то почесал шею:

— Ну, как бы… не я один. У нас, в общем, коллективное руково…

— Идём, — резко прервал его Попердели и направился к зданию партии.

Саймон, не задавая лишних вопросов, махнул рукой остальным. Дед, Калид и Евдоким подхватились и поспешили следом. Толпа, словно почуяв зрелище, рванулась было за ними, но Дед Металлист повернулся и, особо не выбирая выражений, коротко и доходчиво отослал всех в пешее путешествие по известному маршруту. Толпа отступила, будто испугавшись призрака старых времён — и они остались наедине со своими мыслями.

Дверь партийного здания захлопнулась, отрезав их от воя толпы и любопытных глаз. Внутри было тихо, почти торжественно, как в мавзолее.

Первым нарушил молчание Евдоким:

— А как вы так долго жили? Вы, что рептилоид?

Дед не отставал и тоже задал вопрос:

— Попердели, мать твою, тебя ж съели, как ты выжил?

Калид, который обычно не лез в разговоры, тоже не удержался:

— А правда, что у вас кровь золотая?

Попердели не остановился, не обернулся, только бросил через плечо:

— Рыжая.

Ответ вышел коротким, без тени иронии. Будто это действительно был единственный нужный ответ. Он внимательно осмотрел здание, словно проверяя, всё ли осталось на своих местах. Затем повернул к коридору и пошёл в сторону партийной библиотеки. Не сговариваясь, все четверо двинулись в след за ним.

Они вошли в библиотеку, где воздух хранил запах старых переплётов, чернильных мыслей и давно забытых идеалов. Саймон огляделся, как будто здесь всё было и знакомо, и странно одновременно. Затем, сдержанно кашлянув, он спросил:

— Простите, И. И. Попердели, а что мы тут делаем?

Попердели не ответил. Он молча прошёл между стеллажей, его взгляд скользил по рядам книг, будто он точно знал, что ищет. Затем уверенно подошёл к полке у дальней стены и потянулся к книге на самой верхней полке — алый переплёт, тиснение золотом, без названия. Только он, со своим ростом под два метра, мог дотянуться до неё без стремянки.

Он снял книгу, повертел её в руках, открыл и что-то мельком глянул, словно проверяя подлинность. После этого подошёл к другой полке в противоположном углу, на первый взгляд — самой обычной. Он вытащил вторую книгу, потёртую, с облезшей обложкой. Как только он это сделал — раздался глухой щелчок, затем шум и дрожь пошли по полу, как будто сам дом вздохнул.

Из-под ковра в центре комнаты медленно открылся тайный люк, в воздух ударила пыль. Под ним — старая винтовая лестница, ведущая вниз в каменную темноту.

— Офигеть, — прошептал Евдоким. — Это что? Ваша секретная лаборатория?

Попердели уже ступал на первую ступеньку.

— Да, — ответил он, даже не оглядываясь. И пошёл вниз.

Остальные переглянулись, пожали плечами и, как настоящие искатели приключений, шагнули за ним в неизвестность.

Попердели впервые за всё их недолгое знакомство начал говорить больше двух слов подряд, и это удивило всех не меньше, чем тайный спуск в подземелье.

— Тут моя лаборатория, — произнёс он глухо, эхом отдаваясь в бетонных стенах. — Я не могу поверить, что делаю это сейчас. Я был здесь так давно… и так недавно одновременно…

Саймон и остальные осторожно спускались за ним, ступени скрипели под ногами, в воздухе витала пыль и запах машинного масла. Дед, спускаясь чуть быстрее других, спросил:

— Попердели… так это выходит, ты не умирал? Ты, что, нас всех обманул?

Он говорил без обвинения — скорее с ноткой растерянной обиды. Даже его обычно насмешливый голос прозвучал устало. Попердели обернулся на ходу, не прекращая спуск:

— Что? Нет. Я действительно умер. Меня съели… мои же товарищи, когда мы попали в шторм, и нас выбросило на берег.

Евдоким оторопел:

— Подождите… вас съели… не какие-то там туземцы?

— Чего? — Попердели хмыкнул, даже с каким-то омерзением. — Нет, конечно. Что за дурацкие выдумки?

Он замолчал, потом добавил, чуть тише:

— Когда я умер тогда, я… по…

Он осёкся на полуслове. Все замерли.

— Нет. Думаю, мне не стоит вам этого рассказывать. Я и так нарушил закон, выбравшись в этот мир.

Евдоким открыл рот, чтобы задать вопрос, но передумал. Что-то в голосе Попердели остановило его — он никогда не слышал такого холодного, почти печального тона.

Тем временем лестница закончилась, и они вошли в обширную комнату с белыми стенами. Просторный зал был залит ровным светом — источник которого так и не удалось разглядеть. Посреди комнаты стоял диван, повсюду валялись бумаги с чертежами, схемами, надписями на непонятных языках. По периметру располагались пьедесталы, на которых возвышались странные изобретения и какие-то древние вещи из золота. Все замерли, осматриваясь. И никто не знал, с чего начать. Попердели же быстро и целеустремлённо метался по комнате, переворачивая ящики, просматривая кипы бумаги, отбрасывая в сторону ненужное, бормоча себе под нос странные обрывки формул и непонятные выражения. Он был сосредоточен, словно искал что-то, о чём знал только он один — что-то важное, что-то давно потерянное, но необходимое сейчас.

К нему подошёл Калид, держа руки за спиной, будто боялся потревожить мастера за работой:

— Попердели, извините… а этот, кто там у них главный в этой… Четвёртой Империи? Альберт вроде бы… Это же не тот, который развязал мировую войну?

Попердели не отрывал глаз от какого-то пожелтевшего листка, весь в цифрах и символах:

— Не знаю. Возможно. Хотя… — он нахмурился. — Я-то думал, что он в сорок пятом застрелился. А, видимо, нет. Выжил, сукин сын. Теперь вот на Марсе обитает?

Он на секунду замолчал, вперившись в чертёж, затем заговорил вполголоса, будто бы уже и не с Калидом, а сам с собой:

— Да где это видано, чтобы кто-то жил на Марсе… Да к тому же такой гнилой человек…

Калид не стал ничего отвечать — только кивнул и отошёл чуть в сторону. Его взгляд упал на странный предмет, лежавший прямо на полу: длинный меч с причудливой гардой, чья рукоять была обёрнута чем-то вроде засохшей лозы, а на лезвии поблёскивали древние символы.

Он аккуратно поднял меч с пола, покрутил в руках:

— А это зачем? — спросил он, обращаясь снова к Попердели.

Тот, не взглянув, машинально протянул руку, чтобы взять меч. Но схватил его прямо за лезвие. Меч тут же пронзил его ладонь. Из руки Попердели хлынула густая, тёплая оранжевая кровь, словно расплавленная медь.

Попердели быстро отдёрнул руку, бросив взгляд на Калида. В его голосе не было ни боли, ни злобы — только раздражение:

— Просто меч прикольный. Мне его в Египте вроде бы подарили…

Он спокойно поднялся, нашёл на полке небольшой стеклянный флакон с мутной бирюзовой жидкостью. Несколько раз встряхнул его, и, не морщась, вылил содержимое прямо на кровоточащую ладонь. Смесь зашипела, пар взвился в воздух, а рана на глазах начала затягиваться.

Никто не осмелился спросить, что это была за жидкость.

Пока Попердели продолжал метаться по своей старой обители, методично переворачивая всё, что только мог, остальные осторожно осматривали странное место. Повсюду валялись какие-то старинные чертежи, приборы, устройства непонятного назначения — одни тихо жужжали, другие издавали еле уловимое свечение.

Дед, стоя у какого-то шкафа, пробормотал себе под нос, даже не ожидая, что кто-то его услышит:

— Вот это человек… настоящий авантюрист… Даже после гибели стремится помочь своим ребятам… эх…

Тем временем Евдоким привлёк внимание Саймона — он заметил странный прибор, напоминавший одновременно и телескоп, и кофемашину. Он показал на него пальцем, и вот уже вдвоём они склонились над устройством, рассматривая какие-то циферблаты, вставки из золота и светящиеся шкалы. Евдоким даже постучал по корпусу костяшками пальцев — металл отозвался гулким звуком.

И вдруг — шум. Где-то наверху, на лестнице, что вела в библиотеку, послышался скрежет. Кто-то шёл вниз. Тяжёлые шаги приближались.

Все в комнате тут же напряглись. Калид молниеносно потянулся за пистолетом, но Попердели оказался быстрее всех — откуда-то из-за пазухи он извлёк массивный золотистый пистолет с пятью гравировками на стволе. Он встал у стены, у самой двери, наготове. Его лицо стало суровым, сосредоточенным. Было видно, что он и раньше держал оружие в руках… и не раз стрелял.

Тишина — только шаги.

И вот — хлопок двери.

В комнату вбежал Аверин, запыхавшийся. Он оглянулся, не замечая вначале никого:

— Попердели! Попердели, ты тут?!

Попердели резко вышел из-за стены, появившись прямо перед ним.

— Я тут, — коротко сказал он, убирая оружие обратно.

Аверин от неожиданности даже вздрогнул, на мгновение задумался, живо ли у него ещё сердце, но потом обрадованно потянулся к нему для приветствия.

Однако не успел он сказать и слова, как с лестницы, с тяжёлым дыханием и пыхтением, появился ещё один человек — Лаптерман.

Едва его лицо показалось в дверном проёме, Дед, не раздумывая ни секунды, рванулся вперёд как молодой. Он налетел на Лаптермана с силой и сбил его с ног, опрокинув на пол.

— Ах ты ж гад пархатый! — проревел он, наваливаясь сверху. — Я ж тебе говорил, если ещё раз увижу — гроб закажи!

Все замерли. Даже Попердели.

Аверин с трудом стаскивал Деда с Лаптермана, но тот вырывался, словно молодой бык.

— Уйди! Я ему ногу сломаю, гаду!

— Дед, да успокойся ты! — кричал Калид, подбегая на помощь. Вместе с Саймоном они наконец прижали старика к стене, где он, ворча и дыша как паровоз, всё ещё пытался пинать воздух.

Лаптерман, вытирая пыль с рукава, приподнялся и бросил недовольный взгляд на всех:

— Я вообще не понимаю, почему какой-то поехавший дед на меня бросается… Вы не могли собрать нормальную команду, а? — он хотел продолжить, но осёкся под взглядом Попердели.

Он кашлянул, поправил ворот и заговорил уже спокойнее, будто ничего не было:

— Вообще… я пришёл по делу. Как вы знаете, на Землю прилетели какие-то утырки и пытаются присвоить Великий Мадагаскар себе…

Его глаза неожиданно заблестели — почти по-детски, с каким-то фанатичным блеском. Но вскоре он снова стал серьезным:

— …ну и вашу СНР тоже. Поэтому я пришёл к вам с деловым предложением: мы вместе выгоним общего врага… и вернём свои страны себе.

Он сделал пафосную паузу, ожидая, что все ахнут от его благородства.

— Нет! — тут же рявкнул Дед, уже срываясь с места. — Ублюдок! Я тебе порешаю, сволочь, прямо тут!

Саймон и Калид снова едва удержали его на месте. Аверин только вздохнул и повернулся к Попердели.

— Может, ты с ним поговоришь?

Попердели скрестил руки и заговорил спокойно, но с каким-то странным оттенком в голосе:

— Дорогой Лаптерман… а вы случайно не знаете, куда пропала моя броня?

Лаптерман сразу заметно занервничал. Его уши порозовели, он сглотнул и отвёл глаза:

— Эээ… ну, она… её больше нет. Простите. За это. Но… но я у вас ещё… укра… эээ… позаимствовал ракету!

Он пытался придать последним словам бодрость, словно делился радостной новостью.

— Она нам может пригодиться! — добавил он поспешно.

Попердели глянул на него холодно, без выражения. Затем сказал медленно:

— Так вот, видимо, куда и документы пропали…

В лаборатории повисло гнетущее молчание. Даже Дед прекратил брыкаться.

Тут в тишине послышался голос Евдокима, бодрый и воодушевлённый, как у школьника с гениальной идеей:

— Попердели, а что если… мы сядем в ракету, полетим на Марс, встретим там этого Альберта… ну и рептилоидов, естественно… И там с ними договоримся! И всё вновь станет как прежде!

Он говорил с такой искренней надеждой, что даже Дед перестал шипеть на Лаптермана.

Попердели медленно повернулся к Евдокиму, приподнял бровь и посмотрел на него пристально. Потом медленно кивнул:

— Ну… в принципе, — сказал он, чуть задумчиво, — всегда лучше иметь два плана. Поэтому… да. Я думаю, мы можем вернуть мою…

Он сделал особый акцент на этом слове и злобно посмотрел на Лаптермана, как будто взглядом хотел выжечь ему лицо.

— …ракету. — закончил он. — И отправить парочку из вас на Марс, пока я с Аверином… — он посмотрел на своего старого товарища, — …буду, видимо, вновь проектировать машину.

Он обвёл комнату взглядом, будто проверяя, кто вообще остался в живых и вменяемых. Пальцы в воздухе начали пересчитывать: Саймон, Калид, Евдоким, Дед, Лаптерман, Аверин… сам он — седьмой.

— Семеро… — пробормотал он. — Хм, неплохо.

Он подошёл к столу, взял блокнот, исписанный непонятными формулами, и начал на ходу что-то в нём черкать.

— Значит так, — сказал он, не поднимая головы, — кто пойдёт на Марс, а кто останется тут — решим сейчас. Ракету достаньте. И чтобы без сюрпризов, Лаптерман. Если она летает хуже, чем слова из твоего рта — сам на ней и полетишь. Без скафандра.

Попердели быстро и чётко писал что-то в блокноте, при этом бормоча себе под нос:

— Я и Аверин остаёмся здесь… — он поставил жирную галочку. — Ты, рыжий, — он бросил взгляд на Евдокима, — остаёшься с нами. Так… Саймон тоже. Он мне пригодится.

Он не ждал вопросов и не пояснял. Просто решал.

— Остальные, — сказал он, не отрываясь от записи, — полетят на Марс. Попытаются уладить конфликт… мирно. Пока мы с Аверином будем строить Оружие. Прекрасную машину…

Он произнёс эти слова с какой-то почти священной интонацией, будто речь шла не об устройстве, а о божестве.

Дед вскочил, как ужаленный:

— Да я с этим мадагаскарским чудовищем ни в жизни на одной ракете не полечу!

— А я с этим поехавшим в склепе не закроюсь! — возмутился Лаптерман, показывая на Деда.

Попердели резко поднял глаза. В его взгляде было не сколько ярость, сколько суровость. Этого хватило, чтобы они оба моментально замолчали.

— Я составил идеальную космическую команду, — сказал он с холодной уверенностью. — И не надо мне тут это. Вы вдвоём — идеальное дополнение друг для друга.

Он кивнул:

— Теперь… Все, кто летит на Марс — встали! Лаптерман, веди их к ракете. Только чтобы всё было на месте. Если хоть одного болта не хватит — я тебя этим болтом заменю.

Он повернулся к оставшимся:

— А вы… идём. Работы много. Начинаем подготовку. Всё понятно?

Все молча кивнули. Никто не посмел возразить. Это был тот редкий момент, когда всем вдруг стало ясно — здесь действительно есть Главный.

И все разошлись выполнять приказы Попердели.

Глава 4.

В СНР наступил вечер. Машины гудели в углу, а Попердели, сосредоточенно щурясь, чертил что-то на старых пожелтевших схемах. Его перо царапало бумагу с такой злостью, словно он пытался выцарапать на ней саму истину.

Остальные — Аверин, Саймон и Евдоким — сидели в кругу на разбросанных креслах и обсуждали события, которые и на сон-то не снились бы нормальному человеку.

— То есть... ты — внук Бога, а Попердели — его сын? — переспросил Евдоким, почесывая затылок.

— Ага, — лениво отозвался Аверин. Он откинулся на спинку кресла и глотнул из бутылки с мутной жидкостью, которую он нашел под столом. — У нас там, наверху, очень сложная семейная динамика. Столько родни, что иногда и сам забываю, кто кому кто.

— Я вот всё равно не понял, — вмешался Саймон. — Как ты попал в Рай, если… ну… ты выглядишь, мягко говоря, земным? Не сияешь, не летаешь, ну в прошлый раз летал конечно, но все время нет, выглядишь как человек.

Аверин усмехнулся.

— Я в Раю родился. Меня туда никто не «пропускал», как вы говорите. Я родился сразу там. А вот Попердели — он да, он умер. И потом уже попал туда.

— Попердели не хотел нам об этом рассказывать, — вставил Евдоким, — говорит, что это нарушение какого-то закона.

Аверин кивнул.

— Ну да, это нарушение Райского кодекса. Типа «не болтай про устройство загробного мира смертным, если не хочешь, чтобы тебя отправили в места не столь освещенные». Но вы же понимаете, много кто из нашей семьи не соблюдает эти законы.

— А ты? — Саймон насторожился. — Ты ведь не боишься?

— А чего бояться? Я уже очень давно путешествую по мирам. И в Аду бываю. У меня там дядя живёт. Не Попердели, другой, Люцифер.

Саймон поперхнулся.

— Прямо Люцифер?

— Ну а кто ещё. С ним почти никто не общается кроме меня.

Попердели шумно вздохнул и поднял голову от стола.

— Вы можете, чёрт вас побери, не распыляться о загробной бюрократии, пока я тут проектирую машину, способную выжечь почти всё эту марсианскую шваль? — прорычал он.

— Ого, почти всё? — сказал Евдоким, пододвигаясь ближе. — А можно я что-нибудь нажму?

— Нет. — Кратко ответил Попердели и снова уткнулся в схемы.

Ночь застелила небо чернильной тьмой, лишь Луна отражалась в гладкой поверхности воды. Волны лениво шлёпались о борт белоснежной яхты — судна Лаптермана, на удивление ухоженного и современного, с блестящими перилами и палубой, отполированной до зеркального блеска. Мотор гудел размеренно, ведя корабль по волнам в сторону Мадагаскара.

На носу яхты сидела троица, устало уставившись в горизонт: сначала Дед, затем Калид, а затем сам Лаптерман. Изначально Дед и Лаптерман сидели плечом к плечу — по ошибке или из наивной попытки примирения, но очень быстро это переросло в словесную перепалку, а та — в швыряние бутылок, проклятия и угрожающие движения руками. Чтобы никто не упал за борт, Калид, как самый трезвый, встал между ними и больше не двигался с места.

— Мне только одного не понять, — ворчал Дед, глядя вдаль, — как у такого, как ты, вообще может быть яхта?

— Заработал, — отрезал Лаптерман. — В отличие от некоторых пенсионеров, я работал на своё будущее и будущее своей страны.

— Украл, скорее всего, — буркнул Дед, глядя мимо Калида.

— А ты, я смотрю, и дальше хочешь до старости в подвалах шляться? Вот и сиди молча. Старость — не уважительная причина для тупости.

— Вы оба, пожалуйста, заткнитесь, — вздохнул Калид, глядя вверх. — Смотрите.

Над горизонтом, чуть левее луны, в небе замер дирижабль. Большой, гулкий силуэт с мигающими огоньками, похожий на тот, что летал над СНР. Медленно дрейфуя над Аравийским морем, он висел, как чёрная туша, нарушающая покой небес.

— Вот ведь… — сказал Дед. — Точно такой же, как тот, что над нами летал. Они, что, всю планету собираются окутать своими дирижаблями?

— Похоже, да, — сказал Калид. — Или хотят, чтобы мы думали, что они повсюду.

— Это же стратегия. Психологическое давление. Видишь — боишься, — произнёс Лаптерман. — Мы бы так и делали.

— Мы? — усмехнулся Дед. — Я ж говорил, ты с этими уродами одного поля ягода.

— Ну-ну, — фыркнул Лаптерман. — Довезу до ракеты, а там хоть плавай обратно на брёвнышке.

Калид закрыл глаза и глубоко вдохнул, отчаянно надеясь, что Мадагаскар скоро покажется на горизонте.

— Ещё чуть-чуть, ребята. Главное — не поубивать друг друга до прибытия. А то я один не справлюсь с этой ракетой.

Они сидели молча несколько минут. Только волны, Луна, шум мотора — и далёкий, почти не слышный гул дирижабля над морем.

— Ну давай, попрыгай что ли, дай машине движение считать, — командовал Попердели, не отрывая взгляда от экрана с бегущими графиками.

На Саймоне было столько датчиков, что он больше походил на новогоднюю ёлку, чем на человека. Проводки тянулись от головы до пят, а тонкие наклейки со встроенными сенсорами покрывали даже уши. Он неловко подпрыгнул, стараясь не зацепиться ни за что проводами.

— Отлично! Теперь — бей! Бей будто ты в самой настоящей драке! — с энтузиазмом выкрикнул Попердели.

Саймон сжал кулаки и с максимальной серьёзностью начал изображать бой. Он то наносил условные удары в воздух, то уклонялся от невидимых врагов, то делал какие-то странные верчения руками. С каждым новым «приёмом» он всё больше походил на пьяного танцора, пытающегося вспомнить движения из старого карате-фильма.

Евдоким прыснул от смеха первым.

— Саймон, ты как будто с мухой дерёшься! — сквозь смешки выдал он.

— Я просто… делаю, как сказал Попердели! — возмутился Саймон, но при этом сам чуть не рассмеялся, когда попытался изобразить «удар с разворота», и чуть не упал.

— Да ладно, молодец, — сказал Аверин, хихикая, — тебе бы в театр боевых искусств, тебя бы взяли сразу. Я б посмотрел.

— Всё, хватит смеяться! — строго сказал Попердели, но на его лице уже играла хитрая полуулыбка. — Он, между прочим, сейчас собирает самые ценные данные. Я из этого сделаю лучшую боевую программу для моей автоматики ближнего боя. Не зря же мы здесь сидим!

— А точно именно для автоматики? — подколол Евдоким. — А то вдруг ты просто хочешь посмотреть, как Саймон скачет.

— Ага, признавайся, тебе скучно, и ты решил поставить танцы под предлогом науки, — добавил Аверин.

— Я вас сейчас в чертёжную загоню! — отрезал Попердели и махнул рукой. — Всё, Саймон, хватит, мне достаточно. Отдыхай.

Саймон с облегчением снял с себя несколько датчиков и сел, тяжело дыша.

— Надеюсь, ты из этого сделаешь робота, который будет бить как я, но выглядеть лучше, — буркнул он.

Попердели кивнул, уже погрузившись в схемы и таблицы, — перед ним на экране складывались силуэты, линии, описания движений.

— Именно. Только назову его "Саймон-0.2". С оптимизированным чувством равновесия.

Евдоким, скрестив руки, сказал:

— Ладно, пока вы тут чертите, я пойду найду еду. У тебя тут хоть что-то съедобное есть?

— Холодильник в углу. Если найдешь что-то не испортившееся с 89, то можешь съесть.

Корабль причалил к пирсу, за которым начинался широкий пыльный город. Лунный свет играл на поверхности воды, а вдалеке поблёскивали неоновые вывески и купола города.

— Антананариву, — с торжеством объявил Лаптерман, раскинув руки в стороны, будто это он лично построил здесь каждую улицу. — Лучший город на земле, столица моего прекрасного государства!

Дед фыркнул и скрестил руки.

— Вы специально такое название городу дали, чтобы ни один нормальный человек не выговорил?

— Название древнее, идиот! — обиделся Лаптерман. — Это не тебе свои сараи Бомжиполисом называть!

— Зато у нас всё честно. Бомжиполис — для бомжей. А у тебя — Анта... Анта... — Дед запнулся. — Да плевать как!

Пока они обменивались колкостями, Калид пытался произнести название столицы сам:

— Ан... Антана... нариву... нариву... — Он затих. — Ладно, неважно.

Он поправил рюкзак и двинулся вслед за спорящими товарищами, предпочитая просто идти и молчать.

— У нас, между прочим, канализация работает, — ехидно сказал Лаптерман, не оборачиваясь. — Не то что в вашей обосранной Мории!

— В Мории хотя бы душа есть! — рявкнул Дед. — А у тебя только сворованное и напускное!

— Лучше уж сворованное, чем построенное на консервных банках и соплях!

Так они и шли по вымощенной булыжниками улице: Дед, Калид и Лаптерман, каждый с чем-то своим на уме. Лишь Калид хранил молчание, оглядываясь по сторонам — город был странным, с ржавыми фонарями, слишком яркими рекламами и подозрительно пустыми переулками.

Наконец они подошли к массивному, словно из бетона и металлолома сложенному зданию. Это был огромный гараж, расположенный на отшибе, почти на краю города. Ворота в нём были выше двухэтажного дома и украшены флагом Мадагаскара, с надписью: "ВО СЛАВУ МАДАГАСКАРА".

— Прошу, господа, — сказал Лаптерман, прикладывая ладонь к сканеру. — Добро пожаловать в мою гордость. Здесь я храню свои лучшие игрушки: украденные, найденные, собранные... и кое-что — разработанное моими учёными.

— Интересно, — сказал Калид, разглядывая массивные стены. — А ты своих учёных тоже воруешь?

Лаптерман сделал вид, что не услышал.

С гулом открылись ворота. Внутри было темно, пока по потолку не пробежала волна света — включились лампы, открывая зрелище: целая галерея техники — боевые дроны, странного вида броня, танки и даже что-то похожее на скафандры. В самом центре стояла огромная серебристая ракета с табличкой "Лаптер-7.0".

— Вот она, — сказал Лаптерман с гордостью. — Наш корабль на Марс.

— Твою ж мать... — прошептал Дед, впервые за всё время остановившись и даже забыв об оскорблениях.

— Если эта штука взлетит, это будет чудо, — добавил Калид, — но, чёрт возьми, как же это будет круто.

Вечер в Сесенской Народной Республике был шумным — не от выстрелов и уличных криков, как бывало раньше, а от металлического лязга, звона сварки и гудения генераторов. На огромной площадке, где раньше был завод по производству консервированных огурцов, теперь возвышалась каркасная конструкция гигантского экзоскелета.

Он уже напоминал человекоподобного титана: одна его нога — почти в два метра высотой — стояла на сваренных опорах, а туловище собирали прямо сейчас. Повсюду — лестницы, кабели, искры.

Аверин держал стремянку, на которой стоял Попердели. Тот с поднятым сварочным аппаратом соединял броневые пластины на торсе машины, временами ругаясь на винты, металл, Вселенную и тупость инженерных стандартов.

С другой стороны Евдоким поддерживал другую стремянку, на которой старался со сваркой справится Саймон — он отчаянно щурился, а сварка трещала, как сломанный блендер.

— Слушай, Аверин, — начал Евдоким, — а ты, получается, племянник Попердели?

— Ну да, — спокойно ответил Аверин, не отвлекаясь от лестницы. — Вообще да. Попердели — сын Бога, типа как Иисус, Люцифер, Миха...

— АВЕРИН! — раздался визг сверху.

Аверин чуть не выронил лестницу, но успел её схватить в последний момент. Попердели едва не упал, балансируя на одной ноге, удержался, уставился вниз и заорал:

— Если бы я сейчас упал, вы бы сами тут без меня это всё строили, а что-то гениев среди вас я не вижу! У кого IQ выше 150 — поднимите руку. Ага, никого. Отлично, блин.

Евдоким хихикнул, а Саймон чуть не сжёг себе рукав, после чего неловко выключил сварку и поправил очки.

— Ты ж сам сказал, что это "наш проект", — попытался вставить Саймон.

— "Наш" — в смысле все же мой, — буркнул Попердели. — А вы — технические помощники. Цените, что вас вообще допустили к такому делу.

Он снова включил сварочный аппарат и продолжил работу, отбивая ритм каблуком по лестнице.

Аверин сдержанно усмехнулся:

— Удивительно, как он всё ещё считает себя скромным, но раньше он был лучше, это смерть испортила его...

— Это у них семейное, наверное, — предположил Евдоким. — Бог, Люцифер, Попердели... скромность не передаётся по генам.

Они переглянулись и дружно захохотали, пока над ними снова не раздалось сварочное потрескивание и крик:

— Ещё раз засмеётесь — вас всех впаяю в этого робота! Вместо ядра! Поняли?!

— Поняли, — одновременно хором ответили трое.

Робот медленно, но верно собирался. И в его шипах, обшивке и броне читался характер самого Попердели — безумный, изобретательный, великий.

Утро наступило быстро — солнце только-только вынырнуло из-за горизонта, когда тяжелые тени начали ползти по полигону, где стоял почти завершённый гигантский экзоскелет. Металл блестел на рассвете, сварочные кабели валялись, как змеи, а запах горелого пластика вперемешку с машинным маслом висел в воздухе.

Аверин и Евдоким спали прямо на полу, кто-то заботливо накрыл их куртками. Попердели не спал вовсе. Он всё это время был на ногах. Саймон с самого утра помогал ему — подавал инструменты, проверял датчики, подключал питание.

— Ещё немного… вот сюда… давай эту гаечку… — бормотал Попердели, пока прикручивал последнюю бронепластину на корпусе.

Аверин зашевелился, приоткрыл глаза, протёр лицо и сел. Сразу же проснулся и Евдоким.

— Эй! — раздался голос Попердели, глухо эхом отразившись от корпуса экзоскелета. — Просыпаемся, лентяи! Мы почти закончили!

Аверин зевнул, а Евдоким потерянно посмотрел на небо.

— Уже утро?..

— Уже почти новая эра, — с улыбкой сказал Попердели, и затем вдруг неожиданно добавил:

— Извините, что вчера наорал на вас. Мне до сих пор трудно свыкнуться с тем, что я снова на Земле. А, если честно, и в Раю мне было не особо легко. Они все улыбнулись.

— Всё нормально, — сказал Аверин. — Мы не в обиде.

— Да, — подхватил Евдоким. — Ты ведь у нас гений. Иногда гении психуют.

— Иногда? — усмехнулся Попердели. — Я это по расписанию делаю.

Он открыл люк на корпусе экзоскелета, залез внутрь и устроился в кресле пилота. Внутри зажглись тусклые голубые лампы. Управляющие рукояти задвигались, и спустя пару секунд железный гигант дрогнул.

— Ну-ка, смотрите! — голос Попердели звучал уже по внутреннему динамику. Робот поднял руку — точно в такт его руки. Затем шагнул вперёд, мощная нога прогремела по бетону.

— Работает! — радостно закричал Саймон.

Аверин и Евдоким начали хлопать, и вскоре в воздухе разнеслись одобрительные крики.

В этот момент у Саймона зазвонил телефон. Он поднял его, и на экране появилось изображение ракеты и троих лиц внутри кабины.

— Алло? — спросил Саймон.

— Саймон! — закричал Дед. — Мы летим! Мы уже в стратосфере!

На фоне у Калида волосы стояли дыбом, а Лаптерман был чем-то занят у пульта.

— Мы хотели пожелать вам удачи! — сказал Саймон, и обернулся к остальным.

— Ребята, они уже в космосе!

— Удачи! — крикнул Аверин.

— Берегите голову! — добавил Евдоким.

— И ничего не трогайте без спроса! — крикнул Попердели, управляя рукой экзоскелета, которая будто махала им в прощание.

На экране ракета взмыла вверх, экран покрылся помехами, и связь прервалась.

На земле остались четверо — усталые, довольные, вдохновленные. А в небе теперь была их часть, летящая к Марсу.

Глава 5.

Корабль дрожал, как старый холодильник, запущенный в космос без инструкции. Калид вцепился в ремни, будто те могли спасти его от сгорания в атмосфере, удушья в вакууме и позора перед лицом Деда.

— Я… я не готов умереть! — бормотал он, таращась в потолок.

— Помолчи, дитя улиц, — отмахнулся Дед. — Если умрём, то хотя бы не в Мадагаскаре.

— Хм, а если мы выживем — то окажемся на Марсе с твоим чудесным характером, — фыркнул Лаптерман, пристёгивая приборную панель на карабин. — Великолепная перспектива.

— Да ты сдохни уже, летающий мадагаскарский багаж!

— Ты ещё лучше, “чемодан с маразмом”!

Калид закрыл глаза, притворился мёртвым и начал молиться всем богам, в которых он никогда не верил.

Спустя полчаса полёта, когда корабль вошёл в спокойную фазу, троица замолчала. Тишину нарушал только тихий гул реакторов и щелчки аппаратуры. И тут Лаптерман первым разлепил глаза и уставился в иллюминатор.

— Посмотрите…

Они все подошли. Земля, величественная и светящаяся, висела в пустоте как гигантский синий шарик. Облака — как белые царапины на стекле. Моря — как разлитые чернила. Все молчали.

— Красивая… — пробормотал Калид.

— Ну, если забыть, что мы сами её превратили в помойку, — буркнул Дед.

— Зато с орбиты не видно ни вас, ни ваших поганых идеологий, — ответил Лаптерман с улыбкой.

Они долго смотрели, пока корабль не прошёл точку гравитационного отсечения и не погрузился в покой. После этого, не имея других дел, все трое устроились спать в своих капсулах. Даже Дед и Лаптерман, до этого полчаса препиравшиеся о том, кто виноват в Мадагаскарской войне.

Сон был глубокий и тяжёлый, как уставшая батарейка.

Пока…

БУМ!

Всё содрогнулось. Свет моргнул. Где-то завыла сигнализация.

Капсулы вскрылись автоматически. Калид вскочил первым, как ужаленный.

— МЫ ПОГИБАЕМ?!

— Если ты не заткнёшься — точно, — рыкнул Дед, вылезая из капсулы.

Они подбежали к центральному монитору. Сканеры показывали: корпус корабля соприкоснулся с чем-то твёрдым, массивным, но... не было ни пробоин, ни паники автоматики.

— Мы что — врезались?.. — Лаптерман нахмурился.

— Нет. — Дед ткнул пальцем в экран, где появилась надпись:

"ПОСАДКА УСПЕШНА. ЛОКАЦИЯ: МАРС, СЕКТОР 7-КРАСНЫЙ".

Все трое перевели взгляд к иллюминатору. За ним — красная пыль, размытый горизонт и первая платформа марсианской колонии.

— Мы... мы на Марсе, — выдохнул Калид, — мы сели.

— Да ну нахрен, — пробурчал Дед и облокотился на стену, — я уж думал, мы врезались в камень космический какой-то.

— А я думал — это ты врезался мне в мозги, старый маразматик. — отозвался Лаптерман, но голос его звучал устало, без яда.

Они переглянулись. Улыбнулись — каждый по-своему. Они добрались на Марс. Спустившись по трапу, тяжело ступая в скафандрах. Первым вышел Лаптерман, за ним — Дед и Калид. Как только их ботинки коснулись марсианской пыли, они почувствовали, насколько всё иначе.

— Ого... — Калид отпружинил от земли и с неожиданной лёгкостью подлетел вверх, — тут что, гравитация меньше?!

— Гений, — буркнул Дед, — добро пожаловать на Марс.

Через минуту они уже вприпрыжку двигались по красной равнине. Каждый шаг был странным — как во сне, где не чувствуешь веса. Они переглянулись и начали наперебой прыгать, будто школьники на перемене. Даже Дед, ворчащий по привычке на Лаптермана, не удержался и, ухмыльнувшись, сделал один неуклюжий прыжок, будто через канаву.

— Не думал, что прыгать на Марсе — это первое, чем мы займёмся, — усмехнулся Лаптерман.

Вдруг Калид остановился и указал вперёд:

— Смотрите.

На горизонте, в розоватом марсианском мареве, возвышался огромный стеклянный купол, под которым угадывались силуэты зданий. Он мерцал на солнце, отражая тусклый свет — как мираж, только настоящий.

— Вот оно, — сказал Лаптерман. — Это и есть их колония. Я точно знаю — там и Альберт, и все остальные.

— Ага, а под "все остальные" ты имеешь в виду рептилоидов? — уточнил Дед.

— Ну... да.

— Отлично, — Дед вздохнул. — Ну что, пойдём в гости. Только без танков, ракет и геноцида — хотя бы в первый день.

И они пошли — трое землян, оставив за собой следы на чужой планете, в сторону мигающего купола, где, быть может, уже знали о их прибытии. Они шли почти два часа. Марсианское солнце медленно ползло по ржаво-кровавому небу, отбрасывая длинные искажённые тени на багровую пыль.

Купол становился всё ближе, и с каждым шагом выглядел всё чудовищнее. Он был просто огромен, накрывая целый город, словно гигантское стеклянное яйцо. И даже на расстоянии можно было различить его содержимое — извилистую, безумную архитектуру, будто построенную не для людей, а для машин или каких-то иных существ с другим представлением о нормальности.

Гигантские серые небоскрёбы, словно вылитые из свинца, вздымались внутрь купола, будто желая пробить саму его оболочку. Они были грубые, с нависающими балконами, рёбрами и угловатыми башнями, похожими на карающие пики. Фасады зданий были усыпаны огромными эмблемами, геометрическими формами, светящимися вертикалями, будто это не жильё, а монументы дисциплины, порядка и контроля. Всё в этом городе выглядело угрожающе правильным, механистичным, лишённым души.

— Что за дьявольский архитектурный факультет строил это? — прошептал Дед.

— Не задавай вопросов, если не хочешь знать ответ, — буркнул Лаптерман, сжимая рукоятку пистолета в кобуре.

Наконец они подошли к железным воротам у основания купола. Они были гладкие, чёрные, с рельефным гербом в виде сломанной звезды, остроконечной и пугающей.

Дед постучал по воротам кулаком.

Тишина. Потом — глухой лязг, щёлканье механизмов, и ворота с грохотом поползли в стороны, открывая тёмный шлюз. Изнутри пахнуло холодным воздухом, пропитанным металлом и стерильностью.

Они вошли внутрь.

В помещении стояли двое солдат. Высокие, в угольно-чёрной форме, в шлемах с узкими тёмными визорами. На груди — нашивки в виде всё той же сломанной звезды. Один из них поднял оружие и резко произнёс:

— Опустить оружие. Руки за голову. Немедленно.

— Да мы вообще-то с миром пришли, — начал Калид, но Лаптерман уже поднимал руки.

Дед фыркнул:

— Вот и началось, туристы, блин.

Их всех обезоружили и, не сказав ни слова, повели по длинным коридорам. Коридоры были серыми, без окон, с облезлой краской и ржавыми трубами, из которых капала мутная жидкость. Из стен то и дело торчали провода, висящие гроздьями, будто внутренности старого, забытого киборга. Всё вокруг напоминало не футуризм, а постапокалипсис.

— Что это у них, стиль “разруха в стиле технократия”? — шепнул Дед, но никто не ответил. Калид с напряжённым лицом просто молчал, а Лаптерман выглядел на удивление спокойно — будто знал, чем всё это закончится.

Солдаты молча вели их вниз по железной лестнице. Всё глубже и глубже — в сердце марсианской тверди.

Тюрьма располагалась под землёй — чтобы не занимать ценные квадратные метры на поверхности, как коротко бросил один из солдат. Они прошли через бронированную дверь, за которой царила полная тишина, нарушаемая только их шагами и звуками вентиляции.

Камера, в которую их посадили, была почти полностью лишена света. Узкая щель под потолком тускло мигала, словно лампочка пытается умереть, но передумывает. В углу была металлическая скамья, а стены исписаны царапинами — кто-то пытался считать дни, кто-то писал на непонятных языках.

— Прошу вас, присаживайтесь. Если вас решат принять — Альберт фон-Штицкин даст знать. А если нет — сгниёте здесь, — сказал один из солдат, не оборачиваясь, и дверь захлопнулась с железным лязгом.

На несколько секунд повисла тишина.

— Неплохо началось наше мирное посольство, — пробурчал Лаптерман, садясь.

— А я говорил, надо было с боем входить, а не стучать, как вежливые школьники, — проворчал Дед.

Калид ничего не ответил. Он просто смотрел на стену, за которой скрывался тот самый город с уродливыми небоскрёбами, и молился про себя, чтобы встреча с Альбертом всё же состоялась — и не закончилась казнью.

Они сидели в камере, теряя счёт времени. Ни часов, ни окон — только глухая тьма и слабое жужжание старой вентиляции. Калид задремал, Лаптерман сидел, опершись на локти, а Дед перебирал в уме ругательства для Альберта, если тот всё же решит их принять. И вдруг дверь отворилась. Внутрь вошла девушка, в строгой, но изящной форме. Её лицо казалось знакомым. Дед прищурился, всматриваясь:

— Ты… ты была в СНР! Как ты сюда добралась быстрее нас?

Девушка мягко улыбнулась.

— Возможно, вы видели мою сестру — её зовут Карлот. А я — Карлина. Мы близнецы.

— Близнецы? — удивился Калид.

— Да. Мы — внучки Альберта фон-Штицкина.

Молчание повисло в воздухе. Даже Лаптерман на мгновение забыл все свои саркастичные шутки.

— Я пришла, чтобы проводить вас к моему деду. Он хочет с вами поговорить.

Карлина была удивительно доброй, говорила мягко и спокойно. Пока они шли, она рассказывала почти всё о колонии:

— После событий 1945 года, когда человечество отвергло великого реформатора… Альберт собрал своих последователей и покинул Землю. Мы основали здесь колонию. Сначала было трудно, но потом мы построили всё это — наш новый мир. Здесь нет бедности, нет конфликтов. Все работают на общее благо.

— Он принесёт мир на Землю, — с лёгким восторгом добавила она. — Потому что она уже давно стала тенью самой себя. Но он знает, как её исправить.

Они шли через город. Те самые небоскрёбы, которые издалека казались холодными идолами, вблизи были ещё более величественными и пугающими — словно из другой цивилизации, той, что не верит в сострадание, а поклоняется порядку. Но с Карлиной рядом страх будто немного отступал.

Наконец, они подошли к самому высокому зданию города. У подножия его стояли две фигуры из чёрного металла, будто охранники, но не живые. Двери открылись сами собой.

Они вошли и сели в лифт, обитый чёрной кожей и подсвеченный мягким светом. Карлина нажала кнопку с пометкой "∞".

— Последний этаж, — сказала она, как будто это было что-то особенное. — Там вас ждёт дед. Альберт фон-Штицкин.

Лифт тронулся — мягко, бесшумно, но внутри у всех почему-то похолодело. Они доехали до последнего этажа.

Двери лифта распахнулись, и перед ними открылась огромная, почти безмерная комната, утопающая в холодном, гулком эхе. Символы Сломанной звезды повторялись всюду — на стенах, на сводчатом потолке, на массивных опорах, обрамлённых шипами. Цветовая гамма была монотонной: мёртвый серый, оттенённый кроваво-красным паласом, тянувшимся от лифта до противоположного конца зала.

Там, вдалеке, едва различимым силуэтом в полумраке сидел человек. Или… то, что от него осталось.

Карлина мгновенно преклонилась, грациозно и с благоговением. Остальные переглянулись — и, не зная, что будет, повторили её жест. Даже Дед, бурча себе под нос, нехотя встал на колени.

Прошла минута, тревожная и тягучая. Силуэт не двигался.

И вдруг — звук.

Не шаги. Колёса. Человек не подошёл — он подкатился.

Инвалидное кресло, бронзово-чёрное, скрипящее. На нём — жуткий старик, иссохший, покрытый складками и пятнами, как засушенный плод. Волосы, когда-то, возможно, зализанные в сторону, теперь были редкими, седыми пучками, словно он забыл об их существовании. Усы торчали беспорядочно, словно пара пожухлых сорняков. Его глаза почти утонули в орбитах, но в них всё ещё горел фанатичный огонь.

Он был прикован к креслу, буквально — с вживлёнными в тело проводами и металлическими дужками. Из его гортани доносился искривлённый, хриплый голос, искажённый, словно через ржавый синтезатор:

— Здрасте, земляне… преклонитесь перед своим правителем ещё раз!

Герои переглянулись между собой. Их поразил не только внешний вид Альберта фон-Штицкина, но и тот яд, с которым он произнёс свою первую фразу. Однако, повинуясь ситуации и не желая осложнять и без того шаткий контакт, все снова преклонились, кто с осторожностью, кто — со скрежетом в душе.

Дед начал первым:

— Мы пришли с миром, значится, в общем. Нам не нравится то, что вы претендуете на нашу планету… нет, Мадагаскар можете забрать, конечно, но остальное не трогайте, ага?

Он собирался продолжить, но Альберт вдруг дёрнулся, начал трястись, будто мотор в его теле дал сбой. Его глаза закатились, он издал уродливый хрип, и металлическим голосом заорал:

— Неси шприц, дура!!!

Карлина вскочила моментально, почти в панике, подбежала к шкафчику и достала длинный, толстый шприц, наполненный какой-то тёмной вязкой жидкостью. Подбежала и ввела его прямо в шею Альберта. Он вскрикнул, согнулся, задрожал ещё сильнее, а потом — внезапно — успокоился, словно ветер в каменной пустыне.

Он прикрыл глаза, тяжело выдохнул и, расплывшись в мерзкой усмешке, прохрипел:

— Ха… прости, землянин. Я не слушал. Мне, уберменшену, не нужно слушать какую-то подноготную пыль… Я купил вас. Вы теперь моё имущество!

Карлина отвела взгляд. Её лицо было печальным, напряжённым. Ей было стыдно, но она ничего не говорила. Только стояла рядом с дедом, словно тень добра в логове безумия.

Калид резко вмешался, поднявшись на ноги и сжав кулаки:

— Ты плесень старая! Совсем одурел? Как ты с нами общаешься? Не хватило сил победить нас в первый раз — думаешь, во второй получится?

Лаптерман, раздражённый и красный как рак, встав и указывая на Альберта, добавил:

— Идиот! Не лезь ни в Мадагаскар, ни… эх, даже в СНР!

Лицо Альберта фон-Штицкина перекосилось в ярости. Почти вылезшие из глазниц зрачки налились кровью, редкие, как у гнилой куклы, брови опустились вниз. Он завизжал с металлическим лязгом в голосе, и каждый его звук будто скрежетал по стенам огромной серой залы:

— Да как ты, па-а-адаль, смеешь общаться так со мной?! Я — УБЕРМЕ-

Он не успел договорить.

Дед Металлист с каменным лицом шагнул вперёд и врезал ему в лицо.

Хлёстко. Мощно. Без пафоса.

Раздался глухой хрясь, как будто по сухому картону.

Альберт застыл.

Его взгляд ушёл куда-то в пустоту. Он слегка покачнулся в кресле, рот приоткрылся, и...

Из его носа потекла капля крови. Она была густая, почти чёрная, с намёком на ржавчину и гной. Неестественная. Больная. На секунду в зале повисла гробовая тишина. Затем дед прошептал:

— Пора валить.

И вся команда рванула к лифту.

Позади остался орущий, проклинающий старик, визжащий что-то вроде «предатели», «дегенераты», «вонючие обитатели органического сброда» и матерящий собственную внучку, что просто стояла, уронив взгляд.

Лифт заскрипел и понёс их вниз. Пока он ехал, герои молчали. Каждый переваривал, что только что произошло. Металлист лишь тряхнул кулаком, словно проверяя суставы.

Когда двери лифта распахнулись, их встретили звуки тревоги.

На каждом экране, на каждом мониторе, в громкоговорителях звучал тот же голос:

«ВНИМАНИЕ! БЕГЛЕЦЫ! ТРОЕ МУЖЧИН! ОПАСНЫЕ! ПОДОЗРЕВАЮТСЯ В НАПАДЕНИИ НА ЛИДЕРА! ЗАДЕРЖАТЬ ИХ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!»

Город словно ожил.

Из подземных тоннелей и стен выскакивали солдаты, одетые в строгие чёрные формы, с символами Сломанной звезды. Они бежали, кричали, рыскали.

Тем временем наши герои — дед, Калид и Лаптерман — мчались по улицам, прячась в тенях, лавируя между патрулями.

Они увидели на горизонте дирижабль, пришвартованный к огромной бетонной вышке — тот самый, похожий на тот, что висел над СНР.

Он выглядел массивно, воронёно-чёрный, с шипами и эмблемами.

— Может, на Землю летит, — сказал Лаптерман, — может, и нет. Но выбора у нас нет.

Они поднялись на платформу, пробрались внутрь, проскользнули через чьи-то отсеки и спрятались в грузовом отсеке, среди ящиков и оборудования.

Снаружи всё дрожало от бегущих солдат. Их искали, кричали, проверяли каждую дверь, но дирижабль пока не взлетал.

— Теперь главное — не шуметь, — прошептал Калид.

И они затаились… Надежда — лишь в этом полёте.

Глава 6.

Прошло три дня с тех пор, как над СНР пролетел самолёт и разбил центральную клумбу. Теперь на месте клумбы была груда обломков, а вокруг неё, как на странной пикниковой поляне, сидели Попердели, Аверин, Евдоким и Саймон. Город опустел — большинство жителей попрятались, ведь по новому мировому ультиматуму, срок истёк: Земля официально перешла под контроль марсианской империи Альберта фон-Штицкина. По "закону", который никто не признавал, но все боялись, теперь это была его планета.

Попердели сидел у ног гигантского робота, почти нежно дотрагиваясь до его корпуса, будто это был не механизм, а старый товарищ. Аверин и Евдоким вяло беседовали о странностях космоса и моральной деградации бюрократии, перебрасываясь шутками. Саймон, в полном одиночестве, пытался восстановить уничтоженную клумбу, вставляя цветы в мятую жестянку и бурча себе под нос:

— Цветы, блин. Вся планета под угрозой, а я тут, как дурак, тюльпаны сажаю, но хоть, что-то отвлекает от дурных мыслей…

Вдруг раздался низкий, гулкий грохот. Все резко подняли головы. Из того самого дирижабля, зависшего над СНР, вылетел самолёт. Но не он один: небо вдруг заполнилось новыми гигантскими дирижаблями — над каждой страной, каждым крупным городом. Мировая демонстрация силы началась.

— О, у нас гости, — усмехнулся Аверин, вглядываясь в небо.

Самолёт приземлился недалеко от разбитой клумбы, рядышком с тем, что прилетел три дня назад. Из боковой части одного из новых дирижаблей плавно опустился трап, и оттуда выкатился — буквально — Альберт фон-Штицкин. Его коляска была поскрипывала. Он сам выглядел всё так же отвратительно: седой, почти лысый, с черными мешками под глазами и металлическими скобами на скулах.

Он начал свой спич громогласно и пафосно, будто речь перед галактическим сенатом:

— Я... Альберт фон-Штицкин, верховный освободитель мира, первый президент Марса, святой инженер порядка и основатель нового эона, приказываю...

Но тут его голос был неожиданно прерван громким, безудержным смехом.

— ХАХАХАХА! — сотрясся от смеха Попердели, чуть не упав с колен робота.

Он показал на Альберта пальцем:

— Что это за черепашка на хахаха... колесиках?! ХАХАХА! Вы только посмотрите, он серьёзно думает, что кого-то сейчас напугает?

Аверин начал хихикать, Евдоким прыснул от смеха в плечо Саймону. Тот, всё ещё с грязными руками от земли, присел рядом и прошептал:

— Ну всё... Мы его сейчас доведём.

Альберт заскрипел, зашипел, но пока молчал. Его лицо исказилось от ярости, и он стал медленно выкатываться вперёд...

Альберт скрипел зубами — настоящими ли, вставными или просто металлическим механизмом в его пасти, никто уже не знал.

— ПОДНИМИТЕ МЕНЯ! — заорал он, трясясь в кресле.

Две фигуры быстро подбежали к нему — Карлина и ещё одна девушка, как две капли воды похожая на неё, но с более холодным, каменным выражением лица.

— Это Карлот, — прошептал Евдоким.

— Точно, двойняшки, — кивнул Аверин.

Сёстры подхватили деда под руки и повели его к массивной металлической конструкции, стоявшей на заднем фоне. Это был гигантский серый экзоскелет, почти идентичный тому, который собрали в СНР — но его грудь украшал символ Сломанной звезды, а корпус был весь в шрамах, ржавчине и трубах, пульсирующих чем-то зелёным.

Когда Альберта аккуратно посадили внутрь кабины, он даже не поблагодарил внучек.

— Не трогай меня, дурында! — гаркнул он на Карлину, оттолкнув её металлической рукой. — Ты мне и в подмётки не годишься!

Робот вздрогнул, зашипел, и начал движение вперёд. Огромные металлические ноги тяжело ступали по асфальту, оставляя трещины. Альберт теперь ходил. Хоть и не сам, а лишь через свою громоздкую бронемашину.

Но Попердели не остался в стороне. Он мгновенно вскочил и запрыгнул в своего робота — белого, сверкающего, подлатанного, но гордого и мощного. Он встал прямо перед Альбертом, перегородив ему путь.

Микрофоны включились, колонки завыли.

— Здравствуй, И. И. Попердели! — донесся металлический, дрожащий голос Альберта. — Это я, Альберт фон-Штицкин! ПОМНИШЬ МЕНЯ?!

Попердели, сидя в кресле управления, лениво почесал подбородок.

— Неа, не помню, — флегматично ответил он в микрофон, специально растягивая слова.

Это было как плевок в лицо. Альберт взбесился.

— ЛЖЕЦ! ПОДОН...

Он не договорил. Альберт резко вскинул руку и попытался нанести удар по роботу Попердели — размашистый, неуклюжий, но сильный.

Попердели молниеносно поставил блок — обе металлические ладони приняли удар, корпус чуть подался назад, но устоял. Из динамиков его робота раздался резкий звук — это был... смешок.

— Хе-хе... ну и где твоя сверхраса теперь, черепашонок?

Оба титана стояли друг перед другом в напряжённой тишине. Земля содрогалась. Саймон, Аверин и Евдоким были готовы ко всему. Где-то вдалеке завыли сирены. Начало было положено.

Небо над СНР вдруг загудело. Дирижабль, из которого вышел Альберт, без всякой команды, без объяснений, начал медленно отрываться от земли. Гигантские винты завращались, пар и газы повалили из боковых выхлопов. Сразу несколько человек в округе задрали головы.

— Эй, а что это он?.. — начал было Аверин.

Но никто не знал ответа. Даже сам Альберт, сидя в нутре своего экзоскелета, поначалу дернулся и завопил:

— КАРЛИНА! КАРЛОТ! ЧТО ЗА… КТО ИЗ СДАЛ ПОЗИЦИЮ?!

Сестры переглянулись, но не сказали ни слова. Они и сами не понимали, что происходит.

— Предатели… — прошипел Альберт, но через секунду сам себя остановил. Он выпрямился в кресле, стиснул зубы и проговорил вслух:

— Плевать. Мне не нужен дирижабль. Мне не нужны они. Я — сверхчеловек. Я сам — дирижабль, я — буря! Ни одна тварь на этой проклятой планете не сравнится со мной!

Он ринулся вперёд. Его робот с жутким скрежетом бросился на Попердели и, как бешеный носорог, врезался грудью в белого титана. Попердели не ожидал такой скорости. Его экзоскелет пошатнулся, отлетел назад, упал, и прокатился пару метров по асфальту, пробивая клумбу, которую Саймон так долго ремонтировал.

— ЧЁРТ! — выругался Саймон, отпрыгивая.

Альберт захохотал. Он гордо застыл в позе победителя, глядя сверху вниз.

— Встань, божок с обочины! ВСТАНЬ И ПОЛЗИ!

Но Попердели не полз. Он загудел, взвыл, шестерни завертелись, и его робот резко вскочил на ноги. Затем — шаг вперёд, ещё шаг, и, прежде чем Альберт понял, что происходит, Попердели схватил его экзоскелет за металлическую руку.

— Хочешь танцевать, дедуля? — прошипел он. — Танцуй тогда до звезд!

С ревом оба робота взмыли вверх. Огромные туши взлетели в воздух, выбрасывая потоки пыли и ветра. Люди внизу ослепли от света, заложило уши от звука.

Сквозь облака поднимались два колосса — один серый, другой белый. Рывок. Схватка. Грохот титанов начался на высоте.

Высота. Редкий воздух. Облака проплывали внизу, как клочья ваты над бездной. Роботы Попердели и Альберта зависли в небе среди ревущих дирижаблей, похожих на ядовитые медузы. Внутри своих машин два старика продолжали ругаться, словно на лавке у подъезда — но теперь каждое слово сопровождалось взрывом, ударом, скрежетом стали.

— Что ты делаешь, чёртов придурок?! — орал Альберт, его лицо искажалось в гневе, кожа натягивалась на черепе как старая перчатка.

— Идиот! Твой жалкий робот не способен поднять нас двоих!

— Да? — ответил Попердели спокойно, даже лениво. — Не спорить тебе с гением.

Внезапно белый робот рванулся вперёд. Он ударил Альберта в корпус локтем, от которого корпус серого скелета задрожал. Тот тут же ответил — мощным замахом снизу-вверх, и врезал в "подбородок" Попердели. Металл со скрежетом загнулся.

— Ах ты ж… хрен обоссанный! — взревел Попердели.

Они сцепились в воздухе. Кулак об металл, нога по корпусу, шипящие турбины и искры от каждого столкновения. Их выбрасывало то вверх, то вниз. Они не летали — они сражались в небе как два старых бога, которых забыл пантеон.

Один из ударов Альберта промахнулся — и он пошёл в разворот, пытаясь стабилизироваться. Но Попердели не упустил момента. Он с грохотом врубился плечом в корпус врага — и повёл вниз, прямо в сторону ближайшего дирижабля. Это был который взлетел сам по себе, тот самый, что висел над СНР, с гигантским эмблемой "Сломанной звезды" на брюхе.

— ААААААА!!! — орал Альберт. — Ты нас убьёшь, идиот!!!

— Я — Попердели, а не пилот такси, так что держись!

И они врезались. Металл против металла. Стеклянные панели разлетелись, как лёд под кувалдой. Громадный дирижабль застонал — внутри раздался вой тревоги. Взрыв. Тело одного из роботов протаранило бак с газом. Огромный огненный шар взмыл в небо.

Дирижабль стал падать.

Он покачнулся в небе, словно пьяный кит, потом начал заваливаться на бок и стремительно терять высоту. Все, кто был на его борту, закричали. Он шёл вниз, прямо на побережье, прямо к Коморовскому морю.

— ДАВАЙ ПОКА, ИДИОТ!!! — крикнул Попердели.

Огромный дирижабль рухнул в воду, задел краем здание старого казино Гектора, и оно сложилось, как карточный домик. Взрыв потряс побережье, волна ударила по берегу.

Огромный чёрный дым поднялся в воздух. Над морем дрожала жара и выли сирены.

Дирижабль, протараненный роботами, с грохотом рухнул в Коморовское море. Обломки вспенили воду, над побережьем поднялся столб пара, крики утонули в реве вспышек и сирен.

Внутри тонущего гиганта гремело, трещало, стены лопались, корабль наполнялся водой с ужасающей скоростью. В холодной тьме металла Попердели и Альберт еще дышали — их роботы не были разгерметизированы, но всё шло к финалу.

Попердели с трудом разлепил глаза. Сквозь разбитые панели он заметил фигуры — Калид, Дед и Лаптерман, чудом уцелевшие и захваченные течением вглубь корабля. Не думая ни секунды, он метнулся к ним. Хватил Калида, Деда, но Лаптерман выскользнул. Вода потащила его вниз.

— Нет! — рявкнул Дед, протянул руку, и чудом схватил нового товарища. Лаптерман спасён. Попердели, неся троих, начал карабкаться вверх — к пролому в корпусе, туда, где еще пробивался свет.

Но тут что-то схватило его за ногу.

Глухой, металлический скрежет. Из-под завалов, как рука утонувшего дьявола, тянулся манипулятор Альберта. Его голос дрожал, но был полон злобы:

— Ты не уйдёшь! Если я погибаю — то с тобой, ублюдок!

Попердели пытался вырваться, но не мог — трое на одной руке, а другая сцеплена смертельной хваткой. Робот Альберта начал тянуть вниз.

Из-за мутной воды показался свет.

— Держись! — раздался голос Аверина.

С небес, развернув крылья, в сиянии нимба влетел он. Пронёсся вниз, схватил Калида, выдернул его из рук Попердели и рванул наверх. Остальные оставались в ловушке.

И вдруг — грохот моторов.

Сверху, прямо к пролому в обшивке, опустился самолет. На борту стояли Карлина и её сестра. Управляли судном хрупкие фигуры, а из люка уже тянули руки Евдоким и Саймон.

— Быстрее! — закричал Саймон. — Давай сюда их!

Руки схватили Деда. Потом Лаптермана. Альберт кричал, визжал в воде, выл как зверь, погружаясь всё глубже. Робот Попердели трещал от перегрузки.

Попердели всё-таки успел, он вынырнул из обломков дирижабля. Гигантский белый робот трещал по швам, вода пробивалась в суставы, но он держался.

Однако, как только трое были в безопасности, снизу снова раздалась злобная ругань.

— Ублюдок! — кричал Альберт, цепляясь за ногу Попердели. — Ты не уйдёшь, я... Я всех вас утоплю!

Попердели посмотрел вниз, затем молча отпустил ручные турбины и ринулся обратно в глубину.

— Сейчас всё решим, старпер, — буркнул он.

Резкий удар — белый робот врезал кулаком в грудь серому костюму Альберта. Тот дёрнулся, и обломки, что сковывали его, разошлись. Освобождённый Альберт, неожиданно проворный, резко рванул вверх и с силой забрался на корпус дирижабля, не давая Попердели подняться следом.

Но там его уже ждали.

Все наши — Калид, Евдоким, Саймон, Лаптерман, даже Аверин — обрушились на старика, как один. Они повалили его, вскрыли механические замки на его экзоскелете и вытащили Альберта наружу. Теперь он снова был просто немощным, скрюченным стариком — кожа висела на нём, как смятая пергаментная бумага.

Он посидел на коленях. Немного. Потом вдруг заплакал.

Слёзы тонко текли по его лицу, смешиваясь с морской солью.

Он вцепился в штанину Евдокима.

— Друг... прости меня... — прохрипел он. — Я не хотел... Я ведь... я лишь хотел... чтоб был мир... чтоб всё...

Бац!

Звук выстрела был глухой, как удар молотка по мокрой тряпке.

Голова Альберта дёрнулась. В ней стало на одну дырку больше.

Позади стоял Попердели — мокрый, хмурый, с пистолетом в руке. Его золотистые волосы прилипли ко лбу, белый плащ был испачкан грязью, маслом, рыжей кровью самого Попердели и чем-то ещё неразличимым.

Он вздохнул и сказал:

— Ну, похоже, теперь он там, в аду. Надеюсь, ему там будет очень плохо. Будет же?

Аверин пожал плечами и показал рукой: возможно, да. А может, и нет.

Ветер носил по обломкам дирижабля куски металла и мокрые тряпки. Корабль медленно оседал, под ним шумело Коморовское море. На фоне дымного заката на краю разрушенного корпуса стояли выжившие — измождённые, промокшие, но живые.

К ним подошли две девушки — Карлин и её сестра. Одинаково высокие, с прямыми спинами, будто воспитанные в инкубаторе строгости и порядка. На лицах ни слезы, ни злости — только усталость и горечь.

— Простите нас, — сказала Карлин, опуская голову. — Мы не выбирали такого деда… Он всегда верил, что делает великое дело. Мы тоже верили, пока не стало слишком поздно.

Ребята молчали. Никто не осудил, но и сочувствия не было. Никто не кивнул — они просто стояли, как после сильного шторма, в котором выжил, но утонуло всё, что имело значение.

Сестра Карлин продолжила:

— Теперь мы — правители. Нас больше никто не остановит. Мы заберём армию, улетим обратно на Марс… и попробуем построить там мир. Настоящий, без фанатизма, без стариков с манией величия. Мы не просим прощения — мы просто уходим.

Она взглянула на Попердели. Тот молчал. Лишь поднял руку и отдал честь. Старомодно. Почти уважительно.

Девушки развернулись и ушли.

Дирижабли взмывали в небо один за другим. Гудели тяжёлые машины, унося марсианскую армию прочь. Последним взлетел огромный флагман — тот, с которого всё началось. На его боку уже не было знака «Сломанной звезды». Кажется его закрасили.

Ребята остались одни. На развалинах. Среди обломков, запаха гари и морской соли.

— Ну, — сказал Саймон, почесав щеку. — Хоть кто-то улетел добровольно.

— Ага, — хмыкнул Аверин. — А мы всё ещё здесь.

И море снова стало тихим.

Попердели стоял на краю развалин, смотрел на багровое небо, на следы дирижаблей, уходящих ввысь. Его белый плащ прилип к телу, волосы сбились в мокрые клочья, глаза блестели от отражения заката — и от чего-то ещё. Он… улыбался.

— Ты чего лыбишься? — спросил Аверин, скрестив руки. — Ты ведь только что убил почти полубога в инвалидном кресле.

Попердели повернул к нему голову и чуть склонил её, будто слушая музыку.

— Знаешь, друг мой, — сказал он, — я давно не чувствовал себя таким… живым. — Он сделал вдох, будто впервые. — Это не бой. Это не спасение мира. Это — когда рядом кто-то, с кем стоит остаться. Когда вокруг настоящие… авантюристы, как и я когда-то...

Он обернулся на остальных. Калид сидел на обломке и жевал что-то из рюкзака. Саймон курил сигарету и смотрел на море. Евдоким возился с проволокой — кажется, пытался починить себе ботинок. Лаптерман стоял чуть в стороне, задумчиво глядя в воду.

— Я бы хотел иногда возвращаться, — сказал Попердели, уже тише. — С тобой, Аверин. Снова на Землю. Помнишь ты предлагал, а я отказался…

— Думаю, мне будет совсем не трудно, — хмыкнул Аверин. —

Тем временем дед подошёл к Лаптерману. Немного помолчал. Потом сказал:

— Прости, старина. Я погорячился тогда, ну, в прошлый раз. Глупо вышло.

Лаптерман пожал плечами:

— Да ну. Я тоже был не прав. Я ждал, что ты изменишься, а сам не хотел меняться.

Они переглянулись. Потом пожали друг другу руки — крепко, по-настоящему.

Попердели всё ещё стоял и улыбался. Он впервые выглядел так, будто ему не нужно спасать мир. Впервые — будто он просто был там, где хотел быть.

— Хорошие мужики, — сказал он, и ветер унёс его слова в сторону заката.

Солнце клонилось к горизонту, небо наливалось густыми оттенками алого и фиолетового. Остатки дирижабля тихо потрескивали, остывая на фоне разбитого побережья. Море вновь стало спокойным, как будто и не было взрывов, боли, сражений.

Попердели повернулся к друзьям. Его лицо было спокойным, будто он уже где-то в другом месте. Он подошёл к каждому — пожал руку Калиду, похлопал по плечу Евдокима, что-то шепнул на ухо Саймону, и даже сдержанно кивнул Лаптерману. Последним он обернулся к Деду. Помолчал. И неожиданно крепко обнял его.

— Ты, старый засранец, неплох. Рад, что познакомились, — сказал он.

— А я-то как рад… — прошептал Саймон, откашлявшись. — С настоящим Попердели, представляешь?

Аверин подошёл вперёд. Из-за спины он достал мешочек, расшитый узорами. Легко подбросил какой-то песок из него в воздух. Золотая пыль, засиявшая в лучах заходящего солнца открыла портал. Пространство перед ними дрогнуло, загудело, и открылся портал — будто дверь в другое измерение, окутанная мягким светом и ветром, пахнущим звёздами.

Аверин повернулся к ним, помахал рукой.

— Ну, бывайте. Не скучайте. Мы ещё заглянем, как-нить. Когда захотим снова поиграть в спасителей мира.

Он шагнул в портал. Тот не закрылся сразу. Попердели задержался. Обернулся. В последний раз посмотрел на всех. В его взгляде не было пафоса — только искренность.

— До встречи, мужики, — сказал он. — Надеюсь, следующий раз мы увидимся не в аду.

Он подмигнул. Потом шагнул в свет. Портал сморгнул — и исчез, оставив после себя золотистый шлейф, развеивающийся в воздухе.

Наступила тишина.

Калид сел на край обломка, свесив ноги.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — ответил Евдоким. — Похоже, да.

Дед улыбнулся, прищурившись на горизонт:

— А я, чёрт подери, познакомился с Попердели… Да ещё и потусил с ним. Вот тебе и старость.

Они засмеялись. Впервые за долгое время — от души. Смех разносился по развалинам, как знак того, что всё действительно закончилось.

И пока солнце погружалось в Коморовское море, на фоне разрушенного казино, пятеро уставших, но живых ребят сидели в тишине, зная — теперь всё будет хорошо.

ОСНОВНАЯ АРКА ЗАКОНЧИЛАСЬ, НО ЭТО ЕЩЁ НЕ КОНЕЦ!

Я НАПИСАЛ НЕБОЛЬШИЕ ФИЛЛЕРНЫЕ ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ РАСКРОЮТ ПЕРСОНАЖЕЙ И МИР В ЦЕЛОМ, ЭТО ПОМОЖЕТ ЛУЧШЕ ПОНЯТЬ ИХ МОТИВ В БУДУЩЕМ! А ЕЩЁ В ФИНАЛЬНОМ ЭПИЗОДЕ БУДЕТ НАМЕК НА ТО, ЧТО БУДЕТ ПРОИСХОДИТЬ И ГДЕ БУДЕТ ПРОИСХОДИТЬ СЛЕДУЮЩАЯ КНИГА!

Эпизод 1.

Ребята медленно бродили по длинным рядам большого магазина на окраине города. Огромные металлические стеллажи скрипели, словно уставшие от осени. Тележка гремела по плитке, наполненная мешками с чипсами, банками тушёнки, странными напитками в яркой упаковке, пластиковыми масками и тканевыми накидками — всё для того, чтобы отпраздновать Ночь Длинных Теней как следует.

Евдоким то и дело посматривал в сторону витрин. Там, за стеклом сгущался вечер. Луна выплыла над лесом, отбрасывая холодный свет на дорогу, деревья и на сам магазин. Кроны деревьев были либо голыми, как выжженные, либо покрытыми густыми рыжими листьями, цеплявшимися за ветви из последних сил. Ветер гнал их по асфальту, а они шуршали у дверей магазина, как чьи-то быстрые, загробные шаги.

— Брр… жутковато, — пробормотал он, поёживаясь. — Лес сегодня какой-то… слишком тёмный.

— Так в этом же и суть, — отозвался Саймон, примеряя на себя маску какой-то свиньи. — Праздник же. Атмосфера.

— Да, раньше вот свечи ставили почему? Да чтобы хоть как-то осветить город в холодную осеннею ночь, — пояснил Дед, хотя его вообще-то никто и не спрашивал. —. Света — ни у кого. В ту ночь улицы становились чернильными. Только сотни огней в центре города. Люди приходили, смотрели на эти свечи, согревались, делились собранным урожаем, а всё вокруг — дома, лица, деревья — отбрасывало странные, длинные, уродливые тени. Отсюда и название.

— А сейчас что? — спросил Калид, натягивая на себя простыню с вырезанными глазами.

— А сейчас — просто традиция. Но хорошая ведь. Помнить о том, как было. Повеселиться, нарядиться, испугать друг друга, съесть полкило конфет и не умереть.

— Звучит как план, — кивнул Евдоким, но снова бросил взгляд за окно. — Только вот... мне все равно не по себе.

На улице сгущался туман. Ветви деревьев раскачивались, тянулись к небу, скрипели со страшным свистом. Луна стала ещё выше, её свет ложился на лесные тропы и делал их похожими на бледные змеиные тела.

— Это же просто осень, — буркнул Дед, не разделяя страха Евдокима. — Просто вечер. Простая старая, добрая Ночь Длинных Теней.

Саймон нашёл в отделе распродаж пластмассовый череп, положил его в забитую доверху тележку и придал голосом зловещую интонацию:

— В Бомжиполисе сегодня будет весело-о-о...

Они засмеялись. Даже Евдоким. Пусть ночь и пугала его, но в компании друзей ему было не так страшно. В конце концов, праздник был не только про тени и ужас. Он был про тех, кто в них остался — и про тех, кто всё ещё идёт вперёд.

Тележка скрипнула, когда они подкатывали её к кассе. За стойкой сидел мужчина в выцветшей форме с логотипом магазина. Он пробивал товары молча, без лишних движений — будто робот, уставший от людей. Пальцы быстро касались кнопок кассового аппарата, не глядя на покупателей.

Калид оглядел содержимое тележки: горы упаковок с чипсами и острыми закусками, две бутылки огуречной газировки в пластиковых бутылках с забавными пузырями на этикетке, один тыквенный пирог в алюминиевом подносе, а ещё куча костюмов — от вампиров с ведьм до какого-то пластикового зомби у которого вываливается правый глаз.

— Прямо как детский утренник, только более жуткий, — хмыкнул он.

Саймон молча сунул карту в терминал, набрал код. Аппарат пискнул, и кассир, не поднимая глаз, начал складывать покупки.

Дед с Евдокимом тут же начали упаковывать их по пакетам. Бумажные ручки рвались, конфеты высыпались, но никто не ругался. В магазине было прохладно и пахло пластиком, пылью и чем-то приторным — словно от пирогов, пролежавших неделю в витрине.

Когда двери магазина распахнулись, в лицо тут же ударил холодный осенний ветер. Воздух был сырой и пах мокрыми листьями, асфальтом и ночью. Все они поёжились.

— Быстрее бы сесть в машину, — пробормотал Саймон.

Багажник машины открылся с глухим щелчком. Дед начал укладывать туда пакеты, ворча себе под нос. Евдоким стоял рядом с рукой, в которой держал два пакета, но взгляд его был устремлён в сторону леса.

На опушке деревья стояли мёртво, как истуканы, что застыли по неведомой никому причине. Луна скользила по их верхушкам, и в её свете лес казался еще страшнее — словно кто-то остановил время. Где-то далеко глухо стукнула ветка. Листья шуршали… или это были чьи-то шаги?..

— Эй, не замерзни, — Дед легонько хлопнул Евдокима по плечу. — Погружаемся.

— А?.. Да, — очнулся тот.

Они сели в машину: Дед за рулём, Саймон — рядом с ним, на соседнем кресле. Калид плюхнулся на заднее, раскинув пакеты с едой по салону. Евдоким сел рядом, тихий и напряжённый. Ветер за окнами выл, но в салоне было довольно тепло.

Они тронулись в путь, в сторону Бомжиполиса. Машина катилась по асфальту, фары вырезали световые туннели в сгущающемся сумраке. Ржавые листья с деревьев медленно срывались и падали под колёса, словно замирая в воздухе на полсекунды. Саймон, листая новости в телефоне, вдруг нахмурился:

— Тут пишут, что на шоссе пробка аж на сорок километров образовалась. Все ломанулись в Бомжиполис. Если так ехать, к утру только и приедем.

— И что делать? — спросил Калид сзади, не отрывая пристального взгляда от окна.

Дед ответил сразу, будто заранее это обдумал:

— Я как-то читал старые записи Попердели. Он писал, что, если свернуть у старого карьера и ехать по лесной дороге, можно пройти мимо одного заброшенного военного городка и так срезать путь. Там, говорят, когда-то даже были рельсы свои. Ездить по ним нельзя, но машинные дороги все ещё сохранились.

Саймон кивнул:

— Это звучит как-то... авантюрно. Но если мы хотим быть на празднике до полуночи — надо пробовать.

Евдоким ничего не сказал. Он смотрел в боковое окно — за ним мелькали тёмные силуэты деревьев, и каждый казался живым. Фонари на дороге стояли редко, и между ними было по-настоящему темно. Казалось, будто сама ночь сгущается между столбами. Лес становился всё плотнее и будто бы ближе, как будто он прижимался к обочине и наблюдая за каждым сидящем в машине.

Он почувствовал, как его ладони стали влажными. Дорога впереди была неизвестной. Лес был тёмным, и он начинал верить, что в этих тенях кто-то может скрываться.

— Только бы не заблудиться, — пробормотал он себе под нос.

— Что ты там? — обернулся Дед.

— Ничего... просто... как-то не по себе.

Дед посмотрел на него в зеркало заднего вида и хмыкнул:

— Да ладно тебе. Это всего лишь лес. Мы проедем быстро.

Он включил поворотник, и машина плавно съехала с трассы на узкую, забытую всеми дорогу, ведущую в глубь леса. Машина шла медленно, фары выхватывали из темноты извивающуюся дорогу, кусты, корявые стволы деревьев и одинокие облетевшие ветки. Где-то за стеклом хрустнуло — будто кто-то наступил на сухую ветку. Ни одного фонаря, ни проблеска света — только они и ночь.

Наконец, впереди показался ржавый шлагбаум. Он был опущен, а за ним, в тумане и сумраке, маячили очертания нескольких зданий: пара жилых домов, старая казарма с осыпавшейся крышей и странное круглое здание из серого бетона — как бункер без окон.

— Ну, приехали, — пробормотал Саймон, поглядывая в лобовое стекло. — Надо сходить открыть.

Он вышел из машины и направился к будке охраны. Уже через несколько шагов его фигура растворилась во тьме — только шорох гравия под ногами выдавал его присутствие.

— Я бы тоже вышел, — сказал Дед, накидывая куртку. — Вдруг он сам не справится, да и ноги разомну.

Евдоким остался с Калидом в салоне. Они молчали, глядя в окна, где свет фар терялся во мраке забытого города.

Прошло, может, две минуты. Вдруг снаружи раздался глухой стук по стеклу со стороны Евдокима. Он вздрогнул, сердце рухнуло в пятки — в окно смотрел Дед. Сквозь мутное стекло было видно, как тот усмехнулся и помахал рукой.

— Вылазьте, — сказал он и Калид открыл дверь. — Электричества тут, понятно, нет. Саймон пробовал поднять шлагбаум вручную — не вышло. Засел как вкопанный. А тут военный объект, — он указал на здания за шлагбаумом. — А у нас в СНР на всех таких местах аварийные генераторы стоят. Надо найти его, запустить — и тогда, глядишь, проедем.

Калид кивнул, вздохнул. Евдоким вылез последним, нехотя. На улице холодный воздух тут же пробрал его до костей. Вокруг стояла тишина, такая плотная, что, казалось, можно было услышать, как падает иней. Сумрак сгущался между деревьями, и только фары машины отбрасывали призрачные отблески на асфальт. Они двинулись к круглому зданию, окутанному сыростью и пылью времени. Его бетонные стены были покрыты пятнами мха, а вокруг лежали упавшие листья и сучья. Казалось, здание давно никем не использовалось.

— Это бункер, — сказал Саймон, подходя к металлической двери, где виднелся массивный вентиль.

— В записях Попердели он числился как лаборатория, — добавил Дед, проводя пальцами двери, едва видимой в темноте.

Они все вчетвером навалились на неё. Старая сталь не поддавалась сразу — пришлось потрудиться, прежде чем вентиль заскрипел, провернулся, и дверь открылась с громким, влажным щелчком. Холодный, затхлый воздух повалил им в лицо.

Внутри оказалось темно, перед ними тянулась узкая металлическая лестница, ведущая вниз. Саймон вытащил телефон и включил фонарик. Свет вырвал из темноты ржавые ступени, капли воды на старых трубах и облупленные стены.

— Вниз, — коротко бросил Дед.

Они спустились и оказались у второй двери, ничем не отличающейся от предыдущей. Её открыть было легче. За ней начинался коридор с белыми, пожелтевшими от времени стенами и серой плиткой на полу. Здесь пахло пылью, пластиком и чем-то ещё… неопределимым.

— Вон там генераторная, — сказал Калид, указывая в конец коридора.

— Отлично, — отозвался Саймон, делая шаг вперёд.

Но вдруг он замер.

На полу, в нескольких шагах от них, была растёкшаяся зелёная слизь — густая, чуть светящаяся. Она будто дышала, слегка подрагивая, как желе.

Саймон медленно нагнулся, посветил телефоном, вглядываясь в её текстуру. И тут...

— Слышите? — прошептал он.

Откуда-то из глубины коридора донёсся глухой, влажный шум — как будто по полу волокли что-то тяжёлое. В тот же миг Саймон вздрогнул, его рука дёрнулась, и телефон выскользнул, ударился о плитку и покатился, застыл на боку, светя в стену.

Евдоким дернулся назад, открыл рот, будто хотел крикнуть, но выдохнул лишь резкий, испуганный звук — и исчез. Просто пропал, как будто его кто-то рванул в темноту за мгновение.

— Евдоким?! — рявкнул Дед, но никто не ответил.

Он бросился вперёд, поднял телефон и посветил туда, где секунду назад стоял мальчик. На полу теперь было больше слизи. Она покрывала плитку, тонкой волной растекаясь к их ногам. От неё тянуло холодом и чем-то едким, химическим.

Калид отступил назад, Саймон застыл, вытаращившись в темноту.

— Он только что стоял здесь, — прошептал Дед. — Прямо здесь...

Снова послышался шорох. Что-то двигалось в глубине коридора. Калид вытащил пистолет и направил его во тьму. Его руки дрожали, но взгляд был твёрд. Саймон и Дед стояли рядом, затаив дыхание, глядя в темноту.

И вдруг...

Свет заморгал.

Один раз. Второй. Потом зажёгся полностью — тусклый, флуоресцентный, как в старых больницах. Лампы под потолком ожили и осветили коридор.

То, что они увидели впереди, заставило их напрячься.

Из слизи на полу поднималось нечто. Оно вытягивалось, подрагивало, меняло очертания, как будто изнутри у него не было костей. Постепенно оно обрело форму человека — вытянутая фигура, две руки, две ноги, голова. Вместо лица — гладкая зелёная поверхность, но в районе глаз проявились две тёмные точки, будто углубления.

И вдруг — бульк!

На месте, где должен быть рот, пузырь надулся, вздулся и с хлопком лопнул, оставив овальное отверстие — рот, похожий на нарисованный.

Существо издало глубокий, вычурный голос:

— Приветствую человеческих путников в моей прекрасной обители.

Каждое слово он сопровождал безумными движениями — разводил руками, делал театральные реверансы, будто был актёром старой оперы, заброшенным в этом подземелье.

Калид шагнул вперёд, не опуская пистолета.

— Где Евдоким? — спросил он, сдерживая ярость.

Существо затряслось — не то от смеха, не то от предвкушения, — и ответило, протяжно:

— Я забрал самого слабого из вас. Вы ведь и сами знаете, что человек на семьдесят процентов состоит из...

Оно прищурилось, на его лице появилась мерзкая, скользкая усмешка, и оно как бы облизнулось, проводя языком, которого и не было, по бесформенному лицу:

— …воды.

Оно медленно подняло руку вверх и указало длинным каплеобразным пальцем в потолок.

Трое мужчин одновременно подняли взгляды — и замерли. Над ними, прямо под потолком, висели десятки маленьких, полупрозрачных сгустков — дрожащих, пульсирующих, будто дышащих. Они были похожи на эмбрионы, подвешенные в липкой зелёной жиже.

— Верни мальчика, или тебе станет плохо, — резко сказал Саймон, его голос был неожиданно громким, и даже у Деда дрогнули пальцы.

Существо тихо захихикало.

— Никогда ещё не видел, чтобы кто-то пытался вернуть какого-то жалкого человека. Он же слабый. Зачем он вам?

Оно чуть наклонило голову, словно и правда заинтересовалось.

— Я и сам избавляюсь от своих слабых детей, — продолжило оно. — Чтобы облегчить их страдания в будущем... ну и чтобы поесть, конечно.

Его глаза на миг вспыхнули тусклым, ядовитым светом.

— Но если... если я выберусь наружу... я смогу пить столько людей, сколько и мечтать не мог.

Калид не стал ждать. Он выстрелил трижды — короткая серия ударила в центр массы существа. В его полупрозрачной груди тут же образовались три чёрные, дрожащие дыры, через которые вылетела капля за каплей мутной слизи. Но боли оно не почувствовало — наоборот, улыбка стала шире, рот вытянулся в карикатурное подобие ухмылки.

— Вы действительно думаете, что сможете убить меня каким-то пистолетом? — глухо хихикнуло оно. — Люди... такие глупые. Хорошо, что я — новая ветвь эволюции.

Голос существа стал медленно меняться, обретая самодовольную надменность. Оно словно готовилось к длинной речи, но Саймон неожиданно рванул с места и скрылся в одной из боковых комнат, захлопнув за собой дверь.

Существо застыло, глаза его сузились.

— Куда он побежал? — процедило оно. — Как он смеет... не слушать меня?! Да я ведь... я ведь так вели…

Оно не успело закончить.

Дед и Калид бросились в противоположные стороны, вбегая в открытые помещения коридора, двери грохнули за ними. Существо на мгновение остолбенело в одиночестве, потом издало низкий, вибрирующий смешок.

— Ну что ж... пусть будет так, — сказало оно и провело пальцем по стене, оставляя за собой влажную полосу. — Я всё равно вас найду. Всех.

Оно подняло голову вверх, будто вдохнув запах добычи:

— А потом... и всех остальных людей. Всех-всех...

Евдоким открыл глаза.

Липкая зелёная масса облепляла его одежду, волосы, лицо. Он сидел в углу какой-то стерильной, почти пустой комнаты, освещённой тусклым красным светом аварийных ламп. В нос бил резкий запах металла и старого пластика. Он медленно встал, стряхивая с себя сгустки слизи, и огляделся. На металлическом столе рядом лежала старая папка с жёлтыми страницами. Он открыл её дрожащими руками.

Внутри были отчёты.

«…объект С-13 (Фамилия: Х) был подвержен действию неизвестного аэрозольного агента. Метаморфозы начались спустя три часа. Изменения морфологии тела... агрессия... высокая устойчивость. Объект был признан непригодным и уничтожен. Объектная зона закрыта приказом №173-к.»

— Ну, не очень-то он и уничтожен, — пробормотал Евдоким, чувствуя, как к сердцу подкатывает холод.

Он подошёл к двери, приоткрыл её и осмотрел коридор. Пусто. Только звук далёкого вентилятора и редкие капли слизи, падающие со стены.

На полу, среди разбитых колб и грязных пластиковых контейнеров, он заметил пистолет. Аккуратно поднял его, проверил обойму — было всего три патрона.

— Ладно... хватит, чтобы хотя бы попробовать, — шепнул он, и шагнул вглубь коридора.

Он двигался бесшумно, скользя вдоль стен, прислушиваясь. Где-то впереди послышался глухой, уродливо весёлый смех. Он подошёл ближе и заглянул в щель приоткрытой двери.

Существо теперь было ещё больше. Оно возвышалось над Калидом, держав его за ноги, и потешалось:

— Ты думал, ты смелый? Смешной! Такие как ты всегда первыми кричат... всегда первыми исчезают...

Слизь стекала с его рук, а рот растягивался в жуткой усмешке. Оно потянуло Калида к себе ближе, раскрывая челюсть...

Евдоким не стал ждать. Он выстрелил.

Одна пуля угодила в бок существа, зелёная масса взорвалась волной. Существо отшатнулось и медленно повернулось.

— Ты... вернулся? — проговорило оно и засмеялось, хрипло, липко. — Ну давай... попробуй ещё.

Существо с яростным визгом бросило Калида на пол. Тот ударился о стену и застонал, а скользкая масса рванулась в сторону Евдокима.

Евдоким развернулся и бросился прочь по коридору. Он бежал вслепую, слыша позади тяжелое влажное шлёпанье, будто за ним мчалась огромная медуза. Поворачивал, нырял в боковые проходы, не разбирая пути, пока наконец не наткнулся на массивную железную дверь с потёртой надписью: «Выход на поверхность». Он с силой толкнул её, и дверь распахнулась с гулким скрипом.

Резкий ветер ударил ему в лицо. Он выбежал наружу, спотыкаясь, и замер на бетонной площадке перед зданием.

Существо вылезло следом, остановилось у порога. Оно приподняло голову, вдохнуло воздух:

— Ха-а-а… — оно замерло на миг, будто осмысливая. — Какой… прекрасный… влажный воздух… Прекрасный день, правда. Но он станет ещё лучше, когда я… поглощу… тебя!

Оно вновь взвизгнуло и бросилось к Евдокиму.

Но Евдоким уже добежал до машины. Он распахнул дверцу, швырнул себя на водительское сиденье и вжался в педаль.

Мотор взвыл.

Машина сорвалась с места и, с грохотом, снесла старый железный шлагбаум. Удар выбил лобовое стекло и смял капот. Евдоким не знал, как управлять — он судорожно крутил руль, и через пару секунд врезался в огромное дерево.

Сноп искр вылетел из-под капота. Раздался хлопок.

Огонь взметнулся вверх, охватив перед машины. Евдоким с криком вылетел из салона и упал на землю. Он хотел было встать — и понял, что дальше бежать некуда. Существо уже приближалось…

Но вдруг оно замерло.

Его тело дёрнулось. Оно качнулось, как будто ошеломлённое. Глаза-щели расширились. Существо уставилось на пламя. Оно медленно попятилось назад, его поверхность начала пузыриться. Слизняк смотрело на огонь, и в этом взгляде был древний, бессознательный ужас.

Из коридора выскочили Калид, Саймон и Дед. Увидев панику в глазах существа и его дрожащие от страха щупальца, Калид сразу понял — это их шанс.

— Огонь! — крикнул он. — Оно боится огня!

Он подбежал к горящей машине, сорвал с земли сухую ветку, поднёс её к пламени и, когда та занялась, побежал на чудовище, выставив факел вперёд.

Существо дёрнулось, отползая назад.

— Убирайся! — закричало оно визгливо. — Убирайся со своим мерзким огнём!

Саймон и Дед тут же схватили по ветке и тоже зажгли их, подражая Калиду. Теперь трое окружали существо, не давая ему и шанса выскользнуть из пылающего кольца.

Монстр вращал глазами, мечась по кругу, сдавленно хрипел. Калид шагнул ближе. Его огонь почти касался желеобразной массы.

И тогда Дед, не выдержав, ударил его пылающей палкой по боку. Огонь вспыхнул на его теле, прожигая слизистую оболочку.

Существо дёрнулось и закричало — дико, нечеловечески, будто ревущий чайник, будто голос с другого конца мира. Его тело забулькало и лопнуло в месте удара, брызнув ошмётками горячей слизи. Оно закричало от боли.

В одно мгновение Евдоким бросился к багажнику машины, распахнул его и вытащил плащ, который они купили для праздника. Он поднёс его к огню, и когда ткань вспыхнула, тут же метнул его в существо.

Горящий плащ прилип к телу чудовища, обвив его словно одеяло. Существо завизжало так пронзительно, что у всех зазвенело в ушах. Оно дёргалось, каталось по земле, но огонь не утихал — наоборот, разгорался всё сильнее, выжигая новые раны, плавя плоть, как воск.

Сначала тело почернело, затем провалилось внутрь себя, и, наконец, существо рухнуло — догорая, шипя, превращаясь в лужу липкой, зелёной жижи, от которой воняло гнилью и чем-то ещё более древним.

Все переглянулись в изумлении и облегчении.

— Ты был очень смелым, — сказал Дед, хлопнув Евдокима по плечу.

Саймон кивнул:

— Да, парень, без тебя бы мы в этой дыре и остались.

Калид только усмехнулся:

— Ну, теперь ты точно не самый слабый из нас.

Евдоким улыбнулся, немного смущённо, но по-настоящему гордо.

Позже, когда всё утихло, они вернулись в лабораторию. Там, в тенях, шевелились ещё десятки тех самых маленьких сгустков, похожих на детёнышей чудовища. Не сказав ни слова, они облили помещения горючим и подожгли всё дотла. Лаборатория пылала, освещая лес зловещим заревом.

Когда здание рухнуло в огне, все молчали. Только Саймон выдохнул:

— Надеюсь, теперь это точно конец.

Эпизод 2.

Вечер незаметно опустился на серые улочки квартала. За окном потрескивал дождь — не сильный, но назойливый, будто кто-то сыпал горох по жестяной крыше. Внутри дома у Деда Металлиста было тепло, лампа на потолке тускло мигала, создавая уютное, ламповое мерцание.

Они сидели за столом все вместе — редкая сцена в их беспокойной жизни. Саймон лениво ковырялся в банке с рыбными консервами, Калид неспешно наливал что-то, Евдоким мрачно разглядывал закопчённую стену, а Аверин, старался казаться серьёзнее, чем был. Дед восседал на своём привычном месте — на табурете у печки, хотя печки как таковой и не было, был просто старый железный барабан, в котором иногда разжигали костёр, когда отключали электричество.

Но главным героем этого вечера был, конечно, Попердели. Он сидел, откинувшись в скрипучем кресле, в своём белоснежном плаще, с ногами на табуретке и бутылкой огуречной текилы в руке — именно той самой, которую он когда-то изобрёл в пустыне. На его лице блуждала лёгкая ухмылка, а глаза, несмотря на возраст нарушающий все законы природы, сверкали живостью и безумием.

Дед кашлянул и, потупив взгляд, сказал:

— Попердели… Я читал все твои книги. И знаешь, я ими… проникся. Там не просто слова, там — дух. Может, расскажешь нам что-нибудь? Ну, из прошлого, что-нибудь поучительное. Ты ведь повидал столько всего, чего нам и не снилось.

Попердели хмыкнул, глотнул текилы и протянул:

— Ну раз уж вечер располагает… расскажу вам пару историй. Может, и вправду извлечёте из них что-то для себя. Или хотя бы поймёте, почему я пью по вторникам, а в среду меня ищут враги...

Он усмехнулся и провёл рукой по лицу, как будто стирал с него скуку.

— Только запомните: всё, что я скажу — правда. Даже если это была ложь.

— Родился я… в 217 году до нашей эры. В Римской Республике. Не Империи ещё, нет. Республика тогда ещё дышала. Я был сыном простого земледельца, пахаря с черными руками и немногословным взглядом. Мать… её не было. Только отец, и старший брат. Вот и вся моя семья.

Он вздохнул и закатил глаза, прищурившись, как будто прицеливался в небо:

— Вот тут, кстати, вопрос интересный. Если я — сын Бога, а у меня был земной отец… То выходит, у меня два отца!? — он поднял палец и сделал серьёзное лицо. — Ладно, опустим этот момент. Голову сломать можно, все равно Бог не мужчина, ну и не женщина тоже…

Саймон прыснул со смеху, Калид закашлялся, а Дед серьёзно кивнул, будто это было важное философское наблюдение.

— В общем, рос я не в богатстве. Но и не в глупости. Брат мой был умён, он учил меня всему, что знал сам. Читать, считать, понимать звёзды, птиц…

Он отхлебнул ещё из бутылки, затем продолжил:

— Я был жаден до знаний. Проглатывал свитки, как оладьи. Но когда мне исполнилось семнадцать, брат… слёг. Ни один лекарь, ни один жрец, ни один «маг» не мог его излечить. Я молился. Долго. Много. Слёз было столько, что можно было бы целую реку пустить.

Попердели взглянул в пустоту, будто видел те дни сквозь стекло.

— Но никто не пришёл. Ни Боги. Ни духи. Никто. И тогда я понял: если уж никто мне не поможет… значит, я помогу себе сам.

Он поднял палец, будто подчеркивая мораль.

— Я собрал всё, что было у нас — пару денариев, мешок сушёных оливок, и плащ брата — и отправился в путь. Искать лекарство. Или того, кто знает больше, чем знают эти люди. А может, и вовсе не человека.

Он замолчал. За окном скрипнула какая-то старая вывеска. Никто не перебивал. Тишина в комнате была почти сакральной.

— Я отправился в путь, — сказал Попердели, поглаживая горлышко бутылки с огуречной текилой. — И чем дальше шёл, тем яснее понимал: Бога нет. Ни одного. А если и есть… то он явно не добр. Иначе почему страдает невинный? Почему мой брат, лучший из людей, умирал в муках?

Он посмотрел куда-то в угол, будто на сотни лет назад.

— Я шёл долго. Очень долго. Порой казалось, что сотру не землю, а саму ткань мира. Я переходил от деревни к деревне, от города к городу. Где мог — помогал. Чинил механизмы, обучал грамоте, лечил тех, кого сам научился лечить. Люди открывали мне свои знания — в обмен на мои. Но среди всех тайн мира, меня волновала только одна — тайна болезни, что поразила моего брата.

Он сделал глоток и продолжил:

— Я прошёл всю Евразию. Все её племена, империи, степи, леса и горы. Я помогал сотням, возможно, тысячам людей. Я видел жадных и великодушных, трусливых и отважных. Но почти все они верили в богов. Кто-то — в многоруких чудовищ, кто-то — в пылающее солнце, кто-то — в призрачную сущность в небе. Мне было… противно. От этого. Я пытался объяснить — всё это сказки. Мир — это логика, это материя, это наука. Но они цеплялись за свои верования, как дети за одеяло. Я не стал спорить. Я знал — когда-нибудь они поймут.

Он провёл пальцем по краю стакана.

— Потом я добрался до Африки. Шёл по пустыням, по саваннам, по джунглям. Видел смерти, видел рождения, видел чудеса — не божественные, а человеческие. Я уже и сам начал забывать, зачем иду… пока однажды не наткнулся на поселение.

— Когда я вошёл в туда, — продолжал Попердели, — люди сразу окружили меня. Я не знал ни слова на их языке, ничего не знал об их традициях, ни о богах, ни о вождях. Но выглядело так, будто они знали меня. Или… знали, что я должен прийти.

Он говорил спокойно, почти отрешённо, будто снова чувствовал тот жаркий ветер пустыни.

— Они взяли меня за руки. Не грубо, а с уважением. Принесли еду, простую, но ароматную. Принесли одежду из лёгкой ткани. Женщин... — он скривился. — От женщин я отказался, естественно. Не до того мне было. Тогда они молча повели меня к горе. На вершине стоял древний алтарь, будто вырезанный из самого хребта земли.

Он взгляд, какой мог сделать только сам Попердели.

— Я поднялся, не понимая, зачем. Там, на самом верху, под палящим солнцем, меня ждал человек. Он был стар, но стоял прямо. Он протянул мне серебряный кубок, почти до краёв наполненный сияющей золотой жидкостью. Она светилась… не ярко, но глубоко, как будто в ней пульсировала сама жизнь.

Голос его стал тише, задумчивее.

— Я отпил. И в тот миг… я почувствовал, как всё моё тело наполнилось силой. Мои ноги, что несли меня через континенты, больше не болели. Плечи распрямились. Раны, что оставили звери, камни и люди, начали затягиваться прямо у меня на глазах. Рыжая кровь — моя кровь — исчезала под новой, чистой кожей.

Он посмотрел на своих друзей.

— В тот момент я понял. Вот она, панацея. Вот то, что может спасти моего брата. — Я набрал ту жидкость в стеклянную бутылку, одну из немногих, что носил с собой. Поблагодарил людей, что приютили меня. Кто они были? Как знали, чего я ищу? Не знаю до сих пор. Но чувствовал — они не враги. Хоть и могли быть кем угодно. Я бы должен был остаться, переночевать… но не мог. Ни минуты. В груди у меня горела надежда, как костёр. Я сорвался с места и побежал обратно.

Он взглянул в окно — за ним сгущались сумерки, а внутри комнаты царила тяжёлая тишина.

— Я не шёл — я бежал. Бежал днями и ночами, будто ветер толкал мне в спину. Переходил через реки, леса, равнины. Сокращал путь как мог. Я ел прямо на ходу, пил из луж. Мне было плевать — главное было вернуться.

Он слегка прищурился, вспоминая.

— Когда я добрался до Рима… я не остановился. Люди смотрели на меня, как на безумца. Я мчался через улицы, по мостовым, через толпы. Ворвался в дом. И понял — что-то не так. Пусто. Холодно. Как будто душа ушла отсюда. Я бегал из комнаты в комнату, звал. Ни ответа. Ни звука.

Попердели на мгновение замолчал, глядя в стол.

— И тогда я увидел: его вещи исчезли. Книги, одежда, даже его меч, висевший над дверью. Только записка. Рукопись отца. Он писал, что брат умер. Что сам он умирает. Что всё, что у нас было, теперь моё. Дом, поля, книги, деньги.

— А мне было всё равно. Я сел на пол и рыдал, как ребёнок. Винил всех подряд: богов, которых ненавидел. Врачей, что не помогли. Себя — за то, что не успел. Я сжал бутылку с тем зельем и не знал, кому теперь она нужна.

Попердели тяжело выдохнул.

— Позже, да… я стал кем стал. Императором. Учёным. Весельчаком. Хитрецом. Но в тот день… я был просто одиноким юношей, потерявшим всё.

Он поднёс руку к виску, словно отгоняя давнюю тень, и усмехнулся с грустью:

— Благо, сейчас я оправился. Ну… или почти…

В комнате повисла гнетущая тишина. Даже Дед Металлист, обычно невозмутимый, не находил слов. Калид опустил глаза и хмыкнул что-то. Саймон, глядя в сторону, лишь кивнул, будто сочувствовал без лишних слов. Аверин потянулся за какой-то едой, но передумал. Евдоким, сидевший ближе всех, чуть выдвинул стул и аккуратно положил руку Попердели на плечо.

— Это… это была тяжёлая история, — проговорил он тихо. — Прости, друг. Мы не знали…

— Прости, брат, — добавил Дед, нахмурившись. — Ты, значит, ещё в те века многое пережил.

— Удивительно, что ты вообще остался в себе, — сказал Саймон, задумавшийся о своей собственной семье, — после всего этого.

Попердели хмыкнул, откинувшись на спинку стула. Его лицо снова обрело насмешливые нотки, но глаза оставались задумчивыми.

— Ну уж нет, не надо тут соплей, — сказал он. — Я же жив, как видите. Даже огуречную текилу изобрёл!

Он поднял бутылку и от души отхлебнул.

— Ладно, чтобы вы тут не загрустились раньше времени, расскажу вам другую историю. Более… хм… развлекательную. Хотя и такую же поучительную. Там будет и немного огня, и обман, и авантюры, и я — молодой, дерзкий и, как всегда, гениальный.

Он усмехнулся:

— Эта история — о том, как я построил государство. Настоящее. Из грязи, крови и идеалов. Хе-хе… А началось всё давненько...

Он снова повеселел и с прищуром поглядел в полумрак, поставил стакан обратно на стол, вытер губы и окинул всех внимательным взглядом.

— Надеюсь, вы читали учебник истории? — с легкой насмешкой спросил он. — Нет? Ну, я даже рад. Значит, вам повезло — сейчас вы услышите всё из первых уст.

Он откинулся на спинку скрипучего деревянного стула и заговорил, словно снова переживая каждое слово:

— В 228 году нашей эры, я вместе со своим другом Сесеном решили наконец-то построить идеальное государство. Без Богов, без алчных царей, без всего этого мракобесия. Здесь будут рады всем, кроме, черт бы их драл, Богов. Потому что жить тут могут только те, кто действительно существует.

Он на секунду замолчал и глянул в окно, в вечернее небо, затянутое сизыми облаками.

— Раньше я бы и поверить не мог, что он всё же есть… — пробормотал Попердели, но тут же стряхнул с себя это настроение. — Ну так вот. Мы собрали всех умнейших, веселейших и просто забавных ребят. Нашли остров. Он был невзрачный, но с потенциалом — как и мы. Сначала одно поселение, потом другое… Так и разрасталась наша территория.

Он налил себе ещё немного огуречной текилы, но не стал пить — только держал стакан в руке, будто оберегал.

— Я был скромным. Поэтому разрешил Сесену выбрать название для государства. Он, в отличие от меня, скромностью не страдал. Я строил Морию —цитадель знаний и науки, он строил Бомжиполис — шумный, яркий, как его характер.

Попердели усмехнулся, качнув головой.

— Вы, наверное, спросите: а правда ли наш флаг означает солнце, огурцы и моря? Отвечаю — да. Я очень люблю огурцы. В любом виде, — подмигнул он.

— Наше государство было… — он замедлил речь, — …раем. Да, настоящим раем на земле. Мы не кланялись небесам, мы шли по звёздам сами. И всё было бы так и дальше…

Попердели на секунду опустил взгляд.

— До тех пор, пока Сесен не умер. От старости. Он просто заснул. И не проснулся. — Голос его стал тише. — Я был рядом. Держал его за руку. И тогда впервые за долгое время… мне снова захотелось, чтобы Боги всё же были. Но они не пришли. Мне вновь стало грустно, мой дар… дар из-за которого я стал собой, он подвел меня, я остался таким же, в отличии от тех, кто окружал меня, они уходили, время забирало их, но никак не меня…

Попердели глубоко вдохнул, словно прогоняя воспоминания, уселся поудобнее, отхлебнул воды из кружки и посмотрел на своих товарищей с полуулыбкой:

— Ну что ж, вы услышали про моё детство и про СНР… но вы, надеюсь, не забыли, что я не только политик и философ, но ещё и авантюрист?

Он поднял бровь, ожидая реакции, но все не особо удивились, ведь и так многое знали о натуре Попердели.

— Ну вот. А ведь был я однажды на самом настоящем Диком Западе. Было у меня тогда тело — загляденье. Мускулистое, ловкое, гибкое, ни капли жира. Молодое и полное жизни. Волосы — золотые, как кукурузные поля при закате. А лицо — гладкое, как зеркало после генеральной уборки.

Евдоким не удержался:

— Да ты и сейчас выглядишь, как только что из рекламы молодильных яблок вышел…

— Это да, — кивнул Попердели с широкой ухмылкой. — Но в придачу ко всему тогда у меня был ещё и костюм — просто бомба.

Он встал и стал в ярких красках описывать:

— Представьте: длинный пыльник цвета выжженной коры, на воротнике — мех койота. Под ним — алый жилет из кожи бизона с вышивкой в виде флага СНР. Рубашка — снежно-белая, с длинными рукавами и металлическими заклёпками, будто позаимствованная у какой-то звезды кантри-рока. Брюки — чёрные, в обтяжку, со вставками из змеиной кожи по бокам. На поясе — ремень с огромной пряжкой в виде морды дикого кабана. А поверх всего этого — шляпа. Огромная. Старая. И слегка обгоревшая с одного края, потому что я как-то заснул у костра, держа её в руках. Поняли? Ну и отлично, а теперь попробуйте представить эту историю прямо у себя перед глазами…

Городок назывался Мухолом — пыльный, обветренный клочок жизни посреди бескрайней пустыни, где даже ветер казался уставшим. Вдоль главной улицы стояли покосившиеся здания: кузница, банк, бордель и, конечно же, салун «Три Подковы» — сердце любого уважающего себя западного уголка.

В дверях салуна с ленивым скрипом появился Попердели. Его костюм сиял на фоне засаленных ковбойских курток и потёртых шляп.

Он медленно прошёл внутрь, не обращая внимания на то, как утих гомон. За каждым столом головы обернулись — даже пианист замер с приподнятым мизинцем. Но Попердели, словно не замечая ни одного взгляда, подошёл к стойке.

— Текилы. Три бутылки. И… огурцы, если, конечно, ты уважаешь свою профессию, — сказал он, не глядя на бармена.

Бармен, мужик в потёртой жилетке с глазами, как два мёртвых янтаря, моргнул и тихо кивнул. Через пару минут на стойке стояли бутылки и тарелка с солёными огурцами.

Попердели вытащил из внутреннего кармана пипетку и что-то похожее на ампулу. Он вылил в текилу жидкость цвета электролита, нарезал огурец, размешал ложечкой, принюхался — и с удовольствием хлебнул.

— Вот теперь жизнь имеет смысл, — вздохнул он, откинувшись на спинку скрипучего стула.

Но не успел он дожевать второй кусочек огурца, как сзади раздался гнусавый голос:

— Эй, чудик в цирковом балахоне. Плати налог за въезд. Ты на земле Банды «козлиные бронхи». По полдоллара за каждую твою блестящую пуговицу. Или… ты огребешь!

Попердели медленно повернул голову. Перед ним стоял долговязый тип с чёрной повязкой на глазу, револьвером у пояса и мерзкой ухмылкой. На лацкане у него болталась бляха в виде козлиной морды с сигарой в зубах.

— Я плачу обычно только за удовольствие. А ты его мне пока не доставил, — произнёс Попердели спокойно.

— Это ты зря так, — процедил бандит и мигом рванулся вперёд.

Но Попердели не пошевелился. Он только слегка наклонил голову. Когда бандит потянулся к его плечу — получил в лицо левым кулаком. Следом — ногой под колено, и когда завалился — бутылкой из-под текилы по затылку. Всё заняло буквально секунду. Бандит лежал на полу, а Попердели вновь поднял стакан и сделал глоток.

— Как говорил я: "Не трогай огурец, если не знаешь, с какой стороны у него жопа." Ну, хотя… вообще-то она у него с двух сторон… но это не важно, — С умным видом произнес Попердели, произведя при этом впечатление на всех кто находился рядом.

Все взгляды были прикованы к Попердели, который неторопливо допивал остатки огуречной текилы и вытирал губы уголком своего плаща.

Бармен, все ещё держа тряпку в руках, пробормотал:

— Ты, мужик, либо самоубийца, либо легенда…

— Второе, — бросил Попердели, ставя стакан на стойку. — Хотя иногда одно другому не мешает.

Из-за дальнего стола послышался скрип стула. Поднялся ещё один тип — бородатый, в кожаном жилете и с массивным дробовиком за спиной. Он не спешил приближаться, но в его голосе звенела угроза:

— Ты только что уложил Вика, а Вика не каждый день укладывают. А знаешь, что это значит?

Попердели повернулся к нему вполоборота, бросил взгляд через плечо:

— Это значит, что теперь ты начнёшь пугать меня словами, а потом… потом мы проверим, как долго ты сможешь держаться на ногах после того, как я ткну тебя в глаз огурцом. Ты это имеешь в виду, я прав?

— Ты псих.

— Авантюрист, — поправил Попердели. — И сегодня у меня хорошее настроение.

Он улыбнулся, шагнул от стойки и направился прямо к выходу, словно ничего не произошло. За его спиной снова заиграло пианино — будто кто-то только сейчас выдохнул.

Попердели вышел на пыльную улицу городка, по обе стороны которой стояли кривоватые деревянные здания: булочная, кузница, бордель, почта, ещё один бордель и салун, из которого он только что и вышел. Солнце пекло так, будто кто-то в аду забыл выключить духовку. Он неторопливо шёл вперёд, разглядывая вывески и прикидывая, где бы остановиться на ночь.

— Эй, ты! — донеслось сзади. — Стой-ка!

Попердели обернулся. К нему шагал плотный мужчина в длинном пыльном пальто с бронзовой звездой на груди. Под шляпой виднелось усталое усатое, но решительное лицо. Это был местный шериф.

— Только не говори, что ты арестовываешь меня за нарушение местного этикета, — лениво сказал Попердели, не останавливаясь.

Шериф догнал его и встал рядом.

— Видел, как ты уложил Вика. Немногие вообще решаются спорить с Козлиными бронхами. Кто ты такой, чёрт подери?

Попердели вздохнул и кротко ответил:

— Великий путешественник, авантюрист, спаситель душ. Иногда — любитель экзотических приключений.

Шериф на мгновение задумался, потом его лицо просветлело.

— Спаситель душ, говоришь? Нам тут как раз такой и нужен. Город уже год как под сапогом у этих козлобандитов. Всё, что не прибито — их. А если прибито — они приходят с монтировкой. Берут десятину они с любого ремесла, даже с уличных певцов и проституток. А кто не платит — пропадает. Народ боится, а я один ничего сделать-то и не могу. Ты бы мог помочь… если ты правда кто-то.

Попердели улыбнулся.

— Я не прочь развлечься. Кто у них главарь?

— Клинт Сигарник, — сказал шериф. — Урод с лицом, как жопа в пыли. Курит две сигары сразу, одну он всегда кладет за ухо прозапас. Лагерь ихний вон там, к югу отсюда.

Не дослушав до конца, Попердели резко развернулся, вскочил на первую попавшуюся ему лошадь — пожилую, но гордую — и, вцепившись в гриву, крикнул в сторону шерифа:

— Подогрей мне текилу к вечеру, я скоро вернусь с ужином!

С этими словами он пришпорил животное и помчался по пыльной дороге в сторону горизонта. Пыль клубилась под копытами, солнце палило в затылок, а Попердели, вытянувшись в седле, мчался сквозь безмолвную пустыню. Вокруг — кактусы. Кактусы слева. Кактусы справа. Кактусы даже сверху казались возможными, настолько их было тут много. Иногда между ними попадались причудливые валуны или высохшие деревья, похожие на стариков, переживших сотни песчаных бурь.

Лошадь стучала копытами по каменистой земле, иногда поскальзываясь на редких гальках, но Попердели не сбавлял хода. Он не знал, сколько времени прошло — может, час, а может, и два. Часы у него всё равно отсутствовали. Но, в конце концов, он заметил впереди какое-то движение.

У подножия невысокого плато, в пыльной низине, расположился лагерь. Ржавые вагончики, стоявшие полукругом, были украшены рваными флагами с символом козлиной головы. В центре пасся табун лошадей, а вокруг ходили крепкие, угрюмые мужики в жилетках, с ножами, винтовками и сигарами. Некоторые толкались и ругались, кто-то точил мачете на краю одной из телег, один громила учил пса команде "загрызи".

Судя по всему, у них тут был целый город в миниатюре — шатёр, где они, видимо, ели; длинный стол, на котором сушилось самое разное мясо; канистры, разбросанные тут и там; и даже небольшой ринг из бочек и верёвки, где два бандита кулаками выясняли, кто из них тупее.

Попердели остановил лошадь на безопасном расстоянии и слез с седла. Он прижал её поводья к кактусу (лошадь к этому отнеслась с философским молчанием и полным пониманием), после чего тихо, почти ползком, подобрался к большому валуну и укрылся за ним. Он выглянул из-за камня, глядя на лагерь с интересом и лёгкой усмешкой.

— Ну-с, — прошептал он себе. — Давайте посмотрим, кто здесь главный козёл.

Попердели придумал простой, но рискованный план.

Он встал, поправил кобуру — револьвер на месте. И так, он войдёт в лагерь под видом измученного путника, дабы проникнуть к ним. Главное — не выглядеть слишком бодро. Он пару раз шлёпнул себя по щекам, размазал пыль по лицу и скорчил выражение такого человека, который вот-вот отдаст Богу душу, хоть он на тот момент и не верил в него.

Он выпрямился, выдохнул, и уверенным, но «еле живым» шагом направился к лагерю.

Табун лошадей фыркнул ему навстречу. Один из пастухов обернулся и тут же позвал других.

— Эй! Кто такой?! — донеслось с ближнего костра.

К Попердели направились трое. Все — широкоплечие, загорелые, бородатые. Один нёс дробовик, второй чесал пузо, третий сразу положил руку на кобуру.

— Ты кто, чёрт тебя дери? — спросил пузатый.

— Что здесь забыл? — добавил тот, что с дробовиком.

Попердели с трудом поднял взгляд, как будто каждый вдох причинял боль.

— Я... я странник... — прохрипел он. — Ищу воды. Я бродил три дня без капли... всё пересохло... даже... даже воспоминания.

Он пошатнулся, как будто сейчас рухнет.

Мужики переглянулись, не зная, стоит ли помогать, или сначала вломить.

— Ну и рожа... — пробормотал один из них. — Слушай, а может, он шпион?

— Шпион с такой рожей? — фыркнул пузатый. — Скорее, чучело из музея пыток.

Попердели медленно вытер пот со лба и добавил:

— Прошу... хоть глоток... воды… потом могу поработать... если надо.

Трое снова переглянулись, и, пока они не приняли решение, сзади раздался новый голос — низкий, скрипучий:

— Кто там у нас? Опять какой-то бродяга с замашками пророка?

Из-за вагончика вышел долговязый мужик с жилетом, украшенным мехом, и чёрной козлиной бляхой на груди. Он шёл медленно, в зубах у него дымилась вонючая сигара. Это был один из офицеров «Козлиных Бронхов». Возможно, даже заместитель главаря.

Попердели поднял голову и чуть улыбнулся уголком губ.

В голове уже крутились десятки способов, как всё пойдёт дальше. Но пока — воды. А потом вот уже пойдёт.

— Бродяга, говоришь? — протянул долговязый, прищурившись. Он подошёл ближе, разглядывая Попердели. — А вид у тебя, скажу честно, не совсем бродяжий… Пыльный, да. Усталый — пожалуй. Но вот осанка у тебя, как у самого маршала, а не у человека, который три дня в пустыне без воды ползал.

Попердели слегка качнулся, продолжая играть роль умирающего от жажды.

— Я… просто вынослив… — прохрипел он и сделал жалобный жест рукой в сторону фляги, торчащей у одного из бандитов.

— Дайте ему воды, — скривился долговязый. — Но не бесплатно. За глоток — расскажешь, кто ты, откуда и почему нам это должно быть интересно.

Один из бандитов протянул Попердели флягу. Он сделал глоток — театрально медленно, с надрывным стоном, будто нектар богов проливался ему в душу. Затем вытер рот запястьем и чуть распрямился.

— Меня зовут… Хорхе Дель Попердо, — начал он нараспев, слегка щурясь, будто солнце било прямо в глаза. — Я странствующий спаситель душ, философ степей, шепчущий с кактусами и иногда консультант по изготовке бурдюков.

Трое бандитов переглянулись, не поняв, шутит он или уже может бредит.

— Я ищу место, где можно остаться ненадолго… Может, даже принести немного пользы. Ну или развлечься. — Попердели поиграл бровями. — У вас тут, я слышал, весело.

— Весело? — хмыкнул долговязый. — Смотря с какой стороны смотреть. А с твоей стороны сейчас пистолет окажется у виска, если ты не скажешь, зачем на самом деле пришёл.

Попердели на миг замер. Секунда. Другая. А потом — медленно, как будто ленясь, развёл руки в стороны:

— Я ищу работу. А где как не у «Козлиных Бронхов» можно найти самую весёлую и прибыльную?

Долговязый засмеялся. Сухо. Без радости.

— У нас весело, да. Особенно когда прижимаем чужаков к стенке. Или сжигаешь их караваны. А ты, значит, хочешь быть с нами?

— Пока не увижу, с кем имею дело — не решу, — ответил Попердели. — А вдруг вы козлы не настоящие?

— А ты с юмором, — осклабился долговязый. — Ладно. Знаешь, что? Идём. Поговоришь с главарём. Если после этого захочешь остаться — останешься. Если нет… ну, пустыня всех примет.

— Главное, чтобы не сразу, — кивнул Попердели.

Он шагнул за долговязым вглубь лагеря. Пахло потом, конским навозом и жареным мясом. Где-то кто-то тренировал стрельбу по бутылкам. У костра сидели угрюмые, замотанные в кожаные жилеты бандиты — как будто отлитые по одному шаблону. Но каждый с дурным характером и длинным списком грехов. Было ощущение, что лагерь держится только на страхе и боеприпасах.

Попердели усмехнулся про себя. Интересно. Очень интересно.

Попердели шагал по лагерю с видом небрежного зеваки, будто прогуливался по рынку, где выбирают не дыню, а степень потенциальной угрозы. Вокруг продолжали коситься, кто с подозрением, кто с интересом. Один даже плюнул себе под ноги, но Попердели не обратил внимания — он шёл к своей цели.

Наконец долговязый ткнул пальцем в сторону самого большого шатра у костра. Перед ним сидел человек. Нет, не просто человек — глыба. Огромная, покрытая пылью и потом глыба мышц, у которой за ухом торчала толстая, не зажжённая сигара, как символ наглого превосходства. Лицо его было испещрено шрамами, а глаза — чёрные, как уголь, и пустые, как бар в понедельник утром.

— Это и есть... козёл? — тихо спросил Попердели, остановившись на шаг позади.

— Ага, — кивнул долговязый. — Самый настоящий. Командир Отряда Зверски Ёбаных Легенд. КОЗЁЛ. И зовут его Клинт Сигарник.

Попердели кивнул с уважением. Имя звучало как удар по печёнке.

— Подойди, — прорычал Клинт, не оборачиваясь. Он будто чувствовал Попердели спиной.

Тот сделал шаг вперёд. Потом второй. Стоял, сложив руки на поясе, будто пришёл забирать заказ из таверны.

— Я слышал, вы тут держите всё в порядке, — сказал Попердели, глядя прямо в спину главарю.

Клинт медленно обернулся. В его зубах появилась зажатая сигара. Он не зажёг её. Он просто держал её так, будто она придавала ему пару баллов к харизме.

— А ты слышал, что чужаки здесь долго не живут?

— Да. Но и жизнь без риска — не жизнь, — пожал плечами Попердели. — Слыхал, у вас работа есть. А я парень полезный. Стреляю точно, болтаю складно, и вообще, могу быть тем самым козлом, которого вы так долго искали.

Клинт усмехнулся уголком губ. Лёгкое движение головы — и из тени шатра вышел ещё один бандит. Рука легла на кобуру.

— А ну как ты скажешь, что означает «КОЗЁЛ», — проворчал Клинт, — раз такой умный?

Попердели вскинул бровь и без промедления ответил:

— Командир Отряда Зверски Ёбаных Легенд. КОЗЁЛ. Великая честь быть среди вас. Хотел бы вступить. Да вот только не знаю, прохожу ли я по вашим… легендарным стандартам?

Тишина повисла над лагерем. Даже стрельба по бутылкам где-то сбоку утихла. Глаза главаря сузились, будто он решал, убить Попердели сейчас или позже.

— Смекалистый, — наконец сказал Клинт. — Ладно. Дадим тебе шанс, если выдержишь нашу проверку. А если нет…

Он поднял руку и сделал жест, будто отрывает голову от туловища. Некоторые бандиты в ответ рассмеялись. Кто-то чихнул.

— Готов? — спросил он.

Попердели пожал плечами.

— Я родился готовым. Хотя, если есть время, можно я сначала закушу огурцом?

Клинт зарычал — то ли в раздражении, то ли в одобрении.

— У тебя будет ночь, чтобы подготовиться. Завтра на рассвете — проверка. А пока — не суйся куда не надо, и спи одним глазом открытым. Мы не детский лагерь.

— Да уж, — кивнул Попердели. — У вас, вижу, больше похоже на профсоюз психопатов.

Он развернулся и пошёл к костру, где ему указали место для сна. Но в глазах его уже пылал огонь.

Он не просто выдержит проверку. Он устроит этим козлам спектакль.

Ночь медленно опускалась на лагерь, окутывая всё густым, вязким мраком. Лишь костры продолжали потрескивать, озаряя шатры и усталые лица бандитов багровыми отблесками. Попердели лежал у своего костра, глядя в небо. Он дождался, пока утихнут разговоры, а храп перекроет шёпот. Настало время действовать.

Он встал беззвучно, как тень, и двинулся к одному из шатров. Там, как он запомнил, у дальней стенки стоял ящик, помеченный жирной красной надписью: DYNAMITE. Он открыл его с тем же уважением, с каким открывают старую семейную реликвию. Динамита было много — больше, чем нужно. Он тихо усмехнулся.

С быстротой и сноровкой, достойной лучшего сапёра, Попердели принялся раскладывать заряды по периметру лагеря. Под телегу, за бочонок с водой, под шатёр с оружием. Каждая связка аккуратно соединялась длинной связкой шнура, всё вело к одному центру.

Когда всё было готово, он достал огниво. Один лёгкий удар — и всё завершится.

И тут… похлопывание по плечу.

Попердели замер. Медленно обернулся — и увидел Клинта Сигарника. Громадина стояла прямо за ним, насмешливо втягивая дым из сигары. Огонёк на её конце тлел в темноте, как злой глаз.

— А ты что тут, мать твою, делаешь, гость наш дорогой? — прорычал он, выпуская облако дыма.

Попердели молчал. Две секунды, три. Потом — рывок. Он выхватил сигару прямо изо рта Клинта, сунул её к фитилю, и шнур моментально загорелся.

— Извини, мне уже обедать пора! — крикнул Попердели и рванул прочь, как ошпаренный койот.

Лагерь за его спиной начал дрожать.

БУМ.

БУМ-БУМ.

Огромные всполохи разрывали тьму. Люди кричали, шатры взлетали в воздух, кони ржали и вырывались из привязей. Земля тряслась, как под ногами танцора на финальной ноте. Дым стелился, густой и жирный, как тушёное горе.

Попердели, запыхавшийся, но ликующий, остановился у ближайшего холма. Он оглянулся. Лагерь был теперь похож на обугленный муравейник. Всё получилось.

Он выдохнул.

Но тут... из клубов дыма, сквозь щепки, кровь и раскалённые обломки, медленно вышла фигура. Высокая. Чёрная от пепла. В одной руке — обгоревший обломок винтовки. В зубах — новая, уже зажжённая сигара.

Клинт Сигарник. Он не умер. Он ещё стал злее.

Дым стлался по земле, закручиваясь в черны змей, что уносили с собой запах гари и пепла. Попердели стоял у холма, в его руке дрожал револьвер. Он откинул краешек плаща, приподнятого ветром, и вытащил второй ствол. Серебряный. Безупречный. Ручка из слоновой кости. На дуле гравировка: “С любовью, от самой судьбы.”

Из пепла шаг за шагом выходил Клинт Сигарник. Его одежда была изодрана, лицо — покрыто копотью, но он всё ещё был страшен, как сама ярость. Сигара пылала в углу рта. Он плюнул в сторону и вытащил двустволку, которую до этого прятал за спиной.

— Ну что, герой... — прохрипел он. — Поиграем в ковбоев?

Попердели молча прицелился.

Грянул выстрел.

Клинт уклонился, отпрыгнув в сторону. Пуля ударила в камень, разнеся его в щепу. В ответ раздался двойной грохот — Сигарник пальнул обеими стволами. Попердели перекатился вбок, скрывшись за перевёрнутой телегой. Щепки взлетели, одна оцарапала ему щеку.

— Слишком медленно! — крикнул Попердели, выпрыгивая из укрытия и стреляя на ходу. Один, два, три выстрела — все мимо. Клинт нырнул за поваленное дерево.

Пауза. Тишина. Дым. Звук капающей крови где-то рядом.

И снова — выстрел. Попердели едва успел отклониться. Пуля задела его плечо — куртка вспыхнула, он рухнул на одно колено.

— Сдавайся, мудила. — Голос Клинта приближался.

Попердели усмехнулся, хоть и стиснул зубы от боли. Он нащупал карман — осталась одна штука. Маленькая, круглая... граната? Нет — светошумовая граната, самодельная. Щелк. Вспышка.

— ААА! — Клинт заорал, схватившись за глаза.

Попердели вскочил, подбежал, вырвал у него двустволку, отшвырнул в сторону и ударил кулаком в челюсть. Клинт отшатнулся, но не упал. Он тоже был не из хрупких.

Началась рукопашная.

Удары сыпались, как град. Один — в живот. Второй — по ребрам. Клинт поймал Попердели за плащ, отшвырнул, тот прокатился по земле и вскочил. Рука дрожала, но он снова поднял револьвер.

Клинт бросился в атаку, но Попердели выстрелил. Один раз — в колено. Второй — в плечо. Третий — в сигару. Она взорвалась у него во рту.

БАХ!

Тот рухнул на землю. Тело неподвижно.

Попердели подошёл, целясь в грудь. Но Клинт не двигался.

— Неплохой ты был козёл, — выдохнул Попердели. — Но лишь я тот самый. Командир Отряда Зверски Ёбаных Легенд.

Он плюнул, убрал револьвер и отвернулся.

Сзади только треск огня, рев испуганных лошадей и небо, полное звезд. Попердели шёл куда-то, возможно в сторону уже известного ему городка, а возможно и куда-то ещё…

Попердели опустил кружку, обвёл всех взглядом, неторопливо откинулся на спинку стула и крякнул.

— Ну вот такая вот была история, — лениво заключил он, словно только что рассказал, как в магазин за молоком ходил, а не разнёс целую банду в клочья.

Повисла пауза. Евдоким первый моргнул, потом сглотнул, потом снова моргнул — кажется, он пытался осознать, что у человека напротив в глазах не было ни тени шутки.

— Ты... ты серьёзно это всё? — сдавленно спросил он.

— Абсолютно, — пожал плечами Попердели. — Хотя, может, пара деталей и подукрасилась с годами. Память — дама ветреная.

Аверин тихо хрюкнул — то ли от удивления, то ли от смеха. Калид скинул ногу на ногу, закусил губу, будто сдерживая какой-то комментарий. Саймон что-то шепнул себе под нос, но, судя по движению губ, это было слово «невозможно».

Дед Металлист меж тем шумно втянул воздух, поднялся с табурета и бухнулся кулаком по столу.

— Вот это я понимаю! Мужик! Герой! Не побоялся ни КОЗЛА этого, ни динамита! — Он вскинул палец, словно собирался начать тост, но Попердели лениво махнул рукой в сторону стены, где висела одна из гитар деда.

— Лучше не ораторствуй, Дед. Гитару возьми. Сыграй что-нибудь. Чтоб не про бандитов, не про динамит —а про душу, про дороги... ну, ты понял.

Дед метнулся к гитаре с видом старого барда, которому только и нужен повод. Снял он её бережно, словно щенка с полки, погладил гриф, тюкнул по корпусу. Струны отозвались сухим, но бодрым звуком. Он глянул на всех с ехидной усмешкой, сел, притопнул ногой, и заиграл.

Пальцы его побежали по грифу, и мелодия получилась такая — простая, но тёплая, будто тряпичный коврик в хибаре. Ноты будто запылились временем, но от того и звучали роднее.

Дед запел:

По дороге шёл я, да дорога вела,

Где кактус колючий, где душа обмела.

Где враг мой с кольтом, а друг — без лица,

Где дым вместо утра, и ночь без конца.

А сердце гремит, как старый патрон,

Да всё не стреляет, да всё держит фасон.

Я видел пески, я терял и мечтал,

Но себя, братцы, — я не предал.

Кто-то хмыкнул, кто-то вздохнул. Калид отвернулся, чтобы никто не заметил, как он вытер уголок глаза. Саймон закурил, будто вдруг стало невыносимо тихо. Аверин качал головой в такт, глядя в пустоту. Евдоким шепнул: «Надо бы записать».

Попердели сидел с закрытыми глазами и едва заметно улыбался.

Рассвет подкрался к городу незаметно. Серое, ленивое солнце ползло по крышам, будто не хотело торопиться. Дом Деда Металлиста постепенно заливался слабым светом.

Все уже разошлись. Кто-то ушёл спать к себе, кто-то же пошёл бродить по своим делам, кто-то просто исчез в утренней тишине. А Дед остался. Он сидел один за деревянным столом, склонившись над гитарой, перебирал струны. Музыка была простой — ни весёлой, ни грустной — как будто сам воздух подсказывал мелодию.

Пальцы бегали по грифу. Взгляд — рассеянный, будто он видел что-то далёкое, прошлое, утерянное.

Но вдруг... лицо его изменилось.

Нахмурился.

Губы дрогнули. Он попытался осторожно отложить гитару, но она выскользнула из рук и с глухим звуком шлёпнулась на пол. Дед вцепился в край стола, но пальцы ослабли. Он начал вставать — не вышло. Колени подкосились.

Он рухнул.

Лежал, прижимая руку к груди. Тяжело дышал. Раз, другой. Громко, хрипло, будто каждый вдох давался ему через боль и усилие. Лоб блестел от пота, губы побелели.

Прошло полторы минуты. Может, две. В комнате было тихо, слышалось только его дыхание — тяжёлое, как будто он дрался с невидимым врагом.

И вдруг... всё стихло.

Он замер. В глазах — что-то, что больше не отражает ни этого утра, ни этой комнаты, ни этой жизни, он почувствовал что-то, будто шепот: ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ!

Конец!

Спасибо за прочтение, я знаю, что эта часть получилась самой слабой из всех, но это лишь затишье перед бурей, следующая часть должна быть на голову выше всех предыдущих!